Тело, нарисованное ранами
Смотрите: все, что у нас есть — тело, и оно умирает. А пока оно живо — оно хочет быть понятым, увиденным, узнанным и признанным
Я люблю Шиле, что, вполне ожидаемо, так как я люблю и Климта. И кстати, если бы Шиле прожил дольше 28 лет, не известно, кто из них двоих был бы Климт.
Посмотрите на любую картину Шиле и в особенности на его автопортреты. Обнаженным он будто стоит перед зеркалом и говорит своему зрителю: «Ты ведь тоже знаешь, что носишь смерть под кожей. Что твое тело — не храм, а временное пристанище. Что твоя любовь, боль, тревога — всегда с тобой, они впечатаны в тебя». И говорит он это не словами, а через порванную линию, через хрупкие пальцы, через безучастный взгляд, который не отводит.
Смотрите на его портреты: он не рисует человека, он рассекает его, оставляя на бумаге след боли, страха, стыда. Его штрихи — это надрезы, его силуэты — шрамы, его обнаженность — не про плоть, а про трещину в существовании. Каждая фигура — как тело в момент вскрытия, не патологоанатомического, но экзистенциального: «Вот ты. Неукрашенный. Неоправданный. Незащищенный. Ты есть. Ты истекаешь собой».
Смотрите на линии, которыми написаны фигуры у Шиле. Это и не линии вовсе, а проволока и контур предельной уязвимости. Они как границы между внутренним и внешним, отделяют то, что есть плоть от того, что не есть тело. И это не те линии, которые показывают кожу, они формируют раны, очерченные чернилами. И раны эти словно показывают «вот здесь заканчивается оболочка, дальше — уже ничто».
Свое тело автопортретах он не предъявляет как объект любования, как героя или миф. Его тело — это данность, факт. Уязвимый, неотвратимо смертный, заостренный на грани боли, Шиле не эротизирует плоть, он не стремится ее украсить. Он смотрит на нее прямо и не лукавит.
Ведь наше тело и его смерть — две константы бытия, от них мы не можем уклониться. У Шиле эта мысль буквально проступает через краску, сквозь кожу его автопортретов. Он работает не с образом, а с зафиксированным фактом: «У меня есть тело — значит, я смертен. Я смертен — значит, мое тело уже начало свое движение к смерти». Да, тело, данное нам при рождении, является тем, что фактически проходит по жизни: через рост, половое созревание, старение, болезни. Шиле это знает — его тело на автопортретах как будто заранее изношено, в нем нет юности, только одна тревога. И он рисует его так, как будто тело – это и есть сам процесс умирания. Художник не ждет старости, чтобы начать доживать — он фиксирует тленность здесь и сейчас. И не отрицает смерть, он делает ее предметом наблюдения, а значит приручает ее.
И именно тело у Шиле – это место встречи с реальностью. Беспристрастной и безразличной ко всему, чем может гореть человек. Ты не можешь обмануть тело. Оно знает правду, даже если твое сознание от нее отмахивается. Через боль, влечение, усталость, возбуждение, болезни — тело всегда напоминает тебе, что ты живой, а раз так — это обязательно закончится. Шиле пристально смотрит в это знание, рисует себя как существо без защиты от смерти. И именно поэтому его обнаженность не эротична, а хрупка и трагична.
И в этом честность автора: он не тратит краску на иллюзию молодости, даже когда сам молод. Он не соблазняется молодостью, а скорее разоблачает ее. Ведь ему известно, что молодость тела — не триумф, а начало конца. Шиле, как будто зная, что умрет рано (а он и правда умер в 28), сознательно отказывается от мифа о расцвете. Я так и слышу, как он говорит:
«Не надо питать иллюзий. Тело — это не храм. Это сгоревшая часовня, в которой немного теплится жизнь. Но ты видишь, что крыша провалилась, а иконы обуглились. И все равно ты в ней — потому что другого тела у тебя нет».
Шиле не рисует страх, а признание и смирение без покорности. Он говорит: «Да, я понимаю, и все равно живу, и все равно смотрю». Это взгляд в зеркало, из которого не уходит тень смерти. И да, он будто бы знал. Интуитивно предвосхитил: трагичный уход жены, потерю ребенка и свою смерть в молодости. Он не просто чувствовал — он пророчествовал своим телом.
Мой личный отклик на его картины слишком глубокий, чтобы сдерживать. Мне больно смотреть на них, потому что с них вопиет правда, которую я знаю, но не всегда хочу признавать. Все, кто мне так дороги, все они однажды будут перечеркнуты. И не потому, что исчезнут они. А потому, что исчезну я. И у Шиле я вижу не эстетизацию смерти и угасания, а честный способ сказать: «все уже потеряно, но я успел полюбить».
«…но я успела полюбить…» — слабое утешение или даже способ как-то прикрыть этот ужас. Но на само деле, это скорее — признание, что никакого утешения нет.
И не будет.
Ты полюбила — и это сделало тебя уязвимой.
Именно потому, что ты полюбила, теперь тебе больно.
То, что ты успела полюбить, не спасает и не спасет тебя от боли.
Но, возможно, придает смысл боли.
Не избавление, а свидетельство: я жила по-настоящему.
Шиле — как раз из тех, кто не отвел глаза и свидетельствовал сам за себя. И писал свое тело, которое, на самом деле, не оболочка, а послание, адресованное смерти.