Голос без слов

Я люблю музыку Майкла Наймана. Вы могли слышать ее, например, в фильмах Питера Гринуэя.

И вот как все у Наймана устроено. Он не предлагает слушателю вовлекаться в его произведения, не играет с ним в диалог — он подчиняет. Ставит перед тобой музыкальную тему и говорит: «Сиди. Слушай». Его произведения — как железная дорога, по которой мчится состав, без остановок, развилок и поворотов. А ты — не машинист, не пассажир. Ты — шпала в этой конструкции. Шпала, которую переезжает поезд, когда он ломает воздух и, не останавливаясь, проезжает на всей скорости.

Найман использует повтор и нарастание. Простой, почти элементарный мотив он встраивает в ритмическую петлю, накручивает один виток за другим. Но по этим виткам нельзя вернуться к началу или пройти путь от начала до конца и получить разрядку. Его музыка — это движение без конца и, как следствие, без выдоха. Она доводит до катарсиса и оставляет тебя на этой высоте, но не дает спуститься. Это бесконечный крик, в котором каждый новый вдох не облегчает, а усиливает напряжение. В ней нет пространства для комфорта: она говорит с тобой, но не оставляет тебе права ответить. Просто ей не нужны твои ответы — ей нужно только подчинение.

Найман использует готовые музыкальные формы (иногда — даже барочную гармонию или структуру). И смело отрезает от них все лишнее, поступая как скульптор, который не добавляет, а отнимает. Так работает декомпозиция: музыка обнажается до схемы, скелета, до ритмической пульсации и сухой структуры. Но за этой сухостью — тишина, из которой рождается подлинное волнение. Финальная точка декомпозиции — это тишина, и она тоже звучит. Она остается в ушах и в голове, когда наймановскиц ритм обрывается. Финальные отзвуки не завершаются, а как бы рассеиваются в воздухе. Это почти театральный прием: музыка показала, как разваливается целое, и теперь ты остаешься наедине с его отсутствием.

Произведения Наймана — это не просто музыкальное сопровождение к фильму. Это отдельное смысловое пространство. Он не иллюстрирует видеоряд, а расширяет, модулирует, а порой даже противостоит ему. Его музыка — не способ дополнительно рассказать о фильме, а способ ввести слушателя в другое состояние. В отдельных фильмах Гринуэя музыка Наймана становится ритмом особого мира, движением времени, которое продолжается — несмотря на смерть, страсть, насилие. Она не подчеркивает чувства героев — напротив, часто равнодушна к ним. Это создает эффект отстраненности и одновременно глубокой тревоги: музыка как будто говорит — «Ничто не остановит течения, все подчинено внутреннему распаду».

В фильме «Пианино», к которому Найман написал великолепный саундтрек, музыка становится не просто сопровождением. Она — отдельный пласт повествования. Главная героиня, Ада, не говорит — и это не просто ее особенность. Это художественная метафора. Ада живет в мире, где у нее отняты все способы высказывания. Единственное, что у нее есть, — это пианино. Ее речь, ее дыхание и ее воля. Каждая музыкальная фраза — это реплика, адресованная миру. И именно музыка Наймана становится ее голосом. Так композитор дает речь женщине, которой ее не дали. И вся структура повторов, минималистичная декомпозиция — становятся языком эмоции, языком, который невозможно перевести.

И ее речь — неумолима. Как и сам Найман, Ада не стремится быть понятой. Она не объясняется. Она играет — и все. Эта музыка не просит жалости, не ищет слушателя. Она живет сама по себе и доступна всем, но слышна лишь тем, кто способен слышать. Это и есть абсолютная музыкальная речь: без слов, без просьб, без интонации утешения, без заискивания. Остается только правда, только боль, только страсть, которая ни во что не облекается.

В композициях, написанных для «Пианино», я не слышу музыку. Я слышу горло, разрывающееся от молчания. Я слышу человека, которому отказано в праве быть понятым словами, человека, который живет в чуждом мире — но все же находит путь к собственному звучанию. Хотя оно не дает утешения, не завершает, не снижает градус боли. Этот крик, благодаря конструкции музыки Наймана, становится дыханием — постоянным, невыносимым, необратимым.

И вот здесь — мой личный предел. Я понимаю, как трудно говорить о звуке словами. Слова — не звук. Слова — это смысл, который должен как-то воспроизвести вибрацию. Но я не знаю, достаточно ли слов, чтобы описать, что делает Найман. Его музыка — как взгляд в душу через ключицу. Ты видишь, как душа вгрызается в пространство, как ее невыразимость становится единственной формой бытия.

Немота Ады — это на самом деле ее выбор. Отказ говорить с миром на его языке. Ее пианино — это и речь, и дневник, и тело. А музыка — это и диалог с мужчиной, и тактильность, и утверждение: «Я есть». Когда она впервые играет — это нежность в теле. Когда ее пианино оставляют на берегу — это насилие. Когда она его возвращает — это власть, возвращенная себе. Когда она с Бейнсом — это чистая эротика, которой не нужны слова. Потому что язык без слов — мощнее любых слов. И хотя героиня молчит, ее голос звучит сильнее всех. Он бьет по сердцу, разрывает кожу музыкой — в каждом такте партитуры Наймана.

Все, что остается, — это восторг от слышания несказанной боли, этой музыки, которая стала воплощением души. Единственным способом быть. Единственным протестом. Единственным чувственным прикосновением к миру. Эта музыка — способ жить, когда говорить невозможно. И да — я слушаю это, и не могу выдохнуть эту историю души, которая кричит на своем языке — и все равно остается непонятой.