Dicke Bertha
— Хорошо. Давайте сначала, всё по порядку.
— Но ведь я вам уже рассказывала.
— Вы рассказывали не мне, а моему коллеге, тем более — не под запись. Вдруг вы вспомните что-нибудь новое?
— Понимаю. Тем не менее, это в ваших же, как обвиняемой, интересах.
— Как вы познакомились с потерпевшим?
— С Тор… Торстеном я знакома чуть больше полугода. Шесть месяцев и тринадцать дней, если быть точным. Мы познакомились в ночь перед Рождеством, на Weihnachtsmarkt во Франкфурте. В одной из палаток на Paulsplatz, прямо под памятником. Он продавал глинтвейн, и, когда никто не хотел покупать, он открывал крышку чана и выпускал горячий пар, чтобы запахло глинтвейном и люди его покупали. Я его сразу заметила. Его пальто в плечах было влажным от снега, и его щёки горели, а в волосах блестели снежинки. Я взяла стакан за 4.5€, с апельсиновой цедрой, и он спросил меня, где мои друзья, а я одна была. Мы разговорились, и я пила глинтвейн и болтала, а потом он позвал другого парня, в кепке, и попросил себя подменить, и мы пошли гулять и гуляли всю ночь и…
— Я поняла. Как вы могли бы характеризовать ваши отношения?
— О, очень хорошо! Мы не могли видеться часто, у меня учеба, он жил в другом городе, но мы никогда не ругались, и он ездил ко мне каждые выходные. А это пять часов дороги, между прочим, в одну сторону. Я его очень сильно любила. И он меня тоже.
— Знакомы ли вы его друзьями, знакомыми?
— Нет, не особенно. Только с родителями.
— …я не хотела знакомить его с другими девушками.
— Нет, доверяю. Просто, зачем?
— Хорошо. А вас он почему не знакомил?
— Не знаю. У него не очень много друзей. Мне это неинтересно, нам друг друга достаточно.
— Ясно. Во время ваших отношений, проявлял ли он признаки манипуляций, агрессии, абьюза?
— Вербального, психологического, финансового?
— Как обычно, машиной. Мы с Торстеном давно мечтали куда-то выбраться вместе. Его родители каждый год улетают в отпуск в Италию, в Сорренто. Или Салерно… Я не уверена. Сор… Сар…
— Да, Сорренто. Они владеют фермой, и за ней нужно присматривать. Торстен ездил туда каждый год, а в этот раз взял и меня.
— Какого числа вы приехали на ферму?
— Расскажите, что было в тот день, своими словами.
— Он забрал меня во Франкфурте, от общежития, и повез через Нюрнберг — долго, часов пять, без остановок. Я должна была познакомиться с его родителями. Я привезла им подарок, статуэтку Берты, свиньи…
— Да. Я написала это на боку ее, красной кисточкой. Я сама ее слепила, из глины, обожгла и покрасила. Я уже год член Töpferverein Frankfurt, франкфуртского гончарного клуба. Им так понравился подарок, они… они так благодарили меня…
— Спасибо… Это не простая свинья, она очень ценная и… большая. Она участвует во всяких конкурсах, выставках, «самая большая свинья», или самая красивая, или здоровая, точно не знаю… У нее много кубков, медалей всяких…
— «SchweinExpo 2023, первое место». «Выставка всеевропейского союза свиноводов 2021, почётная бронза».
— Да. Сперва я хотела слепить ей на шею медалек, золотых, с пятачком, но передумала. Вдруг они меня неправильно поймут.
— Хорошо. Итак, вы приехали, вручили подарок, что дальше?
— Мне показали ферму, и мы пошли ужинать в дом. Там все такое старое, очень красивое. Тарелки расписные, камин, шляпы на стенах… Его родители были со мною так ласковы… Они говорят немного на диалекте, но ведь это совершенно понятно. Я никогда до того не бывала в Баварии.
— Да, а вечером они уехали. У них был утренний рейс, из Нюрнберга. Торстен нарубил дров для камина, а я погладила платья и разобрала чемоданы, а потом мы пошли спать. У нас была близость.
— Принуждал ли он вас хотя бы раз за всё время на ферме? Или вообще, хоть когда-нибудь?
— Хорошо. Чем вы занимались в ту неделю?
— О, много чем! Он всё мне показывал, всё. Я никогда до того не бывала на ферме, ничего не знала. Торстен меня всему научил. Ну, женским делам, конечно, но на ферме мужчины и женщины, все работают — так заведено.
— Ну… с коровами, вот. У них на ферме трое коров и телёнок, маленький такой, бурый, и все коровки бурые. Их зовут Герда, Роза и Нэнси, а у телёнка имени еще нет. Их всех нужно доить дважды в день, в шесть и шесть строго. Как видите, на ферме надо рано вставать. И много трудиться.
— Да, но вначале у меня не получалось. Я неумеха. Я была с ней слишком груба.
— Да. Я сжимала, и ей было больно. Нужно было массировать, нежно, от корня к концу. Торстен сказал, что это как обращаться с мужчиной. А он у меня первый, и я… Видите ли…
— Торстен это умел, но ведь он вырос на ферме. Но и у меня потом получилось. Я сделала, как телята. И получилось.
— Ну да. Ведь и телята их не копытцами трогают. Я сделала так же, и у Герды сразу все потекло. Не сразу, но. И я поняла тогда, как нужно делать уже пальцами. И у меня все получилось.
— Торстен заставлял вас сосать вымя коровы? Губами?
— Он ничего меня не заставлял. Он учил. И я хотела.
— Да, как телята. Это совершенно естественно.
— …немного. Но если бы вы были там, вы бы поняли. Говорю же вам, я неумёха. Если бы вы меня захотели чему-нибудь научить, ловить преступников, там, например, или отчеты ваши писать, вы бы тоже хотя бы разик вышли из себя, потому что я не очень умная и у меня мало что получается.
— Расскажите, пожа… простите, что это? На коленке. Да. Что это?
— Это от пчел. Меня покусали. Немножко.
— Вас покусали пчелы с фермы? На ней, кажется, есть пасека?
— Да. Они на самом деле очень добрые, потому что домашние. Вот дикие пчелы злые, а домашние нет. Но я сама виновата. Я их напугала, и они меня чуть-чуть укусили.
— Ну, все началось с того, что мне на платье села пчела, и я испугалась и стала бежать и отмахиваться. Я их, пчел, очень, если честно, боюсь. А Торстен сказал, что бояться не надо, что пчелы кусают, только если напугаешь их малышей. Тогда они все сделают, чтобы защитить своих малышей, такие вот они храбрые. Нужно не бояться, и тогда они не укусят. И Торстен меня научил.
— Ага! Вы знаете, как? Вы полицейская, может, знаете. В психологии это называется «Экспозиционная терапия». Это когда ты набираешься смелости и смотришь страху genau в лицо. И твой мозг понимает, что опасности нет. И страх уходит.
— Я же сказала. Он мне помог взглянуть страху в лицо. Вернее, по-настоящему я никуда не глядела, потому что он мне глаза завязал, но это только в начале, потом он так не делал. Он намазал кожу мою, ну, руки там, ноги, лицо ещё, сиропом, глаза завязал и у улья поставил. Пчелы слетелись на сахар и ползали, но они не хотели меня кусать, а только съесть сахар. Я чувствовала их лапки и крошечные шершавые языки. Сначала мне было страшно, так страшно, что я не выдержала, и пчелы меня укусили. Но потом я привыкла и перестала бояться. И теперь я совсем не боюсь пчел!
— Руки, ноги, лицо? Где ещё? Не могли бы вы приподнять платье?
— Извините. Давайте я позову женщину-доктора, и она осмотрит вас приватно?
— Поймите, это важно для следствия…
— Оставьте меня в покое! Раздеваться я не буду! Я знаю свои права.
— Хорошо. Успокойтесь, пожалуйста. Я не хочу причинить вам вреда.
— Тогда не просите меня о таком.
— Я поняла. Эта терапия… сколько раз он делал это с вами?
— Я сама это делала. Я хотела.
— Ну, не знаю. Раз десять, пятнадцать. Это ведь всё не быстро случается.
— Ничего. Когда вас забрали, вы бормотали что-то про курицу?
— Я понимаю. Юридически эти слова ни к чему вас не обязывают, поскольку вы их произнесли до того, как полицейский зачитал вам ваши права. Они не могут и не будут использоваться против вас в суде. Тем не менее, что это?
— Мне тяжело об этом говорить.
— Хорошо. Торстен, и я, мы хотим жить ближе к земле. К старому, традиционному образу жизни. Но мне трудно, с непривычки. Ведь я всегда жила во Франкфурте. В пятницу, накануне… того, что случилось… Торстен попросил меня сварить курицу. У нас на ферме всё свое, натуральное, мы магазинное почти не покупаем. Только спички там, или соль, или бензин. А курица свежая — она ведь очень полезная. Торстен показал мне, как надо. Берешь левой за ножки, указательный между, крепко сжимаешь. Правой берешь за голову, крабиком. Вот так.
Анни сгибает указательный и средний пальцы, а под ними сгибает большой, как будто очень странным образом держит яйцо.
— Двумя пальцами за череп, а большим под клюв. И тянешь, резко. И скручиваешь. Раз — и все. Если сделать все быстро, курица ничего не почувствует.
— А я — не смогла. Да ещё и расплакалась. И мне стало стыдно.
— Нет. И не ругался. Он мне сказал, что если я не желаю, то он меня не держит и я могу идти спать. Мне надо было прям там пойти и курицу эту задушить, и тогда все было бы хорошо, но я струсила и убежала к Берте. В свинарник. И я сидела с ней рядом и плакала, и Берта меня утешала. Она смотрела на меня, одним глазом, такая она толстая, и мне становилось лучше. Я думала, что во всей Германии одна Берта меня понимает. Она тоже в душе неумёха, наверное, хотя она чемпионка и у нее много медалей.
— Я успокоилась, и мы пошли спать. Всё.
— Зачем вы это спрашиваете? Зачем вы его очерняете? Десятый раз уже. Нет, говорю же. Торстен никогда не поднимал на меня руку. Никогда.
— Хорошо. Это случилось в ночь с пятницы на субботу, да?
— Да. Только перед этим мне приснился сон. Можно, я его расскажу?
— Мне приснилось, что я проснулась в этой же спальне, на этой самой кровати. Только вокруг все было желтым и красным от пламени. Пожар! Я проснулась одна, и только внизу кто-то глухо стучал. Я побежала на первый этаж и увидела Торстена, ломающего дверь топором. Я подумала, что загорелся камин, который Торстен оставил на ночь, это безопасно, но тогда я об этом не знала. В этот момент Торстен пнул дверь, и она упала. Я подбежала к нему и спросила: почему ты меня не разбудил?! Но он в ответ просто крикнул мне иди!, схватил за локоть и вытолкнул из горящего дома. Он не хотел, чтобы со мною что-то случилось. Снаружи, вдали, мигала сине-красным полицейская машина, но сирены не было, и вообще сон был без звука. Хотя как бы я с ним говорила тогда?.. Не знаю, неважно. Так бывает во снах. И Торстен потащил меня к полицейской машине, которая, я знала, увезла бы нас в безопасность, но тут я почувствовала запах паленой шерсти и… и… бекона. И я поняла, что это Берта. Я хотела броситься к ней, но Торстен держал меня крепко, не выпуская. Он не хотел мной рисковать. А я извернулась, ударила его локтем в нос, вбежала в горящий свинарник и освободила ее, и у меня на пальцах слезла кожа от горячей щеколды, хотя во сне я ничего ими не чувствовала. И Берта выбежала и повалила меня на спину, и я видела, как балка, скрипя, отгорает и падает, и в этот момент я проснулась.
— Этот сон что-то значит для вас?
— Да. Я выпустила Берту, потому что мне ее было жалко. И умерла. И это плохо, потому что я человек, а она просто свинья, хоть у нее много медалей и кубков и ее больше людей на земле знает, наверное, чем меня. Мне нужно было спасти себя, ради Торстена. Что бы с ним стало? Я думаю, этот сон мне сказал, что мне не надо идти на поводу своих эмоций. Иначе произойдет катастрофа.
— …хорошо. Расскажите, пожалуйста, что было дальше. По порядку. Вы проснулись.
— Я проснулась, да, и мне захотелось в туалет. Но я вспомнила, как совсем недавно проснулась во сне и подумала: может, я и сейчас сплю? Может, это один из тех снов, в которых ты писаешь в туалет, а потом просыпаешься в мокрой кровати? Но на лестнице я поняла, что это не сон. Всё было так… реально. Я поняла, что могу вспомнить свое прошлое, а значит это не сон, потому что во сне я никогда не вспоминаю о прошлом, сон всегда в настоящем. Я захотела подышать свежим воздухом, и на крыльце я увидела звёзды, такие большие и яркие, их никогда не бывает во Франкфурте. Мне захотелось зайти к Берте, глянуть, как она поживает, и я подобрала ночнушку и пошла в свинарник, и оставила дверь открытой, чтоб свет не включать. И Берта, проснувшись на шум, увидела меня, вытянула лапки и хрюкнула. Она была такой красивой в свете луны. И вдруг мне стало так жалко, так жалко, что она лежит здесь всю ночь одна, что я ступила прямо в свинарник, встала на колено и легла на сено, рядом с Бертой. У нее было, на самом деле, чисто, и очень тепло. Но я лежала, обнимала её и плакала, потому что знала уже. Я уже знала. Там был топор, которым Торстен рубил дрова, он всегда там лежит. И я лежала, смотрела на топор и плакала. Мне не хотелось вставать. Мне хотелось еще немножечко побыть с Бертой. Но когда-то вставать было надо. И я встала, взяла топор и ударила им Берту. И топор застрял в Берте и она очень громко заверещала и бросилась прочь из свинарника. И меня всю, руки, ночнушку, лицо забрызгало кровью, и от моих рук шел красный пар. И Берта сбила меня с ног, и я лежала и видела деревянные балки амбара, но потом быстро встала и побежала за ней, и Берта бегала по двору кругами, во все врезаясь, потому что там везде забор или деревья или кусты. И я подбежала к ней, а она бросилась ко мне, как будто ждала от меня помощи, а я отпрыгнула, и она забегала вокруг меня, все медленнее и медленнее и как будто пьяная. И когда она оказалась совсем рядом я выхватила топор и ударила ее еще раз, и в этот раз топор остался в моих руках. И Берта очень громко всхрапнула и побежала и через несколько шагов свалилась на землю. У нее кровь шла из пятачка двумя струйками. А потом выбежал Торстен, увидел меня, испугался и убежал, хотя я выронила топор и только стояла и думала, сон это или не сон. Я думала, он сейчас вернется. Я думала, он поймет. Но Торстен не пришел. И я подошла к Берте, легла и обняла ее. Она была ещё теплой. А потом приехала полиция. Прямо как в моем сне. Только машин было больше.