Тимур Муцураев: победившее чувство
Отчего же они — молодые, крикливые, разбросанные по всей России, ничего не зная ни о Чечне, ни о чеченском конфликте и уж тем более не симпатизируя ни кавказскому сепаратизму, ни мировому джихаду — отчего же они, романтично настроенные подростки, годы за годом льют над его песнями столько слёз?
Сердца их не лгут. Муцураев так трогает нас потому, что пробуждает те чувства, которым мы давно разучились. Патриотизм со времен Льва Толстого не вызывает в нас ничего, кроме насмешки, и если последние годы мы увлеклись, патриотизм наш от ненависти, не от любви. Смешно, нелепо, натужно, а главное — насквозь искусственно звучат псевдофольк «ой-ли лю-ли», косоворотки, портреты царя и прочий косплей посетителей лавки Листва, не говоря уж об одежде с гос. символами, веры, синкретичной, как у вуду-христиан Африки, отплясывающих казаках, празднике огурца и всей той каши-малаши, любимой людьми попроще. Дело не в символе, а в том, что он означает, и в нашем, русском, случае под ним не скрывается ничего — ни Путин, ни Дугин, ни даже Просвирнин не верят в отечество так, как в него верят чеченцы. Наше бремя — цинизм, он вшит в наши гены, и современный интеллигентский наш патриотизм — не более, чем попытка нащупать в беспросветной георге-ивановской бездне новые-старые "смыслы", оправдывающие, как средство от страха, беспредел одуревших начальников.
Нечто до боли похожее есть в украинцах, нации, до боли похожей на нашу. Я салютую украинцам за их ненависть, язвительную, всеобъемлющую, но на одной злобе к старшему брату далеко не уедешь. Ведь они так же, как мы, не доверяют правительству, так же смеются над православием, над вышиванками, неотличимыми от косовороток не только деталями кроя, но и тем, что они символизируют. Оттого за три года войны Украина не произвела ничего, кроме пугающей своей омерзительностью «Ванька-встанька що таке, приготуй собі пакет» — ненависть, да, и какая, а вот всё остальное…
Всё дело в чувстве, в конце концов. Чувства Тимура Муцураева к Чеченской Республике Ичкерия невозможно ни подделать, ни описать. Одно из самых волнительных их проявлений — в переведённом с чеченского гимне непризнанной ЧРИ:
(Песня, заметьте, на русском, и сколь же много это говорит — легко ли сегодня представить украинского солдата, переложившего гимн Украины на русский язык?)
В ту ночь, когда рождались волки
Под предрассветный львиный рёв
Мы в этот мир, что к нам суров
И мрак затопит светлый край наш
То вражью тьму развеет в клочья
Своих клинков, в бою свистящих!
Пусть мир взорвётся словно порох
Пусть мир взорвётся словно порох
Мы в этот мир, что к нам суров
В ту ночь, когда рождались волки...
Слушая Муцураева, хочется избавиться от всей фальши, смыть её, налипшую, со своего тела, как вредную и ненужную грязь. Муцураев не пытается оригинальничать, его не интересует всё то, что обычно так занимает умы людей искусства и чего, по-хорошему, нужно стыдиться. В рамках строфы Муцураев порой произносит фразы то трогательные, то самые плоские. Муцураев вкладывает в песнь всё свое чувство — горькое ли, пламенное ли, наивное — и магнитуда его такова, что песнь, его, чувства, медиум и отражение, пробирает нас до самых глубин. Какая разница, что для передачи его Муцураев подчас использует обороты в духе «в жизни лучшие мгновенья всем нам подарил»? Тем, для кого он поёт, это неважно.
Зато когда он поёт нечто особенное, эффект этого — десятикратен, потому что мы знаем, что то — не придурь артиста, не плод словесных ухищрений, а спонтанная репрезентация того, что существует, пусть даже в рамках отдельно взятого сердца. "Ютясь в зобу у райской птицы" мог бы написать и Гребенщиков, но как по-иному это бы звучало тогда!
Будучи до последнего волоска бороды человеком искусства, Муцураев не сделал искусство карьерой. В Чечне есть вещи поважнее. В этом смысле он приближается к поэтам древности, скальдам (схожесть чеченцев и викингов на этом не исчерпывается).
Дело не в том, что он — Муцураев, а в том, что чеченец. Нигде, кроме Чечни, таких песен быть не могло, ничего, кроме чеченских войн, их не могло породить. Но — догони федеральская пуля поэта (Муцураев служил в батальоне «Борз», по-чеченски «Волк», одном из самих грозных во всей Ичкерии, и был тяжело ранен под Сержень-Юртом), во всей Чечне не нашлось бы того, кто б смог передать всю страсть и трагедию этой сложной и гордой республики. Все остальные были бы слишком заняты войной.
Музыка Муцураева вечна, подобно Всевышнему, и одновременно предельно укоренена, неотъемлема от земли и от времени. Реальность вдыхает смысл в его строки, но если бы он их не спел, нечто очень важное о чеченском конфликте безвозвратно бы кануло в темные воды времени. Не был бы понят, не мозгом, но сердцем, конфликт — нельзя, как, скажем, Политковская, чье место на небесах определено давно и заслуженно, побывать в Чечне и вынести из неё лишь похищения, земляные зинданы и (нечеловеческие) страдания гражданских. Всё это было, но было и много другого. Ту же претензию хочется высказать и к сегодняшнему искусству об украинской войне — те, кто кто от неё пострадал и бежал, не могут выдавить ничего, кроме очередной слёзовыжималки о ракете, взорвавшей маму сиротки, которую добрые люди вывозят в Германию. С другой, Z-стороны — те же сиротки, только под флагом Славянска и Донбасса, либо, если за дело взялся солдат, нелепые закосы под Селина и Юнгера, бессильные сбросить с себя уголовную патину. Быть может, где-то в окопах, стеклянных офисах Москва-сити и киевских бомбоубежищах пишутся тексты верные и честные, но вот уж три года, а их всё нет, всё нет.
Говоря о Чечне, нельзя не сказать об исламе, а говоря об исламе, нельзя умолчать о джихаде. Отсюда рождаются вещи неповторимые, как главный образ песни "Эй, шахид!". В европейском искусстве терроризм почти не описан, об этой теме трудно мыслить свободно, на ум приходит разве что Уэльбек, но и он смотрит на террор как жертва, как взгляд на него с европейской стороны. Личность, мотивация, мысли шахида никогда не воспринимаются всерьез. Когда же мы слышим строки «Эй, шахид / Твой священный, чистый лик / Вдруг улыбка озарит / Что в тот миг / увидел ты?», очевидным становится, что нарисованный нами портрет бородатого террориста недалеко ушёл в карикатурности от худших шаржей Шарли Эбдо. Террористы-смертники Сорбонн не кончали (хоть, я уверен, найдутся средь них и такие), но это не значит, что в их сердцах не случались сложнейшие душевные процессы — а чувства человека, идущего на смерть, всегда были предметом искусства. Муцураев приоткрывает нам щёлочку в мир, которого мы не знаем, боимся и ненавидим, и сам факт того, что возможен взгляд с другой стороны, заставляет наши сердца трепетать.
Говорить об этом всём можно долго. Я не затронул его биографии, не провёл лит. анализа над его песнями, хотя эта работа нужна и полезна (С зелёным знаменем Ислама / Пройдемся мы по всей земле — замени знамя на красное, и послышится нечто очень знакомое, а тема влияния сов. идеологии на ЧРИ начнётся с искренне верящего в социализм генерала-майора авиации СССР Джохара Дудаева). Не говорил я в принципе о Кавказе, о его войнах, Пушкине, Лермонтове, Хаджи-Мурате.
Всё это важно и нужно, но мне бы хотелось сказать о другом. О чувстве — грозном, всепобеждающем, преодолевшим и плоский язык, и простые мелодии. Чувстве, в котором есть и героизм, и отвага, и плач, и удивительная сопричастность другой стороне, знакомая лишь тем, кто и сам сжимал меч. Когда мы, глухие от взрывов и выстрелов, вдруг натыкаемся хоть бы на искорку этого чувства, оно пронизывает нас насквозь, как тот видос с украинским солдатом, благодарящим якута, заколовшего его в ближнем бою.
«Ты был лучшим бойцом в мире. Подожди. Дай я умру. Дай я спокойно уйду». Муцураев создал нечто совсем непохожее на всё то, что мы привыкли считать искусством, и одновременно указывающее на то, каким искусство быть должно. Ибо искусство — не соревнование в вычурности. Песни Муцураева взяли из влажного воздуха Терека несколько очень особенных чувств — и поднесли их нам, и вдохнули их в наши сердца, увековечив тем самым не только их самих, но и тех людей, что их переживали. Ветры Поэзии вошли в почву Истории, лишив первую произвольности, вторую бессмысленности.
Теперь мы знаем сердцами, что это — было, и было это — так.
Одна из самых известных песен Муцураева посвящена конкретному историческому моменту: Новогоднему штурму.
31 декабря 1994 года. Новый год. Три года назад развалился СССР, и, пока в России царит суматоха и гиперинфляция, бывшие республики спешно расхватывают куски независимости.
Кому-то, как странам Балтики, это удаётся — кому-то нет. Чечня, в лице президента Джохара Дудаева, хочет её очень сильно, однако Ельцин, несмотря на провозглашённый принцип «Берите столько суверенитета, сколько можете проглотить», Чечне в независимости отказывает (по целому ряду причин, среди которых: %, §, чеченская &, угроза * и даже @).
Наконец Москва, худо-бедно разобравшись со внутренними проблемами, вынимает из-под полы чеченский вопрос. После неудачной попытки свергнуть Дудаева руками самих же чеченцев (сепаратистов поддерживают далеко не все), Ельцин, подвергнув Грозный неделе жестокой бомбёжки, отправляет на штурм непокорной столицы контингент из 15 тыс. солдат с сотнями единиц вертолётов, танков и артиллерии.
Теперь представьте: вы — солдат. Вам 19 или 20 лет, вы из Ростова, или Волгограда, или Краснодара, и — то ли потому, что у ваших родителей не нашлось ни денег, ни связей вас отмазать, то ли вам просто не повезло, но угодили вы на срочную службу (50-70% личного состава Объединенной Группировки Войск, армии РФ в Чечне, составляли именно срочники). От призыва и до отправки вы занимаетесь обычной армейской бестолковщиной, детали которой известны столь широко, что проговаривания не требуют (разве что стоит отметить, что неотъемлемая дедовщина на юге России отягощена сбившимися в этно-группировки кавказцами). И вот вас спешно распихивают по Уралам и — поехали!
Что? Как? Куда? Неизвестно. Кому-то говорят, что на учения, большинству не говорят ничего. Но вы — не дурак, и догадываетесь. Везут вас в Чечню.
Нехорошие новости. Тем более, по слухам и опыту вы понимаете, что состояние российской армии крайне плачевное. Вы часто думаете о судьбе непосредственного начальства: офицерах, полковниках, лейтенантах. Вы-то в армии случайно, а вот они посвятили ей жизнь, и советская система, быть может, и имела свои недостатки, но дала им квартиру, машину, образование, положение в обществе, работу и стабильную зарплату. А теперь всё это — пшик: в результате «шоковой терапии» цены взлетели в десятки, а то и сотни раз, а зарплата низшего командования не то что не увеличилась вровь, но задерживается или не платится вообще. Все как один страшилки марксистско-ленинской литературы вдруг оживают пред их испуганными глазами: гиперинфляция, криминал, олигархат, распродающий за бесценок богатства Родины…
Выжить помогает коррупция. В попытках прокормить себя и семью, начальство массово распродаёт на черном рынке военное барахло — славянскому криминалу, сепаратистам, талибам… Так делают все. Солярка из баков откачивается и разбодяживается водой. Патроны, оружие, техника, танки уходят на сторону, всё гнилое и ржавое — оставляется на складах. Солдаты, вместо того чтоб служить, красят траву и стучат молотками по крыльцам дач генералов. Иллюзий по поводу боеспособности армии у вас нет.
(Нет их и у генерала Эдуарда Аркадьевича Воробьёва, кому командование поручило вести штурм на Грозный. Проведя негласный осмотр за несколько дней до вторжения, генерал установил, что воевать в таком состоянии — преступление против собственных войск, и штурм вести отказался. Человека, 38 лет жизни отдавшего Советской Армии, заменили не задающим вопросов Квашининым, а с ним и львиную часть командования, лояльных старому генералу. Как следствие, за два дня до штурма столь критичные в армии межличностные связи были разорваны, и дыры заполнила нехорошая атмосфера подозрительности и конкуренции).
Вы — в составе 131-й майкопской мотострелковой бригады. Краснощёкий президент велеречиво вещает с экранов, что шайка в триста бандитов кинется врассыпную от одного только духа российских танков, артиллерии и БТРов. Вы — в машине, большой, бронированной, за пулемётом, скажем — и вас это успокаивает.
План начальства таков: разделив силы наступления на 4 группы, в 24 часа окружить Грозный и захватить Президентский дворец одним яростным махом. Далее армию выведут, а контроль над республикой переложат на плечи МВД и ОМОНа, задержащегося в республике до полного восстановления конституционного порядка.
Первая часть плана, добраться до Грозного, из-за случайного и бессистемного сопротивления местных затягивается, но, спасибо богу и артиллерии, кое-как вы всё-таки добираетесь. По пути, подавившись бодяженой соляркой, глохнет каждая пятая из машин, и вы прицепами тащите их за собой. Дети швыряют в ваши танки камни, взрослые плюют, отворачиваются и мрачно переговариваются на чеченском, и вы понимаете, что перемещения ваших колонн сливаются штабу врага чуть ли не в режиме реального времени.
В 10 утра вы въезжаете в Грозный. Сперва вас размещают на окраине, но после внезапно снимают и без всяких объяснений приказывают занять привокзальную площадь, в центре, у Президентского дворца.
Как обстоят дела у остальных трёх группировок, вы не знаете. Не знает вообще никто ничего, и в первую очередь — командование. Царят полнейшие неразбериха и хаос. Начальство из штаба в Моздоке беспрестанно погоняет вас фразами в духе «чё топчитесь, все уже там».
Повинуясь приказу, вы едете в центр. На удивление, особого сопротивления вы не встречаете — да, тут и там слышны гулкие автоматные трели, названия улиц все скручены, оставив на стенах бледные прямоугольники, а дороги то и дело блокированы подозрительно наваленной мебелью вместе с остовами сгоревших гражданских автомобилей — но, кроме того, все спокойно. Колонна медленно едет по испещрённому бомбардировками городу. На вокзале всё тихо: ни выстрелов, ни голосов, ни даже лая собак. Бригада занимает оборонительную позицию.
Так проходят несколько странных часов. Вы вылезаете на крышу БТРа и курите сигарету, наблюдая закат. Вдали, на окраинах, мерцают тревожные вспышки и жёлтые всполохи. По телевизору объявляют, что Грозный взят без боя.
В вас закрадывается нехорошее чувство.
В 15:00, когда уж темнеет, по-зимнему рано и мрачно, и дым сигареты из вашего рта густеет от пара дыхания, сотни сепаратистов, в подвалах и на чердаках, там, куда не достать пушкам ваших танков, вооруженные снайперками, РПГ, автоматами, пару часов уж наблюдая ваши нервные лица в прицел, слева, спереди, сзади, сверху и снизу, с воинственным возгласом «Аллаху Акбар!» открывают по вам огонь.
Первыми взрываются голова и хвост «свечки», вашей колонны. Землю под вами взрывают пулемётные пули, по позициям вашим бьёт артиллерия, миномёты, врытые в землю танки стреляют по вам. Из-за горящей средь дороги техники колонна ваша не может ни проехать, ни развернуться. Вы иммобилизованы.
Паникуя, ваши сослуживцы выкарабкиваются из горящих машин для того только, чтобы споткнуться чрез пару шагов о пулю чеченского снайпера. В ужасе вы вцепляетесь в пулемет и начинаете наугад поливать огнём окна ближайших зданий. Никаких приборов ночного видения у вас, конечно, нет, и горячие вспышки выстрелов освещают лишь посеревшие лица опрокинутых на спину мёртвых товарищей. Каких там, впрочем, товарищей — и с теми, кто с вами в одном БТРе, вы знакомы не больше недели. В сущности, они вам так же чужи, как чеченцы.
(Ещё несколько месяцев, пока трупы русских солдат будут лежать на улицах Грозного, оголодавшие бродячие псы будут есть их тела, обглодав до костей.)
Пулемёт, перегревшись, заклинивает, и БТР ваш, буксуя, пытается выехать из этого ада. Крики, шум, выстрелы, взрывы. Небо заволокли чёрные дымы пожаров. Чудом свернув на одну из засыпанных щебенью улиц, вы запрашиваете командира по рации, но вам просто никто не отвечает.
Вдруг где-то очень близко случается взрыв, и вас бросает затылком на железную стенку бронетранспортёра. Водитель мёртв. Горькое пламя жгёт брови ваши и усики не по уставу выбритой верхней губы. Еле-еле вы выкарабкиваетесь из горящей машины и, кашляя кровью, ползёте к обочине. Обрывком гаснущего сознания вы понимаете, что живы лишь потому, что чеченский снайпер где-то вверху хочет убить не только вас, но и того, кто придёт вас забирать.
Но не приходит никто. Вас присыпает стеклом и осколками, и последнее, что вы видите — полыхающий БТР и фигуры бегущих мимо солдат на фоне чёрного, как дуло автомата, неба Грозного.
Не живым, так хоть мёртвым, но меня забери
Мама, я сгорел, и голодные псы
Растерзав моё тело, набьют свои животы
Здесь вроде ночь, но здесь светлей чем днём
Здесь горы трупов, здесь мёртвый на мёртвом,
А смерть таится за каждым углом
О боже правый, да это ж наши танки,
Их триста, все побиты и горят.
Подняв глаза, я вижу надпись на крыше:
«Эй, ребята, добро пожаловать в ад!»
Ну что же ты, царица войск, пехота,
В надежде как сберечь бы животы,
А моджахеды с криком «славная охота»
Дают понять, что здесь охотники не мы
Комбат в испуг: «а ну вставай, салага
Открой глаза, ну что ты так дрожишь?
Скорей очнись и вперёд, в атаку»
«Побойся бога, сжалься, командир»
Не живым, так хоть мёртвым, но меня забери
Мама, я сгорел, и голодные псы
Растерзав моё тело, набьют свои животы
Прицел ноль восемь, не выключай мотора
Но не уверен, что он поможет нам
Со всех сторон ведь бьют с гранатомётов
Нас заставляя в страхе умирать
Ну посмотри — ведь даже самолёты
Не могут их заставить замолчать
Мама, приезжай, ты меня забери
Не живым, так хоть мёртвым, но меня забери