В защиту обыденности

(Читая роман «Лимонов» страстно любимого мною француза Эммануэля Каррера), столкнулся с неожиданным чувством, сперва не влезавшим в слова, а проявившимся в блеклом ощущении не-восторженности, списываемом мною на то, что в общих чертах биография Лимонова уже была мне известна. Я ее ждал, эту восторженность — ее я испытывал от каждой прочитанной книги Каррера, и особенно от его биографий, из которых на русский переведено две — Лимонова и Дика. Но понял, в чем дело, я только полкниги спустя.

Дело в том, что то, что должно было меня вставлять, меня не вставляло.

Тут следует небольшое лирическое отступление. В одной из пекарен около места моей жизни работает итальянец (лет сорок, короткая стрижка, седые волосы). Он спросил меня, откуда я, я сказал «из России», и он очень обрадовался и принялся, щелкая пальцами (как делает он, я заметил, только в моменты большого возбуждения, подобно украинцам, стесняющимся своего «шоканья»), рассказывать, что очень любит русскую культуру и особенно этого, щелк, щелк, Limonoff, ударение на первый слог. Конечно, конечно, Лимонова знаю, ответил я, и он сказал, что читал его биографию — «Какая жизнь!» — Французского писателя, этого… — Эммануэля Каррера? — выпалил я. «Да!» — сказал итальянец, и тут уже пришел в восторг я, потому что до сего дня только советовал всем знакомым книги Каррера, но еще ни разу не встречал кого-нибудь, кто их читал, let alone был бы таким же фанатом, как я. Ну все, ты мне друг — сказал итальянец, и мы стукнулись кулаками, и жизнь продолжилась.

Впервые текст авторства Каррера я прочитал ровно десять лет назад, в журнале «Опустошитель», и он тогда сильно меня поразил — своей сентиментальностью, настоящей сентиментальностью, без тех вещей, которые обычно ассоциируются с этим словом, над которыми принято улыбаться. Я запомнил его имя, но долгое время после этого ничего у него не читал, а недавно, год или два назад, вдруг вспомнил и принялся читать все, одну за другой.

Подростковые впечатления меня не обманули; открыв книжку «Зимний лагерь», с первой же страницы меня уколола та самая сентиментальность:

Еще долго потом, до самого сегодняшнего дня, Николя старался вспомнить последние слова, которые сказал ему отец. Он попрощался с Николя в дверях шале, повторив указание быть благоразумным, но Николя так стеснялся присутствия отца и с таким нетерпением ждал его ухода, что не слышал этих слов. Он сердился на отца за приезд сюда, за то, что тот притягивал к себе взгляды, которые казались Николя насмешливыми, и, наклонив голову, увернулся от прощального поцелуя. В домашней обстановке после подобной выходки не обошлось бы без упреков, но Николя знал, что здесь, на людях, отец на это не пойдет.

Немного раньше, в машине, они, конечно, разговаривали. Николя, сидевший сзади, думал, что отец плохо слышит его из-за шума вентилятора, включенного до отказа, чтобы высохли запотевшие стекла. Его беспокоило, попадется ли им по дороге бензоколонка компании Шелл. В ту зиму он ни за что на свете не согласился бы на заправку в другом месте, потому что на станциях Шелл давали купоны, в обмен на которые можно было получить пластмассового человечка, его верхняя часть открывалась, как крышка коробки, и тогда был виден скелет и внутренние органы: их можно было вытаскивать, снова вставлять на место, изучая таким образом анатомию человеческого тела. Прошлым летом на автостанциях компании «Фина» давали надувные матрасы и лодки. Другие компании предлагали иллюстрированные журналы, у Николя был их полный комплект. По крайней мере с этим ему повезло, и все благодаря профессии отца, который постоянно был в разъездах и заправлял машину один раз в два-три дня. Перед каждой поездкой Николя просил показать на карте маршрут, высчитывал километры и переводил их в количество купонов, которые потом складывал в сейф, величиной с коробку из-под сигар; шифр сейфа знал только он один. Этот сейф ему подарили на Рождество родители («Для твоих личных секретов», — сказал тогда отец), и Николя непременно захотел взять его с собой. В дороге ему хотелось пересчитать свои купоны и вычислить, сколько их еще не хватает, но сумка была в багажнике, а отец не хотел останавливаться, чтобы достать ее: надо было набраться терпения и ждать. Дело кончилось тем, что до самого шале они так и не встретили ни одной бензоколонки Шелл и так ни разу и не остановились. Видя разочарование Николя, отец пообещал, что до конца зимнего лагеря будет ездить столько, сколько нужно, чтобы заполучить анатомический муляж. И если Николя доверит ему купоны, то, вернувшись из лагеря, увидит, что человечек уже дожидается его дома.

За год с небольшим я прочитал все книги Каррера (их немного), и осталась только одна, «Лимонов», которая так поразила итальянского пекаря в чужой, как и я, стране. В следующий мой визит в русский эмигрантский книжный я купил эту книгу и взялся за чтение.

И странице к двухсотой понял, что я о нем думаю.

В смысле, о Лимонове. Всю свою жизнь Лимонов стремился «прожить интересно». «Жить по-большому», написал бы я, если бы любил разбрасываться именами, не зная их смысла, но так как книгу Маслаева я не читал, то и говорить так не буду, потому что не могу поручиться, что Маслаев подразумевал под этими словами то, что понимаю я. Так и закрепилась за Лимоновым слава «жившего интересно» — «может, не Достоевский, но какая жизнь!» — говорил итальянец в кафе; «может, и неудачник, но ведь как жил!» — написано на блёрбе книги. При этом никто, ни одна живая душа не оспаривает ни саму эту репутацию, ни абсолютную ценность заявленного тезиса, мотто. Знаете ли вы кого-нибудь, кто не любил бы Лимонова? Не за его occasional сталинские или Z- тейки, а за саму его личность, за то, кем он был? Знаете ли кого-нибудь, кто всерьез оспаривал бы романтику «с размахом прожитой жизни»? И я не знаю.

И сам я всегда принимал обе этих идеи без тени сомнения. Когда умер Лимонов, я плакал — я хорошо помню этот день, была осень 20-го года, и мне казалось, что ушло что-то важное, часть живой жизни стала историей. Это, конечно, было правдой. Помню паблик «Умер ли сегодня Лимонов?», еще ВКонтакте, админы которого вместо того, чтобы после череды «Нет» сказать суровое «Да», накатали сопливый пост на несколько абзацев, за что их критиковали в комментах в первую очередь поклонники Лимонова — Дед первый бы не одобрил этого, говорили они. Помню, что рэпер Хаски ездил с ним куда-то в последние годы жизни, может, на Донбасс, может, еще куда; помню, как перед смертью Лимонов полюбил термин «еврофашизм» — фашистской ему казалась хорошая и чистая европейская больница, в которой он лечился.

И все же обе этих мысли при ближайшем рассмотрении рассыпаются в прах. Лимонов позиционировал себя как плейбоя, но сексуального опыта у него было немного — с первой женой, Анной, «некрасивой и толстой женщиной», что Лимонов не устает подчеркивать в мемуарах (источника искать не буду, и вообще-то это говорит Каррер, но Лимонов сто процентов если не говорил так, то считал, а скорее всего писал в одной из своих многочисленных книг много лет спустя), он тем не менее провел вместе семь лет, не изменяя. Со второй, Еленой Щаповой, какой-то, по его словам, фантастической красавицей (я смотрел фотки, не впечатляет), он уехал в Нью-Йорк и расстался через несколько лет (тут ему уже тридцать), чтобы связаться со стремной и грубой служанкой Дженни и пробыть с ней лет так восемь. С третьей, Натальей Медведевой, он будет вместе аж до 1995 года, когда ему будет уже 52. В итоге — четыре женщины за 52 года.

Как-то не впечатляет. Я не осуждаю людей за моногамию, ни в коем случае, но если заявляешь — соответствуй. Если любовницы и были, от «плейбоя» ждешь подробных описаний своих похождений, как он влюбился, бросился к одной, порвал с ней, бросился обратно к другой и т. д и т. п., но их нет — все эти переживания в «Книге воды» можно найти в отношении его легальных женщин, и трудно представить, что Лимонов хранил бы секреты в шестидесяти с чем-то летнем возрасте, сидя в тюрьме, когда половина (то есть две) из его женщин уже были мертвы.

Политические взгляды Лимонова, что называется, non-existent. Их нет. Живя в совке, он высмеивал совок. Переехав в Париж, начал его восхвалять, восхищаясь самым кондовым сталинизмом в пику богатым тупым европейцам, которых это шокировало. Лимонов постоянно пишет о «революции» и «ненавидит капитализм», при этом стремится к деньгам, статусу и роскоши с рвением, которого не найдешь и у Моргеншнтерна. Вернувшись в Россию, он заимствует для своей партии нацистскую эстетику, хотя по-настоящему не верит ни в коммунизм, ни в капитализм, ни в фашизм. Да и в революцию тоже.

Почему-то, когда говорят о Лимонове, эта переменчивость и типичный русский цинизм изображается чем-то чуть ли не героическим. Но когда то же демонстрирует пропагандист Соловьев, его осуждают. Хотя цель у них обоих одинакова, только Соловьев, думаю, перетрахал раз в десять больше женщин всех внешностей и возрастов, вплоть до маленьких девочек, мальчиков или домашних животных, если те ему нравятся. Думаю, сексуальная жизнь Владимира Соловьева по-настоящему крейзи, как и у других сильных мира сего, что на вилле в Сочи, что на острове Эпштейна. Почему это не считается «жить по-большому»?

Почему-то Лимонову не то, что прощают, а ставят в заслугу, даже в святость грехи, которые не простили б другим. Посредственный художник? Ни во что не верит? Завистлив? Обманщик? Помешан на собственном имидже, на славе? Лимонов открыто пишет, что без славы все неинтересно, все бессмысленно — литература, политика, война («не хочу умереть неизвестным солдатом!»), все его похождения. Все это делалось исключительно для того, чтобы потом рассказать миру, чтоб все им восхищались. И это сработало, безотказно.

Тема войны стоит отдельного разговора. Когда Адольф Гитлер объявлял близкому кругу, что скоро начнет мировую войну, на возражения он отвечал: «мне уже 55, я не могу больше ждать». Но для Гитлера эта война была центром всей жизни, его идей и политики, он готовился к ней с 1924-го, когда писал в тюрьме «Майн Кампф», а вообще-то гораздо раньше. Лимонов же в 50-летнем возрасте отправился в Сараево потому что, во-первых, «мне уже 50, а я не был на войне, на которой настоящий мужчина должен побывать хоть раз», а во-вторых, чтобы быть круче своего отца, который, хоть и был чекистом, но на войне не бывал. Когда шестую армию, основные силы Гитлера, закрыли в котел и практически уничтожили в Сталинграде, когда Германия теряла страну за страной, Гитлер, в депрессии, приватно говорил, что, наверное, никакие мы не уберменши, раз нас разносят эти славяне. И это Гитлер! Приехав на Балканы, Лимонов понял сразу, что в этой запутанной войне нет агрессоров и жертв, что и сербы, и хорваты занимались этническими чистками, изнасилованиями и бандитизмом и просто резали друг другу головы. Но он выбрал сторону сербов — потому что он русский, а русские православные.

Или потому что «Лимонов всегда выбирал сторону слабых», как пишет Каррер. Как вам угодно. Я вспоминаю Гиви, Моторолу и других «героев Донбасса», которых всех до единого взорвали или расстреляли. Это были веселые, харизматичные персонажи. Столько крутых видосов с Гиви: «Мальчики, мы пришли вас убивать!», или видос, где он курит, раздается взрыв, и ему в подошву втыкается осколок, который он невозмутимо поднимает с земли, обжигая пальцы, пока прочие в страхе бегут в укрытие. Это классные чуваки, но им место в тюрьме, потому что это люди, которые просто любят убивать. Таких полно при любом военном конфликте — повернись судьба чуть по-иному, и Гиви с весельем бы резал русских, служа в ВСУ, или воевал бы в Сирии или где угодно. Собственно, и поворота судьбы не нужно — известен видос со звучным названием «Отморозок Моторола стреляет по своим», где Моторола обстреливает лагерь своих из тяжелого пулемета, а они кричат в рацию «что происходит?!», и ему смешно.

Точно такая же мотивация была у Лимонова. Даже существует видос, в котором ему дают подержать пулемет, и он, счастлив, как ребенок, выпускает очередь в сторону сербского городка с мирняком. Но почему-то у мировой интеллигенции Гиви считается больным убийцей, а Лимонов — героем, образом для подражания.

Я и сам не понимаю, как это и почему. Может, дело в знаменитой Лимоновской харизме, которая… а была ли она? В интервью у Дудя Лимонов вел себя как неприятный и самовлюбленный старик. Может, он стал таким только под старость, может, в ранние годы он был невероятно обаятелен или вроде того. Но в комментариях к ролику, думаю, до сих пор все пишут только о том, как «Дед Лимон унизил дурачка Дудя». Брюзгливость и откровенное хамство воспринимаются из уст Лимонова верхом иронии и изящества. Обычно так мыслят люди в пятнадцать лет в отношении самого себя, но Лимонову, кажется, удалось не только проездить на этой телеге всю жизнь, но и, что самое поразительное, убедить в этом всех вокруг.

Всех, всех — и меня. Как это получилось? Я замечаю, что метод Лимонова во многом построен на оскорблениях и атаках на других. Вернувшись в СССР в 1989-м, он входит в Дом Литераторов и брызжет слюной на андеграундных писателей — своих же кентов!!! — с которыми он тусил в молодости, с которыми инициировался в искусство. Ему не нравятся их пиджаки и сальные волосы, очки в толстой оправе и потухшие взгляды. Эти люди, андеры, жившие в свое время как непечатные гении, теперь, когда занавес спал, оказались никому не нужны. Но ведь это трагедия! Ведь им нужно сочувствовать! Люди, так сильно, так страстно верившие в свое искусство, обменяли на него все — деньги, славу, семью, и не отступили от него даже тогда, когда мир убедительней некуда показал им фигу. Они просто продолжили писать, тихо встречаться и тихо выпивать в этом несчастном Доме союза писателей, который так раздражает Лимонова своими натертыми паркетами и пыльным буфетом.

А ведь они, именно эти люди искали что-то настоящее. Именно они, эти серые, ненужные люди потому серы и ненужны, что всю свою жизнь обменяли на поиски истины, какой бы она ни была. А Лимонов, всю свою жизнь гонящийся за самыми что ни на есть пустыми успехом и славой, убедил всех, что именно он, а не они, живет «настоящую жизнь». Зе рил лайф! И в первую очередь убедил этих самых писателей.

Свою харьковскую шпану, с которой он грабил ларьки и бухал на детских площадках, он по приезде в Харьков с омерзением обходит стороной, вздрагивая от одного упоминания их судеб, а ведь всех их он подробно описывал в мемуарах, которыми потом эпатировал западную публику! Где вся эта пацанская честь? Хоть в нее бы он верил!

Забыл ты своих кентов, братуха. Бросил. Но я уверен, что даже харьковская шпана не упрекнула б Лимонова, тоже поддавшись на этот безумный, сектантский миф, который Дед Лимон выстроил вокруг себя, и в мазохистском упреке принялась б хаять себя, «Молодец, ты уехал — а мы остались и спились, сторчались, сгнили на зонах. Ты герой, а мы гниль». То же самое скажут ему бывшие андеры. Вот ведь как жил — и в Париж, и на войну, а мы тут со своими стихами.

Настоящий человек.

Не знаю, в чем тут дело и как это все объяснить. Ведь даже такой тонкий, так остро чувствующий человек, как Каррер, покаянно хлещет себя по спине, вступая в секту Лимонова. Повествование о герое он прерывает в середине книги несколькими главами о своей, «скучной и блеклой» жизни парижского буржуа, как будто без этого элемента самоунижения о Лимонове нельзя говорить в принципе. Может, поэтому эта секта так успешна, что Лимонов играет на сомнениях и чести каждого порядочного человека, может, потому Каррер купился на нее и стал одним из его главных хвалителей, именно потому, что он такой нежный, умный и слабый. Человек кается, потому что это всегда большое психологическое облегчение, и вступает в секту «настоящей жизни». Может, и так.

А может, дело во мне, и я вправду что-то не понял, и через пару дней, через пару бесед с умными людьми и я приму то, что Лимонов герой и все прочее. Но труднее всего меня будет убедить в том, что все эти проигравшие писатели из Дома Культуры, забытые поэты, спившаяся харьковская шпана и все другие «обычные люди» стоят тех оскорблений и смеха, которые на них обрушает Лимонов — даже когда они просят их у него, воздев к Нему руки.

Ведь у меня слабое сердце, и я не могу не смотреть на них с нежностью.