Автохтоны (2015)

«Автохтоны» — роман Марии Галиной, прошедший во многие шорт-листы как фантастических, так и «серьёзных» премий. Меня, впрочем, привлекло не это — я весьма скептически отношусь к разного рода финалистам и регалиям, — а такая банальность, как аннотация.
Книга обещала мне погружение в жизнь неназванного городка где-то в Восточной Европе и связь его жителей с оперной постановкой столетней давности. На деле же я получила роскошно написанную (да, снова будет прорва цитат!) злободневную мистическо-сатирическую историю с кучей ненадёжных рассказчиков :D Не зря они всплывали в моих диалогах последние месяца полтора!

Итак, что нам предлагает автор?

Историю о том, как главный герой приезжает в маленький городок, чтобы собрать информацию о крошечной художественной группе, один из членов которой был связан с «Бубновым валетом» (это реальное сообщество и вообще одно из немногого невымышленного в книге). Эта группа поставила оперную постановку, которая оскандалилась прямо в день премьеры. И как!

Однако информации вне городка возмутительно мало, поэтому герой приезжает туда лично и принимается за расспросы местных жителей.

Тут-то и начинается самое интересное! Практически каждый, с кем он общается, даёт не только свою версию событий, но и интерпретирует поведение тех, с кем герой уже успел пообщаться. А поскольку городок маленький, он, как чужак, на виду у каждого. В какую версию в итоге верить, решать читателю.
Постепенно, по спирали, к версиям рациональным начинают добавляться мистические. Причём как и положено в магическом реализме, фантастичность описываемого местным кажется более чем естественной.

Ну и как положено магреализму, роман не обошёлся без эротики и постельной сцены. Спасибо, что всего одной, потому что вышло так себе... Впрочем, разве я ждала иного?

Герои любопытные, но из-за того, что читатель быстро узнаёт, что правда у каждого из них своя, прикипеть к ним сложно. В том числе и к ГГ, который почти до последних страниц атрибутируется как «он». А вот его наблюдения за жителями хороши!

Так что я, когда про оргию в театре прочел… партер, ложи… подумал, может, знаете, как у стариков бывает, эротические фантазии. Зря он это про стариков. Шпет тоже старик. Вдруг у него тоже эротические фантазии? — Ничего не знаю про оргию, — с сожалением сказал Шпет.

Лидия стояла за креслом, положив руку Костжевскому на плечо. И впрямь кариатида, молчаливая мраморная женщина, подпирающая чужую поехавшую крышу.

Ульян? Устин? — В артистическом мире, — твердо сказал Шпет, — нет никаких Устинов. А вот это Шпет напрасно. Прекрасное имя для человека, решившего поставить «Смерть Петрония». Юстинианова чума, убийца святых и королей. Пришедшая ниоткуда, канувшая в никуда. Сто миллионов человек как не бывало.

— Ничего себе! Это и есть шпанская мушка? <…> Вот эта, — сказал Шпет потрясенно, — вот эта зеленая вонючка! Ему стало жалко Шпета. Столько упущенных возможностей.

Да, очень красив. В штатском. Но штатское сидит, как парадная форма, так бывает с красивыми военными. Широкие плечи, талия в рюмочку. Прекрасный костяк, прекрасная лепка лица. Блондин. И серые глаза, слишком близко, впрочем, посаженные. В подлинной мужской красоте должна быть некая неправильность, но ему, наверное, трудновато смотреть в бинокль. А для военного человека это очень важно — смотреть в бинокль.

Воробкевич всех их называл «наши мастера». Я думаю, это потому, что он тайный масон, Воробкевич. — Он тоже здесь обедает? — Что вы. Он обедает в масонской ресторации. У нас много тайных масонов, и все ходят в эту ресторацию.

— Совести у вас нет, — сказал он Вейнбауму. — Что вы! — радостно вскричал Вейнбаум. — Какая совесть!

Может, и правда, думал он, глядя на мятые лица контактеров, они живут здесь, с нами — давно, незаметно? Ходят среди нас, притворяются людьми… Но зачем, зачем? Кому мы, в сущности, нужны, со всеми своими маленькими страшными тайнами, мелкими пакостями, скучными бедами?

Он кивнул и вышел с неприятным чувством, что она, стараясь угодить ему, прочла его мысли.

Эти люди не справятся. Чтобы подняться против тирана и выстоять, надо быть свободным. А они всю жизнь провели в подземелье.

Цыпленок, наверное, одинок. Все, кто имеет дело со старыми вещами, одиноки. Тем более со старыми книгами. Если у тебя есть кто-то теплый и живой, зачем тебе старые вещи? Зачем тебе прошлое, когда есть будущее?

— …Воробкевич положительно уверен, что нашел гения. И теперь намеревается распродавать его по кусочкам. — С гениями всегда так.

Рисовавшая была бесталанна, и потому все, что выходило из-под ее руки, корчилось в лучах беспощадной и страшной правды. Големы, оживленные пропагандой, казали свои истинные лица. Глаза их были пусты, рты алчны, поля за спиной засеяны зубами дракона. Не удивительно, что ему снятся кошмары!

Тут она была на своем месте — суровая военная жена, водительница мужей. Немезида, победоносная Ника… быть может, Медуза Горгона. Недаром он никогда, никогда не видел ее без косынки.

Да и за городом наблюдать тоже интересно! Он по понятным причинам так и останется неназванным, и читатель волен решить сам, где же, помимо воображения Галиной, он находится: в Румынии, в Польше или Словакии. Но это не столь важно, главное — город живёт, меняется, а значит, является полноценным героем романа.
Читая о событиях в центре, я думала о Вацлавской площади, а когда герой переместился на окраины, мне представился район старых немецких дач в Калининграде. Словом, у меня в кои-то веки при чтении нарисовалась картинка, и я рада.
Герой же более скептичен и регулярно довольно грубо тыкает в жителей их провинциальностью, пошлыми туристскими заманухами и штампованностью местных легенд.

После кладбища живым всегда хочется есть, даже сильнее, чем после секса. Защитная реакция организма, встревоженного зрелищем чужой смерти — вот что бывает с теми, у кого иссякают жизненные силы, а чтобы они не иссякли, надо хорошо кушать. А может, там и правда есть что-то, что вытягивает энергию. Недаром пока одни родственники стоят у разверстой ямы, другие там, дома, судорожно крошат овощи на салат…

И в этом было наше спасение. В верности традиции. Знаете, сколько сервильного говна я отклонил? Либретто оперы про хлеборобов. Балет, где Ленин на броневике исполнял па-де-де с этой, как ее… И революционные матросы на переднем плане танцуют яблочко.

Она успела расписать только одну стену: суровый мужчина, грозя гигантской логарифмической линейкой, обнимал женщину, выпускающую жирного голубя. Советское входит в моду. А когда-то казалось, прости господи, унылым говном.

Не понимаю, почему всех так интересуют вампиры? — Местный колорит? — Не без того, но уж очень их стало много, не продохнуть просто. Я думаю, скоро пришельцы опять войдут в моду. Пришельцев давно не было. Но если пришельцы, что я буду показывать? Посадочную площадку на крыше аптеки номер один?

— …а вот… монстры всякие, пожиратели мозгов, или, там, волки-оборотни тут, часом, не водятся? Она повернула к нему бледное лицо. Глаза ушли в темные ямы. — Пожиратели мозгов у нас в управе сидят. Давно засели, и не выбьешь. Они ж зомби, что им сделается.

Если одну и ту же историю рассказывают в разных местах, значит, в ней есть, хм… зерно истины. Хотя бы размером с кофейное.

— Круглосуточный? Зачем? Я понимаю, аптека. — Кому-то ведь среди ночи могут понадобиться и цветы. Это же лучше, чем если бы лекарства.

Финал романа удивил.
Как всегда, я оказалась не готова к отсутствию рационализации. Точнее, она была, но я в неё совершенно не поверила.
Расстроена ли я? Разве что самую малость: для полного восторга не хватило указания хотя бы на один реальный факт, через который можно было бы понять, кто из героев врал, кто говорил правду и что в конце концов произошло на той премьере. В целом же я получила несколько классных и непустых историй, каждая из которых выражает откликающиеся у меня мысли.

Особое удовольствие — это язык Г̶а̶л̶и̶н̶о̶й̶ р̶о̶м̶а̶н̶а̶ книги! Яркий, сочный и в то же время лёгкий. Галиной отлично удаётся как наделить каждого героя собственной речью (зависть!), так и стилизовать свою под задачи текста. Аллюзии тонки, оммажи классикам изящны.

У немца все было качественное: лицо, и одежда, и, наверное, душа и мысли. Это вызывало раздражение.

Так что даже несмотря на фантасмагорический сюжет, который может понравиться не каждому, продвижение по нему — это бон вояж.
Так что прежде чем оставить вас с ещё одной порцией цитат, подытожу: книга хороша!

Он покрутил в уме слово «старожил». Хорошее слово — в нем прятался еще и «сторож», и еще кто-то со старыми жилами, крепкий старый перец, одним словом.

На календаре у нее за спиной два котенка играли клубком шерсти. Календари с котятами популярней календарей с младенцами. Не все любят детей, а котят все. К тому же ребенка так и сглазить недолго. Не надо на него смотреть чужим людям. А котятами можно умиляться, сколько влезет. Жизнь котенка, в сущности, ничего не стоит.

Чеснок — своего рода репеллент. Ни один из нас за всю историю еврейства не был укушен вампиром! Ни один!

— Веселятся всегда вместе, вы заметили? — Нищий проводил взглядом коляску. — Одному веселиться никак не получается, хоть узлом завяжись. Это горюют в одиночку, а чтобы веселиться, обязательно нужна компания. Чем больше, тем лучше. Это потому, что веселье — неестественное для человека состояние. Всегда нужен кто-то еще, кто-то, кто как бы подтверждал — да, весело. Очень весело, мол, зашибись, как весело. А так, останешься с собой один на один, посмотришь — ведь ни хрена не весело…

Одиночество навалилось, как подушка на беззащитное лицо спящего.

Мы ведь сидим на всем готовеньком. Культура — это протез, в сущности. Протез гениальности.

Но ведь нельзя выдумать то, чего не было. То есть можно, но это быстро забудут.

Справедливость — слово, которое выдумали слабые, чтобы тешить себя напрасными надеждами.

— …Они, как бы это сказать, верили в человека. Совершенные еретики. Верили, что Бог дал человеку разум, чтобы тот познал себя и вселенную. Вы верите, что, хм… можно разумом постигнуть себя и вселенную? — Я же не еретик

Театр, в силу своей природы, место волшебное, угрожающее пространственно-временными ловушками и смертельными челюстями эротических капканов; недаром театр так любят привидения, убийцы-маньяки и авторы детективов.

Театр — фабрика призраков, здесь ходят и говорят люди, которые исчезают, как только прекращают ходить и говорить, десятки маленьких каждодневных смертей, повторяющихся отрезков чужих жизней. Призрак плюс убийство — это и есть театр.

— Потом, всегда можно опубликовать другую статью, где все это будет опровергаться. Мол, это утка, не было никакого хрустального шара, никаких инопланетян, а Баволь просто псих. Это подогреет интерес. Публика решит, мы что-то скрываем. Раз опровергаем — значит, было что-то. Кто-то на нас нажал. Надавил. На это в высшей степени разумное утверждение возразить он не смог…

— …Что значит зачем? Они ждут. Когда придет пора выступить против тирана. — Но ведь… республика? — Тиран всегда приходит на запах республики. И когда он придет, мы будем готовы.

Информация — это свобода. Тиран — душитель свобод. Это аксиома.

Преданность делу может завести очень далеко, подумал он, ерзая и пытаясь продавить в матрасе удобную ямку. Так далеко, что ты в конце концов ухитряешься забыть, какому именно делу ты предан. И тогда то, что казалось лишь внешним, случайным, лишь средством для достижения цели, становится самой целью. Может быть, Петронию просто нравилось участвовать в оргиях. А все эти рассуждения о благе отечества, о влиянии на тирана в конце концов стали просто самооправданием, ничем иным. Сладостное падение, прикрытое фиговым листиком ханжества. И в этом пижонском его уходе не было ничего, кроме жалкого позерства, желания выжать до капли последнее удовольствие последнего дня уходящей жизни?

С чего все взяли, что инопланетный разум априори лучше, чем особь одного с тобой биологического вида, трясущаяся в маршрутке в окружении таких же особей? Он представил себе сонмища инопланетных разумов, трясущихся в аналогах маршруток унылым инопланетным утром.

На верхней полке ехать лучше, чем на нижней. На нижних шуршат пакетами и раскладывают на столике курицу и мокрые помидоры и время от времени бросаются к своим койкам и поднимают их, потому что они забыли в багажном ящике что-то важное, и это важное надо немедленно достать, а другое важное положить обратно. А ты лежишь наверху, как князь, как царь, озирая с высоты свой маленький мир, и никто, никто не может тебя потревожить. И начинают стучать колеса, и наступает веселое опустошение, потому что те, кто остался там, за твоей спиной, больше не могут тебя потревожить, а будущее, в силу твоего отсутствия в определенной точке бытия, не ловит тебя в перекрестье своего прицела.