Женщины Лазаря (2011)

Книга «Женщины Лазаря» за последний месяц попалась мне на глаза дважды: в первый, скорее всего, в библиотечном списке «18+», второй — в приглашении на встречу книжного клуба. И вот я дочитала этот весьма титулованный роман.
Возможно (и очень вероятно: я же не аудитория большой и серьёзной литературы и уж тем более не автор), я не поняла замысла автора, но книга мне не понравилась. Вряд ли получится без спойлеров объяснить почему, так что решайте сами, читать ли дальше. И сразу говорю: будет прорва цитат и огромная простыня негодования. Настолько огромная, что у меня впервые рецензия не поместилась в один пост.

СЮЖЕТ И НАЗВАНИЕ

Сюжет пересказать, как ни странно, легко: это история одной неблагополучной семьи — гениального физика, неприлично шикарно обеспеченного Советским Союзом, его жены и их потомков.
Нам рассказывают о молодости Лазаря Иосифовича Линдта, о жизни его супруги до встречи с ним, а также о внучке Лиде. Отдельная глава — история Маруси и Сергея Чалдоновых, важная тем, что Маруся — это первая и очень долгоиграющая любовь Лазаря.
Однако в какой-то момент авторский акцент смещается с Лазаря на Лидочку — несчастнейшее создание. Смещается настолько, что в итоге хочется спросить автора: к чему такое название?

Увидев словосочетание «Женщины Лазаря» в первый раз, я подумала о том, что роман будет посвящён духовному воскрешению героя, невозможному без женщин. И первые главы романа успешно убеждали меня в том, что рано или поздно метафора воскрешения выстрелит: нам долго и обстоятельно рассказывают об отношениях Лазаря с богом и религией, о его спорах со старшим товарищем и всячески смакуют еврейский вопрос.

…евреи вообще не бросают своих, ни в радости, ни в горе, их за это и не любят, хотя, по правде сказать, не любят их много за что, список такой длинный, что дебет никогда не сойдется с кредитом, потому что счета выписываются с такой скоростью, что платить, пожалуй, и вовсе не имеет смысла. Все равно выгонят, сожгут или расстреляют.

Кстати, именно они стали и самыми первыми жертвами выпущенных на волю демонов, когда — спустя несколько ярких прерывистых лет — гигантская имперская свинья с хрюком поднялась из вековой лужи и принялась равнодушно пожирать собственных поросят, не разбирая особо, какие из них кошерные, а какие — не очень.

И в унисон ему неслышно и невидимо молились — хоть и на другом языке, но все тому же Богу — поколения линдтовых предков, тихих скитальцев, отчаявшихся вечных жидов, действительно не создавших ни сложносочиненных дворцов, ни масштабных полотен, ни пышножопых скульптур — ничего, что жаль было бросить, отправляясь в очередное изгнание.

…недалеко от Малой Сейдеменухи мыкали горе немецкие колонисты — им приходилось так же несладко, как евреям, но, в отличие от последних, немцы дружили не только с головой, но и с руками.

Однако когда история фокусируется на Лиде, Лазарь уходит вообще на третий план. Ладно Маруся, ладно жена — но внучку-то он не мог увидеть ни при каких обстоятельствах! Лида родилась сильно позже смерти Лазаря — как её можно причислять к важным в его жизни женщинам? Тем более как-то его воскресившим!
Воскрешение, однако, в книге есть. Возвращаюсь к сюжету и выдаю жирный спойлер: в финале книги «воскресла» пытавшаяся суициднуться Лида. В агонистическом бреду она увидела и деда, и родителей, и потомков — и решила, что надо жить. И вот на этом месте моё негодование достигло своего пика. Сейчас поймёте почему.

ВЕЛИКАЯ ИДЕЯ

Арку Лиды описать так же несложно, как и сюжет: после смерти жены обезумевший от горя отец оставил её своей матери, с которой перестал общаться ещё до рождения Лиды. Бабушка Лиды — та ещё сука — никаких тёплых чувств к внучке не испытывала, поэтому и воспитывала соответственно: запрещала шуметь, играть, гулять, иметь друзей и собственное мнение.

Лидочка кивнула — шея Галины Петровны, все еще красивая, украшенная ниткой отборного таитянского жемчуга, тоже не казалась ей слишком удобным местом проживания.

Через пару лет совместной жизни бабуля спихнула Лиду в балетное училище, где над той начали измываться уже педагоги — во имя великого искусства балета, конечно же. Перед выпускным спектаклем ей разбил сердце заезжий балерун, а следом, назовём вещи своими именами, изнасиловал влюбившийся взрослый мужик (ей — семнадцать, ему — сорок один). После чего Лида вышла за него замуж, потому что он владеет домом, который она по крупицам собирала в мечтах последние годы.
И вот это бедное, не знавшее любви, дружбы, доверия и тепла создание, отправившееся в последний трип, почему-то верит незнакомому ей Лазарю, почему-то решает поверить в показанных внуков (от того самого мужа!) — и решает, что жить всё-таки стоит.

Последний раз ее любили в пять лет — родители, — и она совсем забыла, как это бывает. Царевы были не в счет: по уши напичканные правильной советской моралью, полупереваренным самиздатом и природным добродушием, они любили всех подряд — родину, синиц, Энск, Солженицына, друг друга.

Ни секунды не верю такому финалу. Это просто гнусный обман читателя!

Всю книгу, пока автор творила жесть со своими героями (по большей части — с героинями), я думала: ради какой такой великой идеи они так страдают? Чем же будет оправдана такая жестокость? А НИЧЕМ. Ничем не будет оправдана, только в финале и бабка вдруг расчувствовалась, и девочка с многолетним ПТСР вдруг поверила миру, и счастливый Лазарь зачем-то отбыл куда-то — то ли на небеса к несуществующему для него богу, то ли на очередной ядерный полигон.

Роман, повторюсь, собрал кучу наград, однако не они делают книгу Большой Русской Литературой. Если сравнить «Женщин Лазаря» с произведениями классиков, в глаза бросится главное различие — жизненная недостоверность происходящего. Не сомневаюсь, что тот же Достоевский, не дрогнув, дал бы Лиде умереть, потому что этот финал — более честный и настоящий, чем дутый хэппи-энд, обесценивающий происходящее с героями.

ГЕРОИ

Лазарь Линдт — гениальный физик, настолько нужный стране, что все репрессии обошли его стороной. Да и не одни они: он без потерь пережил последствия Гражданской войны, а в Великую Отечественную единственным неудобством оказался переезд далеко на Восток, где ему уже приготовили даже не квартиру — дом.

Ну, пожалуйста, Лазарь Иосифович, мы вас умоляем — всего сорок пять минут, а студентам воспоминаний на всю жизнь. Хорошенькая у ваших засранцев планируется жизнь, если нудятина, в которой они ни пса не разберут, окажется в ней самым волнующим событием.

Трудно сказать, почему его не пустили в расход или хотя бы не посадили. <…> Может, дело было в чувстве юмора — все-таки сражаться с человеком, который все время смеется, не только бессмысленно, но и унизительно для нападающего.

…отпал и расстрел без суда и следствия, не радовавший Линдта только потому, что в начале декабря под Энском было не сыскать утонувшего в черемухе набоковского оврага, без которого русскому человеку, будь он хоть трижды еврей, и расстрел — не расстрел.

Всю известную нам жизнь Лазарь обеспечен всем, чем только можно, и окружён людьми, готовыми ради него на всё. Все номенклатурные плюшки сложены к ногам гения большой горкой, — но до поры до времени они ему не нужны. Мы ничего не знаем о его детстве и семье, знаем только, что он одержим наукой. Ну, а потом — женщинами.

И если Марусю он любит чистой, светлой и безответной любовью, то в случае Гали это же (по его утверждению) чувство почему-то мгновенно оборачивается нечеловеческой похотью, которая почти полностью затмевает проявления нежности и заботы. Справедливости ради отмечу, что в этом месте у нас происходит смена фокала, и мы видим отношения глазами Гали. Девушки, от которой ради материальных благ отреклись родители и жених, девушки, которую заточили в золотую клетку, — а точнее сказать, приковали к золотой постели. Тем не менее, поведение Лазаря совершенно иное.

Осталось непонятным для меня и то, почему и Лазарь не испытывал к своему ребёнку никаких эмоций. Боря всего несколько месяцев был помехой для постельных утех — и не более. И такую холодность уже не спишешь на фокал Гали, которая ребёнка ненавидела по понятным причинам.
Так что читать о жизни советского гения после войны, прямо скажем, противно, хоть автор и уделяет ему всё меньше и меньше внимания.

Маруся — жена старшего товарища Лазаря, приютившего оборванного юнца и увидевшего в нём гения. Она — лучший герой романа и чуть ли не единственная, кто психически здоров. Читать о детстве и семье Маруси интересно, об их знакомстве с мужем и горе — волнительно, а её дальнейшая жизнь вызывает уважение: не сломалась, не зачерствела, не перестала быть чуткой к чужой беде.

Господь промолчал, словно спрятался за пыльную радиотарелку (внутри места не нашлось бы даже Ему — уж слишком огромен был голос Левитана, слишком страшны сводки советского информбюро), и тогда Маруся, с трудом опустившись на колени, принялась молиться выключенному репродуктору — яростно, горячо, как не молилась никогда и никому в жизни.

…в жизни она не оставила мужа голодным, даже в Гражданскую, не оставит и сейчас, так что, прости, Господи, что прервусь, все равно Тебе есть кого слушать, все равно Ты не замечаешь меня — давным-давно.

Нечего валяться, усаживайтесь, мы сейчас будем пить бульон со сплетнями…

Быть счастливой для нее всегда значило — любить, но только теперь, в семьдесят три года, в эвакуацию, в войну, она наконец-то поняла, что любить — не значит делать своим собственным. Любить можно и чужих, то есть — только чужих любить и следует, потому что только так они становятся своими.

Автору удалось живо передать свет, который увидел Лазарь при первой встрече с Марусей, обаяние её женственности и мудрость. Поэтому единственная сцена на все 450 страниц, которая тронула меня до слёз, — сцена Марусиной смерти :'(

На этом свет в книге, увы, заканчивается, и на сцене появляется Галина Петровна. Красивая и послушная девочка, не имеющая в свои восемнадцать ни целей, ни интересов, ни характера.

…статус первой красавицы класса — должность, до определенного возраста никак не связанная ни с длиной ног, ни с качеством эпидермиса.

Галочку решено было отдать в местный политехнический, но не на оборонные специальности (просидит всю жизнь в «почтовом ящике» и даже в Болгарию не съездит!), а на мирный факультет водоснабжения и канализации. Потому что уж чего-чего, а говна, доча, в стране столько, что на две твоих жизни хватит.

Её первая — и последняя — любовь обрывается трагично после встречи с Лазарем. Да и в целом после этой встречи жизнь Гали необратимо меняется. Однако конченой сукой её сделал не Лазарь, подарками пытавшийся купить у неё хоть каплю тепла. Я убеждена: быть мразью или нет — это исключительно личный выбор. Поэтому сочувствовать Галине, быстро пристрастившейся к роскоши, одинокой и ненавидимой всеми, я не смогла.

…рассорилась даже с теми немногими приятельницами, что могли выносить ее выходки и бриллианты.

И как же я удивилась, когда эта эгоистичная, ледяная и циничная женщина на последних страницах книги внезапно раскаялась и извинилась перед внучкой! И более того, выяснилось, что все эти годы она от лица сына посылала ей деньги, открытки и телеграммы. С чего, ну с чего вдруг?! Не верю совершенно!

Лида — внучка Лазаря, единственный ребёнок его сына. Как я уже говорила, у девочки полный букет психических проблем: смерть родителей, переезд пятилетнего ничего не понимающего ребёнка в дом незнакомой и холодной бабушки, побег отца, отсутствие друзей, муштра в балетном училище, отсутствие друзей, разбитое сердце и, наконец, изнасилование. Зато в финале — главная роль в «Жизель», приглашение в Москву, дом, о котором она мечтала (и за который, строго говоря, вышла замуж) и свадьба. При таком анамнезе немудрено наложить на себя руки и пораньше, но Лида почему-то не торопилась.
Несчастное, перееханное самой жизнью создание, Лида молча терпит всё. Её покорность судьбе вызывает шок — а с другой стороны, где ей взять образец здорового поведения? Дома? В училище?

В старших классах минус сто пятнадцать превращались в полноценные минус сто двадцать. Полтора метра роста и тридцать пять кило? Да кто тебя поднимет, жирная корова? Вместо того чтобы жрать, пойди лучше покури!

Курить начинали лет с тринадцати — и курили, с благословения и поощрения педагогов, отчаянно, самозабвенно, жадно. Заглатывали спасительный сытный дым — это за маму, это за папу, это за Галину Сергеевну Уланову, шарили ревнивыми завистливыми глазами по бедрам и ребрам товарок — вон у Таньки какая жопа жуткая, ее уже со средней палки выкинули, прямая дорога под рояль, хоть бы ее, боженька, отчислили, хоть бы ее, ну, пожалуйста, лишь бы не меня! Танька, раздавленная своей неотвратимо наступающей женственностью, белесыми от отчаяния глазами смотрела на страшный медицинский кабинет. Она сама понимала, что обречена, да что там жопа — у нее, подумать только, гадость какая, чур, пронеси и помилуй, чур! — даже наметилась некая грудь, слабая выпуклость, жалкая попытка природы отвоевать у балета хоть миллиметровую полоску живительного жира.

Лиду мне искренне жаль. И к ней, а не к Лазарю, в итоге ведут все нити — даже дом, который она так полюбила, оказывается Марусиным (прямо об этом не говорится, но это легко считывается), в то время как Лазарь почти в нём не бывал. Вот она, казалось бы, связующая женщин деталь!..

Однако роман никак нельзя назвать книгой о женской солидарности и всяком таком. Маруся помогала всем (в том числе и мужчинам), потому что у неё было большое сердце, — и на этом сильные женщины в повествовании заканчиваются. Галина эгоистична, если не нарциссична, вся её сила — только в связях и деньгах. Нина, мама Лиды никак себя не проявила, как и квартирантка. Лида и вовсе идеальная жертва, силы духа у такой не может быть априори.

Мужчины же в книге, как по заказу, сплошной ужас.
Лазарь — гениальное животное, но вся его эмпатичность, кажется, умирает вместе с Марусей. Николаич — просто садист, к тому же пытающийся выслужиться. Борис, вероятно, был в созависимых отношениях, потому что уйти от родителей и жить самостоятельно духа у него хватило, а пережить смерть жены и воспитывать дочь — нет. Александр — нарцисс, но это в целом клишированный персонаж. Игорь казался нормальным до момента, когда отнёс Лиду в дом, но там у него кровь от мозга отхлынула напрочь, и Лида осталась наедине с его животной сущностью.

В сухом остатке получается, что все, кроме Маруси, — либо моральные уроды, либо психически нездоровые люди. Если кто-то из них, включая Марусю, и был счастлив, то очень и очень недолго. Такая вот семейная сага, такой вот срез эпохи :|

Впрочем, тут я вспоминаю недавний пост Натальи Русиновой о том, что нынче Большой и Настоящей Русской Литературой зачастую считается именно беспросветная чернуха с больными героями. Подчеркну: не просто тяжёлый и трагичный роман, работающий мрачностью на какую-то большую идею, а намеренное выкручивание жести на максимум даже там, где этого можно и не делать.

Завершу этот раздел своего словоизлияния яркими цитатами о героях:

Родись Николаич лет на пятьсот раньше, мир получил бы великого молитвенника, может, даже мученика или святого, но никто не спрашивает человека о том, какой крест ему сподручней нести. Поэтому младший Самохов до пятнадцати лет жил в своей Елбани, беспаспортный, бесправный, несовершеннолетний, нищий, одинокий, никем, кроме товарища Сталина, не любимый.

Вшивый? — деловито спросила она у Линдта, как будто приценивалась к нему на рынке. Линдт обреченно кивнул. <…> Собственно, кроме тетрадки и вшей, у него больше ничего и не было.

Чалдонов кивал белесыми кудлами, но понимал только ямочку на щеке у Маруси и серые горошинки на ее узком, ловком ситцевом платье, про которое невыносимо стыдно было даже думать, но не думать тоже не получалось никак.

Но Чалдонов, человек клинически порядочный и честный, каждую словесную баталию на заседании ученого совета воспринимал как настоящее сражение, причем вполне в духе Достоевского: дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей.

Дочь ведь вся в меня, Сережа, такая же ни к чему не приспособленная дура… Только вдобавок еще и математики не знает.

— Я никогда не был гением, Николай Егорович, — тихо признался Чалдонов и помолчал, давая Жуковскому возможность примерить это утверждение и на себя. Нигде не жало, все было чистой и грустной правдой.

Николай Машков происходил из семейства скучнейших мастеровых, носил дешевые, вечно мятые костюмы, следы от юношеских угрей на впалых щеках и обещал лет через пять начать лысеть, а через десять — стать наконец доцентом.

ЯЗЫК

Отдельно хочу отметить язык романа. Его, как вы уже успели увидеть, есть за что похвалить. Однако есть и за что поругать.

Начну с хорошего. Читается роман легко, и темп хорошо сбалансирован. Хотя построение предложений у автора странное: главная единица пунктуации — запятая. Мне такое не нравится. Пейзажные зарисовки яркие и короткие, легко предстают перед глазами, поэтому читать их было действительно удовольствием.

…гулять по кукольному Плесу, маленькому, прелестному, похожему на жемчужину, убежавшую в траву из чьей-то булавки — жемчужину чуть запыленную, не идеально ровную, но все равно — настоящую.

…быстрый уличный воздух ловко, как кот, просунул сквозь оконное стекло тугую прохладную лапу и небольно ударил Лидочку по губам и по круглому вспотевшему лбу.

Также автор делает много классных и точных бытовых наблюдений, делающих текст живым, а происходящее — знакомым.

…власть исправно снабжала Сергея Александровича бесчисленными энцикликами и циркулярами, и если бы не эта полиграфически-канцелярская щедрость, ему наверняка пришлось бы бросить курить.

Куснешь такой пирожок за тугой бок, и голодное небо обдает тепловатым пустым вздохом — опять на кухне пожалели начинки, паразиты.

Но часто — слишком часто! — эти наблюдения тонут в красивостях, которыми автор откровенно хвалится. И чем дальше, тем больше. Если первые главы порадовали совершенно платоновскими новорождёнными пирожками, линия Маруси и Сергея — нежной лирикой, то в финале случилось такое дикое нагромождение бессмысленных образов, что кроме раздражения, я ничего не испытала.
Отдельная жуть — глава о Галине. Этот текст надо отправить в Палату мер и весов как образец литературного китча. Как по мне, это было чудовищно плохо. Думала после прочтения что-то выписать, но решила, что лучше буду фокусироваться на хорошем.

Не понравился мне и мат, встречающийся к месту и не к месту. Не то чтобы он был на каждой странице, но уместными мне показались всего две реплики, в других же сценах его отсутствие не изменило бы ни-че-го.

…продрогший ушастый солдатик, охранявший вход во второй МГУ в ноябре 1918 года, сперва принял Линдта за беспризорника — благо лохмотья на том были самые выдающиеся, как из Малого Императорского театра. Побираться будет, смекнул красноармеец и почти ласково приказал: — Вали отсюдова, жиденок, тут и спиздить-то нечего. Одни ученственные господа. У них у самих жрать нечего.

Галина Петровна взяла со стола кипу каких-то бумаг и встряхнула. — Вот, видишь, лауреаты, делегаты, еще какие-то ебанаты и прочие деятели искусств. Все пишут петиции…

Но есть в романе кое-что хуже и мата, и тошнотворных красивостей. Авторские комментарии внутри текста!

Например, читаю я о том, как Лазарь в 41-м пришёл в военкомат, где царила атмосфера куража и злости, встретил там какого-то мажора (у которого, в отличие от него, не было брони) — и в конце сцены автор пишет в скобках, что мажор не помер, как думал Лазарь, в первом же бою, а вполне себе жил до старости, проверьте в Яндексе! Сука, в Яндексе! А-А-А-А-А!

Или пишет автор о судьбе эвакуированных детей, мол, они потом снова встретились и вообще-то стали её родителями. Учитывая, что отчество автора не совпадает с именем мальчика, мозг просто взрывается: а кто рассказчик? А главное — на хера он тут?!

Эти реплики (к слову, весьма неравномерно размазанные по первой половине романа) дико выбивают из повествования и не дают НИКАКОЙ важной для сюжета информации!

Вообще, главы настолько эклектично и по-разному написаны, что у меня сложилось впечатление, что роман — некое письмо из Простоквашино: эту часть автор написала сегодня, другую — через год, к третьей вернулась через пять лет и решила, что она должна быть второй по счёту… Может, такой была авторская задумка, но мне она кажется больше неудачной редактурой, чем приёмом.

Что я ещё могу сказать напоследок?

Не прочитав «Женщин Лазаря», вы точно ничего не потеряете. Никакой сверхидеи, которую хотелось бы обдумывать, автор не даёт. Приобретёте ли вы что-то, прочитав роман? Разве что представление о том, как в своих закрытых от мира домах жили люди, которые в СССР были равнее других. Сомнительная ценность.

Для тех, кто всё ещё колеблется (а также для самых стойких и любопытных), оставляю огромную порцию цитат:

Поразителен мир, где даже у Бога есть бабушка, и бабушке этой можно пожаловаться не только на разбитые коленки, но и на разбитое сердце.

…богом Вали была справедливость, великая справедливость, и архангелами этой справедливости служили ярость, сила и гнев.

…на роду ему столько раз было написано умереть, что Бог сам запутался, что делать дальше, и пустил Исочкину жизнь на самотек, и от того она сложилась особенно хорошо и верно.

…если добро и обладало кулаками, то это были Валины кулаки.

И потом, кто определит, сколько стоит унция счастья.

…сама Анна Никеевна, знакомая знакомых чьих-то знакомых, была уже совершенно безлика и анонимна, как денежная ассигнация, — только, в отличие от ассигнации, с ее помощью нельзя было купить даже золотника счастья.

А так утренняя боль уравновешивала вечерние радости и даже делала их острее, так что общая гармония мира оставалась неизменной — это была ветхозаветная математика, божественно ясные правила возмездия и справедливости, понятный и правдивый расчет, и лишь сотое значение после итоговой запятой иногда вызывало у Линдта некоторое сомнение.

К юному и родному аромату примешивался почему-то тревожный болотный душок, гнилостный, грязноватый, жирный, — это был след ночного кошмара Галины Петровны, запах адреналина, за этот запах и за разработку бета-блокаторов адренергических и гистаминовых рецепторов Джеймс Уит Блэк получит Нобелевскую премию, и человечество с облегчением поймет свой генетический ужас перед болотами — просто болота пахнут нашим концентрированным страхом.

Это и было счастье — родные, горячие руки, которые никогда тебя не выпустят, не уронят, даже если перевернулся весь мир.

Морок отпускал ее, и душа, мелко крестясь, выруливала на основную дорогу — взмокшая от ужаса, спасенная, изнемогающая, но самым-самым своим краешком тоскующая, что так и не узнала что там — за последней секундой, после которой только кувыркающийся полет вперегонки с бесшумными обломками железа, и треск рвущихся мышц, и… и… и…

Кровь и пот разных народов неотличимы на вкус. И еще слезы. Пожалуй. Еще и слезы.

Он не раз убеждался, что чувство юмора, нравственный склад личности, манера пить или даже природный запах имели куда более принципиальное значение, чем общее гражданство или даже общий хромосомный набор. Это было логично и правильно. Справедливо. И — по этой логике и по этой справедливости — в мире не было, да и не могло быть одиноких людей. Были только не опознавшие своих и оттого вынужденные мыкаться с чужими.

И тогда Петрович, брат мой, грит — мол, забирай, Лариска, дите и перебирайся ко мне, места хватит, а он и правда только от правления комнату получил — двенадцать метров, хоть свадьбу играй, хоть на мотороллере катайся! Романтический пунктир судьбы никому не известного Петровича грозил превратиться в линию сплошного человеческого счастья…

А где они? — спрашивала Лидочка, заранее, как в сказке, зная ответ и заранее радуясь этому, как радуется раз и навсегда положенному ходу вещей любой ребенок. Далеко-далеко отсюда, в одном чудесном и сказочном краю, — говорила мамочка грустно, — имея в виду не то рай, не то Дальневосточный военный округ, и заснеженный мост, с которого и нырнул задремавший за рулем грузовика несмышленый ушастый солдатик… <…> А мы к ним поедем? Непременно, — серьезно обещала мамочка. — Сперва мы с папой, а потом и ты. Только это будет очень и очень нескоро.

Двадцатипятилетним мальчишкой он чуть не довел до инсульта Лидию Борисовну Ильенко, секретаря ученого совета, — даму, которая славилась своей монументальностью во всех областях, включая человеческую глупость. Говорили, что она повелевает диссертациями, научными светилами и даже кометами.

Впрочем, мало кто верил в то, что охотник до лежалых прелестей Ильенко найдется даже в высших сферах, — а ведь истинные коммунисты, как известно, способны на любые подвиги.

Конечно, тогда, в сорок первом, Ваганова была еще не мемориальной доской, а живой властной теткой, но все растащенные по энциклопедиям титулы уже были при ней…

Ольга Иванна, оседлав ближайшую скорую, примчалась через полчаса и, взвихрив академическую квартиру — а что это мы такие грустные? а где это у нас сумочка для роддома? а ну-ка давленьице у нас? а давленьице у нас как у летчика-испытателя! — мигом уволокла так и не переставшую похохатывать и икать Галину Петровну в родильные недра, предназначенные для партийных и прочих полезных родине богов.

А потом самец бережно положил детеныша на землю и все орангутанги по очереди обнюхали неподвижное изувеченное тельце, как будто попрощались, и гуськом ушли прочь, ссутуленные эволюцией, нелепые, мгновенно и счастливо все забывшие, потому что забыть для них — это и означало жить.

Она была ростом чуть поменьше самой Лидочки, эта Леля, так что мамочка даже перешила ей одно из Лидочкиных платьев — белое, праздничное, с ужасным ожогом на груди от неосторожного утюга. Мамочка спрятала ожог под большим бантом и теперь бело-шелковая Леля была просто обречена на вечные матримониальные устремления. Кем ты работаешь, Леля? Я? Невестой!

Ногти были черные, в трещинах и некультурных слоях.

Перебои с продуктами, близость немцев и толпы более или менее пьяной солдатни не казались несомненными предвестниками Апокалипсиса. Скорее уж — это были неизбежные издержки великого перелома: что-то, связанное столь же досадно и тесно, как прелестный дачный вечер и комары, влюбленность и женитьба, Масленица и жирная, уютно свернувшаяся за грудиной изжога.

Физика же, по мнению Линдта, была самым неподходящим занятием для бздунов.

…оба наконец-то были заброшены и ревновали в унисон, и это давало странное, почти незнакомое Линдту чувство родственного тепла. Шерстяное, душноватое, едва ощутимо приванивающее козлом, оно все-таки было теплом.

Пробелы в вашем образовании сравнимы лишь с пробелами в вашем же воспитании.

Война нравилась ему все больше — это было странно особенно, если учесть, что она только что прошла, но никогда не мешает как следует подготовиться к следующей, правда?

До свадьбы будущую жену можно было только уважать — это был тест, важнейший этап посвящения, и только победитель, выдержавший все искушения, получал в награду и коня, и полцарства, и священное право расстегнуть на царевой дочке лифчик — простодушный, страшненький, хлопчатобумажный и оттого ненормально, почти болезненно сексуальный.

Это было больно — каждое утро и целую минуту.

…поворот, поворот, сердечный перебой и сразу слева — заветная дверь.

…версия, выросшая на твердом убеждении советской девушки, что все родившиеся до революции люди были безграмотными и безмозглыми идиотами, которым советская власть подарила стеклянные бусы, лампочку Ильича и букварь.

Честное ленинское, — отчеканила Зоечка и для верности перекрестилась.

Бабам воли нельзя давать — они с ней не справляются.

Бабка сказала — забудь, не лезь в прошлое, там ничего не изменишь, там одни трупы. Видимо, была приверженцем системной психотерапии.

Это были милые мальчишеские игры, подростковая прививка свободомыслия, без которой потом было бы слишком трудно влачить незавидную судьбу советских торгпредов и атташе.

Благодарю за внимание всех, кто дочитал до конца!♥