Rose of Empyrean | Роза Эмпирея (21+)
Другие работы из серии: Rose of Empyrean
Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться
Пэйринг и персонажи: Гето Сугуру/Годжо Сатору, Годжо Сатору/Гето Сугуру, fem!Кэндзяку, Хасаба Мимико, Хасаба Нанако, Иери Сёко, Рёмен Сукуна, Оккоцу Юта, Цукумо Юки, Итадори Юджи, Камо Чосо
Размер: 160 страниц, 76 543 слова
Метки: Счастливый финал, Ангелы, Лабораторные опыты, Рейтинг за насилие и/или жестокость, Нежный секс, Кровь / Травмы, Серая мораль, Насилие, Нецензурная лексика, Экшн, AU, Антиутопия, Каннибализм, Жестокость, Элементы гета, Элементы слэша, Вымышленная религия
Описание: С тех пор, как человеческий гнев обрушился на Господа, мир начал рушиться. Япония погрязла в беспределе, а власть имеющие только и делали, что наживались на бедах бедняков. Никто больше не верил в необходимость добра, и даже ангелы стали не более, чем игрушками в руках злодеев. Их ловили, мучили и продавали на аукционах за огромные деньги, и признаться, иногда их покупкой промышлял и Гето. Но однажды одного шестиглазого ангела увели у него прямо из-под носа… К сожалению, он не умел сдаваться.
1. Beginning | Истоки
Люди не могут не ошибаться. Может быть, это связано с неопытностью, а может – с эмоциями, что иногда перекрывают рассудок и здравый смысл. Сложно оставаться объективным в трудных ситуациях, которые расцветают болезненным страхом в сознании, которые вызывают тревогу и беспокойство, которые отдаются щемящим чувством рыдающей грусти в груди. Чем больше события затрагивают внутренний мир, чем больше струн души касаются и неспокойно вибрируют, тем невозможнее становится держать себя в руках от свершения непоправимых поступков. О которых, вполне возможно, ещё долго будешь жалеть. Если не всю жизнь.
Пожалеет ли однажды человечество о том, что сделало? Пожалеет ли о том, что вероломно ворвалось в божественные земли, разворошило их начисто, сожгло и окропило кровью самого Создателя – людского Бога, доселе защищавшего их души и их покой. Бога, подарившего им надежду уйти в лучший мир после смерти, заставившего их поверить в существование манящего Рая и пугающего Ада, утверждавшего, что нравственность – единственный путь, гарантирующий обретение счастья.
Бога, до этих самых пор обманывающего всех их. Когда люди поняли, что не существует ни Рая, ни Ада? Что неважно, праведно ли живёшь, всё равно единственный конец – гнить и разлагаться в деревянном ящике на глубине в два метра под землёй. Что не существует ни душ, ни каких-то высших сил, ни не поддающихся человеческому пониманию законов мироздания, регулирующих круговорот жизни и смерти. Всего это нет и никогда не было. Так зачем продолжать этот спектакль?
Обиженные обманом, верящие в свою правоту, разочарованные в том, что все их старания до этого были напрасны, люди выплеснули весь гнев на того, кого считали виноватым. Попросту взяли и убили Бога. И это оказалось так просто, что непонятно, почему они раньше этого не сделали. Почему раньше не додумались, почему раньше не поняли, почему все эти тысячелетия существования своего вида не разглядели откровеннейшей и развратнейшей лжи? Их предки, вероятно, были полнейшими глупцами, не достойными уважения.
Только и делали, что слепо следовали заповедям Всевышнего, посвящая ему храмы, иконы, писания, молились о помощи, испрашивая совета, но самолично ничего для своего благополучия не делали. Какое же позорище… Словно пытаясь избавиться от ошибок прошлого, человечество без капли сожаления и сомнения, немилосердно и беспощадно уничтожило все святыни, когда-либо воздвигнутые на земле. Какой смысл хранить и уважать творения прошлых поколений, если проклинаешь их глупость и неспособность сделать то, что давно ещё стоило бы?
Прошлая «наша эра»* закончилась. И началась новая. «Новая Эра» с гордой припиской «после падения творца» в сноске, потому что даже Богом обзывать то жалкое в их глазах существо они не хотели.
*Наша Эра (Н.Э.) – период времени, начиная с 1 года по юлианскому и григорианскому календарям.
Сейчас – десятый год Новой Эры. И с тем учётом, что с каждым новым месяцем гонения на прошлых божественных слуг – эмпирейских* ангелов – усиливались ровно в два раза, то совсем не удивительно, что к нынешнему моменту они стали не более чем товаром.
*Эмпире́й – в античной натурфилософии одна из верхних частей неба, Эмпирей населён ангелами и противопоставлен низшему звёздному небу. В данной работе Эмпиреями названы божественные земли – обособленный остров недалеко от Японии.
Диковинными питомцами, если выражаться точнее. Теми самыми редкими зверушками, занесёнными в Красную книгу, которых так охотно скупают богачи на подпольных аукционах за огромную уйму денег только для того, чтобы потом хвастаться перед другими такими же морально разлагающимися, но состоятельными ублюдками. Выставлять напоказ человекоподобных и таких неестественно прекрасных созданий с фарфоровой кожей и парой соблазнительно мягких крыльев, которые – о боже! – так до невозможности приятно ломать. Кромсать. Резать. И наблюдать за дивными кровавыми реками, оскверняющими белоснежные перья и стекающими на холодный и скользкий от этой же самой красной жидкости пол.
Красная. Их кровь такая же омерзительно красная, как и у обычных людей. Довольные улыбки в экстазе тянутся до ушей при виде сей богохульной картины. Как же приятна им мысль о том, что даже ангелы, чистые, великолепнейшие божественные создания, внутри такие же, как они. Что те, кто единолично и так преступно пользовался любовью Бога, ничем не отличаются от людей, давно брошенных и не любимых, на которых даже свой взор творец ни разу не обратил. Человечество воистину было обижено на эту несправедливость. Их отношение к крылатым братьям вполне понятно и не может быть осуждаемым. Не они виноваты, а Бог.
Именно безразличие Бога стало причиной зарождения в них бесконечной жестокости – к творцу, к ангелам, к другим людям. Они просто пытались бороться со своими эмоциями, со страхом бессмысленной смерти, пытались смириться с конечностью их существования на земле. Не желая самим исчезать, они заставляли исчезать всё то, что было вокруг них, только и всего. Нападение – тоже своего рода защита. Вот только в какой-то момент эта защита слишком сильно вышла за все границы разумного и превратилась во всепожирающий голод, не достойный никакого оправдания.
С тех пор вой сирен уже никого не удивлял. Треск разбиваемого стекла уходил на периферию слуха, визги, крики и мольбы о помощи так вообще стали привычным, обыденным делом. Никому и дела не было до того, что происходит в соседнем районе, соседнем дворе, соседней квартире, соседней комнате. Нет, это не анархия. При анархии нет организованной власти, нет блюстителей правопорядка, нет законов. В современной Японии всё это есть, но в самом извращённом из возможных видов. Том виде, при котором благополучие любого человека зависит от наличия денег, поэтому, понятное дело, если однажды пропадёт лучший друг, никто об этом не заявит ни в какую полицию. Оплачивать поиски? Боже упаси.
Да и нынче слишком быстро людей потрошили и распродавали на органы. Или же пичкали наркотиками и отправляли в бордель, в бессознательном состоянии перевозили в другую страну без каких-либо документов и заставляли работать в рабских условиях. Не стоило забывать и про подпольные бои на потеху элите. В общем, без денег шанс выжить – нулевой.
Единственная удача, что могла произойти – это залезший в окно добропорядочный грабитель, зарезавший чью-то родную мать и при этом не ставший насиловать труп, а только забравший все ценности и деньги. В таких случаях высока вероятность, что можно пролебезить и напроситься в его банду – в которой каждый уважающий себя грабитель точно состоит – и впредь жить прекрасной жизнью такого же воришки в новой семье из отчаянных негодяев.
Бонус, если где-то в чулане завалялась лишняя старшая сестрица – высокое положение в банде обеспечено. Младшая? Тоже неплохой вариант, извращенцев много нынче. Может, и раньше было не меньше, но тогда ещё люди как-то держали себя в руках. Теперь уже смысла не было. Оправдывать свою греховность, когда даже божественная кара перестала существовать, смысла не было.
Человечество воистину клонилось к своему закату. Упадшие во грехе, утопшие в соблазнах и отдавшиеся своей истинной природе, даже не желая искупления, люди более не были достойны спасения. Даже если кто-то и мог бы их спасти, то вряд ли бы стал это делать. Вряд ли бы захотел.
Потому он и бровью не ведёт, когда перед лобовым стеклом автомобиля мелькает худенький и грязный силуэт ребёнка, слишком юного, чтобы даже пол его определить. Те ошмётки одежды – вернее того, что ей было раньше – закрывают недостаточно участков тела, и слишком сложно даже вскользь не заметить гниющие гематомы и еле-еле затягивающиеся твёрдой корочкой надрывы на коже. А так ли важен пол этого нечто? Ран слишком много, даже если выживет – состояние половых органов навсегда вычеркнет возможность заиметь потомство. Значит ни мамой – женщиной – ни папой – мужчиной – это не станет. Уже не станет.
Подушка безопасности, к счастью, после удара не срабатывает – можно спокойно ехать дальше, ни на что не отвлекаясь. Колёса поочередно – сначала левое переднее, потом левое заднее – прокатываются по образовавшемуся препятствию, автомобиль ровно дважды потряхивает вверх-вниз, а с ним и сидящего по левую руку от водителя человека.
Но он даже не моргает ни разу. Возможно, даже не слышит хруст под машиной, не замечает короткого писка на выдохе, почти задевшего высочайшую возможную для человеческого горла ноту. Это далеко не первый и, скорее всего, не последний раз, когда в попытке сбежать от жизни кто-то бросается под его машину. Через пару секунд преследователи догонят беглеца – или беглянку – осмотрят раздробленную грудную клетку и плюнут на изуродованное ранее ими же лицо, прицеливаясь ровно на победоносно растянувшуюся, довольную улыбку. Оно теперь мертво. Оно теперь свободно. Оно теперь счастливо. Им же не останется ничего другого, кроме как отправиться искать замену, чтобы снова потом не уследить, и так по кругу, пока кто-нибудь в попытке защититься случайно не засадит им осколок от бутылки по самые гланды.
– Господин Гето? Вы снова слишком сильно ушли в свои мысли, – водитель всё же решается подать голос. Расфокусированный взгляд мужчины слева мгновенно обретает осознанность, он моргает единожды и переводит взгляд с дороги на говорящего. – Мы прибыли.
– Спасибо. – За то, что разбудил. Можно ли состояние прострации назвать подобием сна? Последние десять лет он постоянно выпадает из реальности, словно не желая видеть того, что происходит. Словно желая что-то сделать, чтобы исправить ситуацию в стране, но зная, что совершенно ничем помочь он не в силах. Словно он уже давно прошёл все общеизвестные стадии принятия, и достиг той, о которой люди даже не говорят, настолько она наполнена жутким, пробирающим до крови безразличием. Словно… Впрочем, это всего лишь сравнения. На деле же ему и дела до всего этого нет. – Припаркуйся где-нибудь и проверь всё необходимое на задних сиденьях. В прошлый раз бинтов не хватило. Если покажется, что и в этот раз мало – постарайся купить к моему возвращению.
В ответ – кивок и лаконичное «Будет сделано», на которые и в этот раз мужчина не обращает внимания: реакция на его приказы всегда одинакова. Он выходит из авто и направляется к главным дверям не примечательного с первого взгляда здания казино, где азартные игроки в попытке разбогатеть зачастую ставят свои внутренние органы и верят, будто именно им улыбнётся фортуна. Вот только с чего бы? К счастью, Гето не повстречает ни одного подобного отброса, потому что сегодня это казино закрыто для них, но открыто для таких, как он, посетителей при деньгах, ведь оплатить один только вход на «Тёмный аукцион» – всё равно, что выкинуть кругленькую сумму на ветер.
Заранее выписанный чек опускается в ладони швейцара, в обмен ему протягивают сплошь чёрную маску, закрывающую всё лицо, и индивидуальный номер. Как иронично, что конфиденциальность – одно из немногих сохранившихся в настоящее время прав человека. Но имелось оно только у богатых, о чём не трудно догадаться.
По тёмному коридору – прямо, в самом конце ожидает специально подготовленная зала, такая же затемнённая, чтобы и по фигуре сложно было идентифицировать человека. Всё всегда устроено абсолютно одинаково, только адрес меняется – дважды в одном месте никто аукционы не проводит. Причина? Людям нравится создавать впечатление скрытности, они без ума от тёмного шарма всего того, к чему приклеен ярлык «Нелегально», пусть всё это давно уже не преследуется властями. Потому что главное – деньги, помните? Им незачем портить отношения с единственными надёжными налогоплательщиками и лишать их таких маленьких радостей, вот и закрывают глаза на мораль или, даже более того, подстрекают на подобные авантюры и помогают с организацией. Правительство только радо набить карман за счёт развлечения богатеев.
По этой простой причине место проведения сих аукционов всегда заблаговременно согласуется с властями, чтобы они за нескромную плату могли обеспечить безопасность своих денежных мешков, пришедших без телохранителей и какого-либо оружия. Никому же не нужно, чтобы психованные жирдяи перестреляли друг друга, оставив в тайне информацию о всех своих тайниках и заначках? Деньги же сгниют, пропадут в никуда, нельзя так. А с обученными охранниками бояться нечего, без команды заправляющего всем аукциониста они и не сдвинутся.
Прямо у входа в аукционный зал Гето встречает очередной госслужащий в аккуратном фраке, на вид безоружный, но явно готовый в любой момент приструнить нарушителей порядка даже ценой своей жизни. Это его работа всё-таки, ему за это платят грязными деньгами, иначе нельзя. Охранник приглашающе вытягивает руку и проводит гостя до места, соответствующего индивидуальному номеру, где Гето уже поджидает небольшой столик на одного, обставленный перегородками с высокими живыми цветами, чтобы, опять же, никто ничего не подглядел лишнего. Со стороны весь этот сад выглядит безвкусно и убого, но конспирация – самое важное для здешних посетителей.
На столике – алкоголь почти на любой вкус и кнопка вызова персонала на случай, если что-то ещё понадобится. Рядом – удобное кресло, в подлокотник которого встроена ещё одна кнопка, нажатие на которую означает, что посетитель желает повысить ставку. Если это случится, на планшет аукциониста тут же придёт соответствующее уведомление, и он, стоящий в самом центре зала на единственной освещённой платформе, даст всем знать о том, что экспонат повысил свою выкупную стоимость. В итоге посетителям даже не нужно тратить силы на то, чтобы разговаривать.
Очень простая система, не меняющаяся уже несколько лет, потому как для всех она удобна и во всех смыслах надёжна. А ещё достаточно деловито показушна для тех, у кого слишком раздутое самомнение.
Пока остальные посетители аукциона постепенно прибывают по одному и удовлетворительно кивают самим себе – не нужно даже смотреть, он и так знает, что они довольны всем этим фарсом – Гето снова невольно и неосознанно погружается в свои мысли.
Последние годы для него, как и, наверное, для многих, идут очень тяжело. Даже если он не в числе бедняков, не способных и свою безопасность отстоять, всё равно выживать в новом мире – то же самое, что гнилую тряпку жевать. Гнилую, рвотную, склизкую и разлагающуюся. Удовольствия крайне мало. И как бы он ни старался удержать хотя бы подконтрольный ему кусочек земли в нормальном состоянии, люди то и дело норовили что-нибудь разгромить, разбить, присвоить. Какой толк от всех его усилий, если больше никто не разделяет его рвения?
И это ещё его называют бесчувственным зверем. Безусловно, порой его методы жестоки, но некоторые сами виноваты, что навлекают на себя его гнев. Щадить провинившихся он никогда не хотел и не будет, потому что откровенно не видит в этом смысла. Люди – то ещё дерьмо. Глупые, не соображающие, что творят, эгоистичные создания, ведомые жаждой наживы. Ничем не лучше животных. Может быть, наступи прямо сейчас апокалипсис, он был бы даже рад.
Человечество определённо обречено. У него нет надежды. Оно изначально было рождено гнилым куском мяса, не достойным спасения.
Бархатный голос ведущего, пронёсшийся по залу, возвращает Гето в реальность. Он моргает пару раз и поднимает глаза на говорящего, что по прибытии всех гостей объявляет официальное открытие аукциона. Картины, статуи, керамика, древние книги, даже музейные экспонаты – в начале всякого хлама всегда навалом. Выкупная стоимость плавно возрастает со временем, и поразительно, насколько точно оценщики заранее предугадали ценность того или иного объекта, расставив товары в идеальном порядке.
Гето старается снова не провалиться в полусон, потому что ему ничего из этого не интересно, но пропускать кульминацию вечера нельзя, ведь последний лот – все пришедшие давно знают, что это – он просто не может проспать. Не должен. Приходится очень сильно стараться, чтобы опять не начать задумываться о том, а зачем он вообще всё это делает.
Ну выкупит он очередное бедное создание, подлечит и отпустит на свободу, и что дальше? Оно опять попадёт в неволю, и снова – в лапы звонкоголосых аукционистов. А он ведь на это баснословные деньги тратит, которые можно вложить в экономику префектуры, что пренесёт явно больше пользы. Людям. Людям, живущим в этой самой префектуре, его людям. Его людям, до судьбы которых ему и дела нет, но почему-то он до сих пор продолжает упорно ограждать их от бед Новой Эры. Не только их, но и ангелов, до которых ему тоже не должно быть дела. Зачем он всё это делает? Зачем…
Не думать. Главное, не начинать думать. Главное, не давать своим сомнениям изменить его решение. Если Бог когда-то и создал всех людей такими, какие они есть, грешными, если и создал ангелов такими беззащитными против людей, неспособными отбиваться, если и создал его самого, Гето Сугуру, до невозможности отрицающим всё хорошее, что есть в людях, это всё равно не имеет значения. Он давно решил, что будет стараться поступать правильно, даже если в глубине души и хочет совершенно другого. По-другому он просто не может. Не знает, как.
– Продано! – Заливистый голос ведущего аукциона совсем не скрывает его удовлетворения от высоты последней ставки. Следующая, значит, будет ещё выше и принесёт ему ещё больше счастья. Это непреложный закон. – Рад сообщить, что мы почти вплотную приблизились к завершению нашего чудного банкета. Последний лот… Большинство ждали именно его, не правда ли?
Не нужно даже смотреть, чтобы понять, как широко тот улыбается. Адреналин и прочие гормоны так и плещут, этот парень, видимо, любит свою работу: так отдаётся, что ещё чуть-чуть и словит лютейший экстаз. И где только таких извратов находят?
– Дорогие гости! Как и было ранее заявлено, на сегодняшнем аукционе будет выставлен редчайший и дорожайший из всех товаров, – и обязательно каждый раз так сильно затягивать выступление? Не у всех, знаете ли, стоит на прослушивание оды, восхваляющей человеческую дерзость.
На то, чтобы пересказать общеизвестные события десятилетней давности, у ведущего уйдёт пять минут. Гето старается почти не слушать, потому что и так всё знает наизусть и уже устал от человеческой наглости. Он чувствует себя каким-то старым, одиноким китом, что в отчаянии готов уже выброситься на берег в любой момент, но почему-то до сих пор этого не делает. Может, кит – его тотемное животное? Тогда неудивительно, почему его мысли такие огромные и тяжёлые, как криль пожирающие его же собственную личность. Зачем он всё это делает? За кого пытается себя выдавать? Какой он вообще на самом деле?
Тем временем монолог аукциониста подходит к концу. Гето снова обращается в слух, зная, что сейчас, наконец, лот будет открыто назван, и, конечно же, это:
– Ангел! – Мужчина вздыхает, готовый нажать на кнопку повышения ставки, поначалу не заметив, что ведущий ещё не намерен был прекращать разговаривать. – И не обычный. Хотя даже это слово недостаточно ярко описывает данный экземпляр. Дамы и господа: один из четырёх владык Эмпирея! Прекраснейший из созданных когда-то творцом! Шестигла-а-а-а…!
Не ожидавший того, что его так грубо перебьют, аукционист замирает на несколько секунд, а придя в себя, недоумённо переводит взгляд на фигуру мужчины, резко вскочившего со своего места. Гето и сам не заметил, как подорвался, поддавшись эмоциям, а обнаружил себя уже стоящим в двух шагах от своего кресла и недовольно сжимающим кулаки до боли в кровоточащих ладонях. Правду говорят – все беды от эмоций. Но и его можно понять, давно его никто так не пугал.
– У нахваливания своего товара должен быть предел. Если слишком сильно преувеличивать, ложь становится очевидной, – уже спокойнее отвечает Гето, понимая, что нет смысла злиться, ведь эти люди всё равно не правы. Никакой это не шестиглазый. Даже мысль о том, что этого ангела когда-нибудь поймают, настолько абсурдна, что даже смешна.
Но даже если Гето успокоился, это ещё не значит, что он не недоволен и не злится – злится и ещё как. Пусть маска и скрывает выражение его лица, в голосе всё равно слышится отвращение, граничащее с презрением. Естественно, охрана у входной двери начинает копошиться, но человек в центре зала покачивает головой, как бы говоря: всё под контролем. Он миролюбиво улыбается и обращается к гостю.
– Конечно, я понимаю, как мои слова звучат. Любой знающий сказал бы, что поймать этот экземпляр почти невозможно… Так и есть, – лучший способ свести конфликт на нет – согласиться со спорящим и дополнить чужие слова не противоречащими, но удовлетворяющими своему мнению фактами. Гето знает этот приём. Его настроение ухудшается ещё сильнее. – Возможность телепортироваться на большие расстояния, скрываться за невидимыми барьерами, видеть всё вокруг в огромном радиусе… Это и правда самый неуловимый из когда-либо пойманных ангелов.
Хорошая реклама, нельзя не согласиться. До чего же талантливый и изворотливый парнишка, даже в такой ситуации умудряется набивать цену товару.
– Я не буду голословить. Уважаемый господин, вам же нужны доказательства? Сами взгляните… – Ведущий учтиво кланяется и вежливо указывает в сторону объекта, медленно ввозимого на сцену. Ярко-красное полотно, накрывающее клетку, ни капли не просвечивает, и нетерпение уже начинает снедать зрителей по всему залу. Только фигура одного единственного человека источает холодную ауру непоколебимой уверенности в своих словах.
Может, всё человечество знает о шестиглазом ангеле – как и обо всех остальных – только по упоминаниям предков, по преданиям и легендам, по тем скудным записям, что были сделаны в то время, когда пророки с божественными откровениями ходили по земле смертных и рассказывали о том, что было показано им во снах. Из мифологии, если угодно будет так выразиться. Но Гето, к своему великому несчастью, знает о шестиглазом из немного более личного источника. И он полностью уверен в том, что Годжо Сатору просто не может быть пойман, это до простого очевидный факт.
Годжо намного сильнее, чем предполагают люди. Укротить его? Глупая шутка. Чтобы это случилось, просто обязано случиться нечто, выходящее за все рамки, или сам он должен допустить с миллион ошибок. Но он не умеет ошибаться, им управляет расчётливый ум, и даже голос сердца им с лёгкостью игнорируется, если на кону – выполнение приказа. Гето знает об этом, как никто другой. И именно поэтому он уверен, что это не может быть тот самый «Шестиглазый».
Вздыхая, он даже сочувствует той бедолаге, которую перепутали с Годжо – никому такой печальной судьбы не пожелаешь. Хуже, чем иметь дела с Годжо, можно быть только быть похожим на Годжо.
Алую ткань намеренно медленно стягивают с металлических брусьев. Затаив дыхание, все присутствующие обращают свой взор на то, ради чего и пришли сюда. Ради возможности хотя бы взглянуть на ещё одно прекрасное создание Бога, изуродованное практически до неузнаваемости. Это – тот самый единственный случай, когда поломанный не приравнивалось к бракованному. Цена ни капли не снижалась, даже если у продаваемого ангела была свёрнута шея или имелось любое другое смертельное для человека ранение: эти бессмертные существа со временем что угодно регенерировали. Заиметь одного в свои корыстные руки – мечта любого садиста или конченого извращенца, ещё хуже – учёного.
Сознание снова подкидывает ядовитые мысли о том, насколько же люди отвратительны, но Гето даже не отмахивается от них в этот раз. Они сами распадаются прахом, когда его взору в очередной раз предстаёт окровавленное нечто. Хочется отвернуться, но он не может. Он всегда смотрит, на любого из ангелов, чтобы не забывать. Это – доказательство того, что человечество увязло в первородном грехе. Ему нужно это доказательство. Это подтверждение того, что он прав, что безумен не он, а люди, что они достойны смерти и тех мук, до которых сами себя довели, если не больше.
Вот только какой именно ценой он получает это доказательство – почти невозможно вынести. По силуэту он уже понимает, какой именно ангел находится в клетке. И всё же в глубине души хочет верить, что ошибается.
Обманывать себя долго не получается – один из сопровождающих просовывает руку между перекладинами, хватается за короткие белые волосы, и тянет вверх, чтобы каждый зритель смог увидеть лицо. Оно единственное совершенно не тронуто, лишь немного запачкано кровью, случайно попавшей с других частей тела. Гето накрывает ладонью свои глаза и возвращается назад, снова садясь в своё кресло. Взгляд ведущего удовлетворённо блещет: гость наконец-то убедился в своей неправоте. Какое счастье, что вопрос оказался так легко и быстро улажен, без конфликтов.
Восхищённые возгласы зрителей тут же начинают раздаваться со всех сторон. Кто-то хлопает, остальные подхватывают, и аукционист им на потеху кланяется реверансом, словно это он лично и поймал неуловимого шестиглазого.
Хлопот. Хлопот. Хлопот. Гето оказывается окружён им. Все хлопают. Все. Абсолютно все. Они радуются. Вероятно, улыбаются. Возможно… счастливы? Чему счастливы? Внутренности в отвращении скручивает, виски пульсируют и он почти физически ощущает, насколько ненавидит каждого здесь присутствующего.
Он больше не смотрит. Почему-то больше не может. Жмурится, пытаясь забыть, но на обратной стороне век картина уже отпечаталась в мельчайших деталях. Он моргает часто-часто, но смыть её не может. Он больше не смотрит, но всё равно может пересчитать количество выступающих костей, открыто переломанных, больше не смотрит, но всё равно видит, как кровь струится реками из бесчисленных порезов, один из которых особенно глубокий – поперёк сонной артерии. Больше не смотрит, но… но…
«Су-гу-ру-у-у! Ну взгляни же на меня. Я достаточно похож на настоящего человека? Миленько же, да? Скажи, что миленько, я так старался для тебя! Менять облик, оказывается, не так-то просто».
Пальцы, накрывающие глаза, напряжённо сжимают маску, она скрипит, скрежещет, но упорно держится на лице. В попытке избавиться от воспалившегося в мозгу воспоминания, Гето предпочитает вновь поднять веки и уставиться на бессознательное выражение лица, на котором под привычной парой глаз на каждой щеке имеется ещё по две трещинки с удивительно пушистыми белыми ресницами. Пальцы покалывает – помнят, насколько те мягкие.
Сейчас Годжо крепко спит, все силы направляя на регенерацию истерзанного тела. Умиротворение и спокойствие легко читаются на лице, но никак не вяжутся с тем, в каком он состоянии. Гето словно снится кошмар, настолько нереальным кажется происходящее.
Гул в ушах всё не желает утихать. Он не уверен, что, узнав личность кого-то из гостей, не захочет вернуть эту радость сторицей. А он узнает, сделает всё, чтобы непременно узнать. Пока же – тянется к злополучной кнопке и на одном выдохе давит, давит, давит, давит. Каждое нажатие – увеличивает ставку в два раза. Ему без разницы, какой выйдет конечная сумма. Он просто будет нажимать до тех пор, пока ведущий с круглыми от шока глазами не заткнёт свой поганый рот, называющий перебивающие друг друга суммы.
Остальные гости, поначалу не скрывавшие удивлённые вздохи, наконец, замолкают. Насколько бы уникальным не был товар, не каждый готов заплатить так много за обычную игрушку. Вокруг Гето снова тихо. Раскалённые нервы начинают остывать. Он медленно возвращает себе хладнокровие. Вслушивается:
– Три. – Обратный отсчёт пошёл. Его кнопка горит красным – значит именно его ставка числится последней. – Два.
Он позволяет себе спокойно выдохнуть, откидывается на спинку кресла. Когда вернётся домой, сразу же завалится спать – он очень устал. Переживания сильно выматывают. Сердце до сих пор бешено колотится о грудную клетку.
Гето расслабленно закрывает глаза. Кончено. На сегодня всё кончено, и никаких больше дел… Остаётся только добраться до дома. В мыслях он уже празднует, но краем уха слышит, как двери распахиваются и жутко, громоздко скрипят. В зал вихрем влетает женский силуэт, не страшась расталкивать ничего не понимающих охранников, и летит к сцене, каждый свой шаг припечатывая звонким цоканьем каблуков. Останавливается она почти у самого аукциониста, прищуривается, всматриваясь в клетку и её содержимое за его спиной.
– Я успела? Покупаю это, – и счастливо улыбается.
– Простите, но товар уже продан… – Даже для такого опытного ведущего подобное – невероятная наглость. Никогда прежде на его аукционах не происходило такого беспредела. Неудивительно, почему он на мгновение даже забыл о том, что главный здесь.
– Заплачу десятикратную сумму, – женщина всё не унимается, давя на него холодностью. Его поджилки начинают неуверенно трястись, но и он не хочет сдаваться – «Тёмные аукционы», знаете ли, вам не шутка.
– Простите, но время вышло, мы не мож…
– Можете, – улыбка сходит с её лица, выражение с дружелюбного мгновенно сменяется на пренебрежительное. – Не заставляйте меня злоупотреблять своими полномочиями. Просто запишите на счёт Рёмена Сукуны.
Парень тотчас замирает. Словно боясь подать голос, он кротко кивает, заставляя улыбку на лице женщины снова расцвести. Как обычно, упоминания этого имени достаточно для того, чтобы получить то, что ей нужно. Никто и не осмелится с ней препираться.
– Аукцион давно закончен, вы всё же не успели, мадам*. – Никто, кроме Гето Сугуру. Незваная гостья как-то резко оборачивается и смотрит на подошедшего почти вплотную мужчину. Его маска снята – чересчур мешалась – открывая чужому взору всю серьёзность его заявления. Вернее, угрозы. Его взгляд прямо кричит о том, что ему ничего не стоит хоть прямо сейчас пустить ей пулю в висок, вот только, к сожалению, он безоружен – как и все здесь присутствующие.
*Мадам – обращение к замужней женщине в возрасте, в данном случае употреблено в качестве насмешки.
– Я не настолько стара. И спешу огорчить: у высших чиновников есть право влиять на исход аукциона. Именно правительство организовывает подобного рода мероприятия, или ты не знал? – Улыбка на её лице растягивается ещё шире. – Недоволен? Поплачься моему адвокату.
Она быстро вытягивает визитку из сумочки и всовывает в карман пиджака мужчины, не забыв дважды похлопать по нему, после чего тем же смерчем покидает зал, не давая времени среагировать.
Хмурясь, Гето молча переводит взгляд на бледного аукциониста, что виновато пожимает плечами – ничего, видите ли, не может поделать. Злость начинает снедать ещё сильнее, но он не собирается проигрывать. Ни в жизни. Гости начинают расходиться, и технический персонал возвращается к клетке, чтобы увезти её, но один из работников резко вскрикивает, заставляя и остальных обратить внимание на то, что его испугало. Гето тоже бросает взгляд в ту сторону. И встречается с шестью широко открытыми и направленными прямо на него глазами.
Даже сквозь сон услышал знакомый голос? И как давно уже пялится?
Мужчина смотрит в ответ, ядовито, недовольно, даже злостно. Ангел незаметно для других – но не для него – морщит нос, но зрительный контакт не разрывает. Так же, как и Гето. Но персонал дрожащими руками возвращает красную ткань на её место, и он всё же отворачивается, хотя и чувствует спиной, что вездесущие глаза Годжо Сатору смотрят ему вслед ещё какое-то время.
«Мы ведь ещё увидимся, Сугуру?»
Ещё не время. И не место. Не то чтобы он вообще хотел. Но сначала нужно решить кое-какие дела.
Гето достаёт визитку с контактными данными адвоката, но сейчас его интересуют не они, а имя той, что посмела присвоить себе то, что не имеет права. Ответ на карточке находится быстро – Кендзяку. Кажется, он уже знает, что делать.
2. One and only | Один единственный
предыдущая глава | содержание | следующая глава
Сомнения рождаются из незнания, бессилие – из неуверенности, агрессия берёт своё начало в недовольстве. У всего есть источник – таков Закон Причинно-следственной связи*, так же известный, как Карма. Если посаженное семя не полить, оно не взойдёт, если не дать солнечного тепла – не расцветёт, если не уберечь от вредителей – долго не проживёт, зачахнет.
*Реально существующий закон, говорящий о том, что у всего должна быть какая-либо причина и просто так ничего не происходит.
Казалось бы, простая истина, заложенная в самой сути жизни для понимания взаимодействия с внешним миром. Истина, требующая к себе должного уважения и внимания, ведь стоит пренебречь ею – будешь выброшен из Сансары*, подобно повреждённому опухолью зародышу, вытолкнутому из материнского лона. Закон непреклонен, объективен, авторитарен.
*Круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой.
Вот только дети не всегда это понимают. Часто хулиганят, не подозревая о последствиях и не зная, что подвергают себя опасности, и только обжёгшись и одёрнув руку осознают – вот почему трогать огонь нельзя. Чтобы не было больно. И остальные правила тоже стерегут от боли. Болеть никто не хочет, это неприятно, это унизительно, это страшно, от этого хочется держаться подальше. Но боль – это не плохо, она лишь охраняет людские жизни, заставляя беречь себя, такова её работа. Поддерживать авторитет законов.
Всё, что причиняет боль – отталкивает, ей это и нужно. Всё, что вызывает боль – кажется неправильным, она на это довольно кивает. Всё, что угрожает причинением боли – ненавистно и достойно истребления, с чем она тоже вполне согласна, если бы не последняя часть. Но это ведь не её проблемы, правильно? В любом случае, эволюция будет даже рада, если более сильный вид одержит победу над более слабым – бесполезные и неспособные адаптироваться к трудностям существа той не нужны. Вот и нет проблем.
Но что, если более слабые начнут ненавидеть более сильных? Тихо так, незаметно, завистливо, боясь разгневать, но в сердцах – накапливая яд, который куда-нибудь да придётся выплеснуть. Ведь чем дольше пытаешься удержать, тем сильнее он рвётся на свободу и тем разрушительнее взрыв негодования. Тем больше стремление получить желаемое любыми способами, и неважно, если из-за порыва навредить другому, сам канешь в такую бездну, из которой уже не выберешься. Уж лучше все познают горечь и отчаяние, так будет честно.
Ни один из ангелов так и не понял причины, по которой в один момент самозабвенные молитвы резко превратились в страшные проклятия. В глубине души они старались верить в то, что всё ещё можно повернуть назад, что человечество образумится, ведь в жестокости и ненависти – как они считали – нет смысла, но неосквернённый разум никогда не поймёт того, который гнил на протяжении тысячелетий – так тихо, незаметно для них и завистливо.
Неужели и правда: ни один из ангелов так и не смог понять слабое человеческое сердце, в котором жестокость рождается от безысходности? Только если…
Годжо открывает глаза и находит себя в просторной стерильной комнате, с белыми стенами без окон и с одной дверью. Прошлые раны зажили: порезы затянулись, слои тканей филигранно соединились, выступающие наружу кости вернулись на привычное место и срослись. Тупая боль от наскоро причинённых увечий больше не прожигала мозг, однако лопатки, ключицы и область груди между ними остро пульсировали, а кисти рук горели. Если кому-то интересно: переломы нравились ему больше, чем огромные крюки-полумесяцы, на пару которых он оказался насквозь насажен через спину, в то время как руки были закованы в кандалы и подвешены над головой. Очень странные кандалы, к слову, ибо запястья кололо до кости в нескольких местах. Крылья постигла та же участь.
Но Годжо не был бы собой, если бы не пошутил про то, что теперь он словно кит. Потому что, во-первых, он тоже чересчур крупная для людей добыча, а во-вторых, они ведь его тоже прилично так загарпунили. Однако шутить не перед кем, поэтому из его рта вылетает только огорчённый вздох, сразу же отдающийся резью в груди – при малейшем движении металл проходился по мясу, острыми краями разрывая плоть ещё сильнее. Из-за этого ангел замер, предпочтя больше не двигаться, чтобы лишний раз не воспалять и так измученный нервными импульсами мозг. Обессиленное тело само по себе – то ещё наказание. Его гордость сильно уязвлена, что и неудивительно.
Раньше он ни за что бы не подумал, что бесконечная энергия в нём может закончиться. Что он попадёт в ловушку и выдохнется, пытаясь из неё выбраться, что его так глупо схватят на выходе и вцепятся клещом, не позволив сбежать или отбиться. А потом ещё и будут постоянно мутузить так, что едва восстанавливающиеся силы будут полностью уходить на регенерацию, не успевая накопиться хотя бы на всего одно перемещение в пространстве.
Даже сейчас тех кропотливо накопленных во сне частиц света, текущего в теле и дающего силы, недостаточно для того, чтобы предпринять хоть какие-то действия. По большей части из-за того, что – как бы стыдно не было это признавать – он попросту сорвался, стоило через дрёму услышать тот самый голос. Даже будь он на все сто процентов уверен, что это сонное наваждение, всё равно очнулся бы, чтобы проверить. А вдруг.
И – боже, нет, не показалось! – Годжо все шесть глаз открывает и со всех сторон, углов и ракурсов беззастенчиво пялится с замиранием сердца. Не может даже дышать, потому что страшно, очень и очень страшно, что всё исчезнет, если он отвлечётся хоть на мгновение. Прошло очень много лет с того момента, как они в последний раз виделись, и Сугуру очень изменился за это время. Но только отчасти, потому что все изменения – в усталом взгляде с отсутствующим блеском, в небрежных волосах, от стресса потерявших свою мягкость и сильно потяжелевших, в морщинках у уголков глаз из-за привычки прищуриваться, когда снедает недовольство. Сердце болит от осознания того, насколько плохо выглядит его навечно самый близкий друг.
Несмотря на то, что использование всех шести глаз сильно тратит с трудом накопленные силы, он всё равно не моргает, решительно собираясь смотреть до последнего. Когда их взгляды встречаются, само время словно останавливается, или нет, но хотелось бы, чтобы остановилось. Сугуру – по всему его виду понятно – очень злится, что неудивительно, но Сатору слишком искренне счастлив: они, наконец-то, встретились, и весь стыд за содеянное им давным-давно отходит пока что на второй план, ведь сейчас совсем нет времени на то, чтобы просить прощения и как побитая псина в ноги кланяться. Даже если очень сильно хочется. У него есть только эта пара мгновений, за которые он обязан урвать как можно больше чужого внимания и невидимую для человеческого глаза смену множества выражений лица. Никто, кроме шестиглазого, никогда не замечал, сколько разных оттенков напускного спокойствия имеется в репертуаре Гето Сугуру, и никогда не заметит.
От этой мысли Годжо даже чуть не заулыбался прямо там, в зале, наполненном целой толпой серых и неинтересных ему людей, но имея в виду, что это может вызвать кучу проблем – а он, вообще-то, не был для Сугуру врагом – почти сдержался. Почти, потому что в ноздрях защипало – старая привычка морщить нос в особо смущающие моменты дала о себе знать.
К сожалению, всему хорошему рано или поздно приходит конец, и этот случай – не исключение. Последнее, что оседает в его памяти – это спина уходящего Сугуру, после чего сознание снова проваливается во тьму. Последние силы закончились, и даже на то, чтобы бодрствовать, их больше не хватало – что уж говорить о поддержании сложной и энергозатратной техники? И вот теперь он здесь, немного выспавшийся, но чтобы разгромить всё до последнего камешка – недостаточно. А жаль.
Недолго думая, Годжо снова проваливается в бессознательное, желая как можно быстрее набраться сил, чтобы выбраться из этого места. И снова встретиться с Сугуру.
Ему ничего не снится. Мечты – непозволительная роскошь для него сейчас, когда каждая кроха сил словно капля воды в пустыне. Да и в целом Годжо не из тех, кто любит отдаваться воображению и мечтам, его жизнь до невозможности объективна. Он знает, чего хочет, и знает, что должен делать.
Когда он просыпается во второй раз – чтобы проверить, не сильно ли изменилась обстановка – то находит себя в луже своей же крови и хмурится. Первым делом проверяет, сколько накопилось внутри света – меньше, чем хотелось бы – и только потом обращает внимание на то, как сильно кричит тело из-за охватившей его агонии.
Лучше не смотреть на руки. Лучше не смотреть на ноги. Не думать о том, насколько изранены конечности – он привык, привык, он точно привык, он знает и готов, он смирился. Люди в курсе, что обессиленный ангел – спокойный ангел. Его будут кромсать просто для того, чтобы не сбежал. Его же задача – наоборот, сбежать, несмотря на то, как сильно его ранят. Рано или поздно у него удастся, он уверен в этом.
Снова закрыв глаза, Годжо заставляет своё сознание покинуть реальность так же, как это делают особо отчаявшиеся люди на краю моста. Давать себе мысленные подзатыльники он умел, и то, что они очень полезны для быстрой отключки – очень приятный бонус. Лишь бы к следующему пробуждению всё это успело зажить. Он просто не хочет смотреть, так как уверен – приятного в этом мало.
Однако пробуждаясь в третий раз, он чувствует, что всё становится только хуже. Он даже не открывает глаза, а уже понимает, что увидит перед и под собой не только свою кровь. Годжо предпочитает сразу же снова отключиться после подтверждения того, что понемногу, но сил становится больше, и решает в этот раз поспать подольше – сразу недельку или месяцок. Но так быстро, как в прошлый раз, провалиться в бессознательное не выходит.
Какое-то время в голове навязчиво копошится осознание того, что сердцебиения просто не чувствуется, зато чувствуется, как колются и впиваются в лёгкие рёбра. Только сейчас к Годжо приходит мысль о том, что он, возможно, попал в руки не обычного ублюдка-скупердяя, а одного из тех безумных учёных, что после падения Эмпирея посчитали честью взяться за изучение той другой формы жизни, что всегда была одновременно рядом, но так далеко от человечества. Ничего страшного, он переживёт. Он всё переживёт. Годжо ведь Сильнейший, для него вытерпеть подобное – раз плюнуть. Правда же?
Следующий, четвёртый раз, когда он просыпается, происходит уже не по его воле. Его будят насильно – обострённая чувствительность, которой обладали его глаза, вырывает ангела в реальность настолько быстро, что времени на осознание чего-то попросту нет, и он сразу же выставляет барьер перед своим лицом. И не зря.
Перед глазами мелькает металлический блеск и застывает в паре миллиметров от зрачка, из-за чего Годжо инстинктивно отшатывается чуть назад, проигнорировав вспарывающую мышцы резь и хруст рассекаемых ключиц и лопаток. По груди начинает течь свежая, липкая кровь, лёгкой щекоткой отдаваясь в мозге.
– Оу…? – Скальпель пропадает из поля зрения, но зато появляется миловидное женское личико, растянувшееся в удивлении. – Запиши это, Ханами, оно впервые отреагировало. Слабые места всё-таки есть. – Ассистент позади женщины сразу же принимается что-то строчить в блокноте, а она возвращается к своему прошлому занятию. Медицинский инструмент снова оказывается перед глазами подопытного и снова же упирается в воздух. Годжо сквозь маячившие у лица руки смотрит на неизвестную с явным недовольством во взгляде.
– Глаза мои не трожь. Остальное – пожалуйста. – Ему в ответ – снова лишь удивление на лице.
– Это тоже запиши, оно ещё и по-человечески разговаривает, – его будто за личность вообще не считали. Ах, да, точно… Но даже если пытки являлись приемлемым аспектом пребывания пленным, то вот явное пренебрежение и моральное унижение – уже перебор!
– С чего бы мне не говорить на вашем языке? Я так-то уже десять лет в Японии живу. Людскими стараниями, если что. Ну, вдруг вы не знали? – Отвечать ядом на яд Годжо умел и этим умением активно пользовался. Да, он ангел, но что с того? Да, на его существование наложено табу* на вред людям, но о словесных нападках речи не шло. Да, в его голову на фундаментальном уровне заложена симпатия к людям, но, знаете ли, он не обязан быть честным. Он может хоть тысячу раз желать этим двоим только добра, но всё равно об этом не скажет. Помните, он очень объективен, и – так, чисто объективно – люди могут быть ублюдками и не заслуживать хорошего отношения.
Женщина, наконец, убирает металл на столик на колесиках рядом, и Годжо мысленно вздыхает – больше не нужно тратить силы на поддержание барьера. Да и надолго всё равно не хватило бы, может, на полминуты максимум, а там – беда. Ему даже противопоставить нечего будет: сопротивляйся, не сопротивляйся, всё одно. Повезёт, если сознание от боли потеряет, пока его красивые глазёнки выколупывать будут. Непонятно только, зачем.
– А я думала, проще научить разговаривать дворовую суку*, чем что-то вроде… вас? – Кажется, она теперь признаёт в нём возможного собеседника, и Годжо, несмотря на пренебрежение в её словах, довольно ухмыляется и пожимает плечами.
– Может и так. Я тут недавно как раз встретил одну говорящую сучку*, и, видимо, это не так сложно?
*Здесь уже буквально и о Кенджи, Годжо – тот ещё шутник.
Сказать, что женщина и её ассистент опешили – ничего не сказать. Ангел растягивается в победной улыбке на всё лицо – эти двое так и не поняли его шутки.
– И это я ещё глупый? Всё-таки про бревно* правда была, – заливистый смех проносится по комнате и, отбившись от стен по несколько раз, теперь эхом раздаётся со всех сторон. Юноша всё же понимает и спешит объяснить начальнице шёпотом на ухо – произносить такое вслух он не решается. Чересчур хорошо знает её и уже сочувствует созданию, слишком дерзкому для обычной подопытной крысы. Хотя нет, не сочувствует, скорее, мысленно желает удачи. Всё-таки необходимости в том, чтобы оставлять ангела в относительной целости нет.
*Имеется в виду пословица: «В чужом глазу соринку видим, а в своём – бревна не замечаем».
Бо́льшую часть необходимых исследований они уже закончили, достаточно много образцов тканей заморозили и сохранили для дальнейших нужд, а на пакеты с кровью для будущих опытов был выделен целый шкаф. Ханами также знает от другого лаборанта, что Кендзяку успела извлечь по одному экземпляру почти каждого внутреннего органа в одних только ей известных целях – подавляющее большинство экспериментов она проводит одна и в полной секретности, позволяя им помогать только с добычей необходимых материалов. Единственным из её ассистентов, радующимся этому процессу, являлся, разве что, Махито, что с особым энтузиазмом каждый раз брался за острое лезвие и принимался резать в несколько раз больше нужного. Сумасшедший садист, и поэтому её любимчик.
– Ханами, будь добр, впиши ещё «скверный характер», – вопреки прогнозам помощника, её голос звучит спокойно, словно она и правда не считает ангела за что-то, достойное внимания или ответной реакции. Мимолётный интерес, что возник у неё из-за осознанности слов подопытного, растворяется, и скальпель снова мелькает между пальцев, беззастенчиво продолжая то, на чём остановился.
По затылку Годжо пробегают мурашки. Перед голубыми глазами снова угрожающе зависает инструмент, не сулящий ничего хорошего, а держащая его женщина просто молча ждёт. Ждёт, когда ангел больше не сможет поддерживать невидимую стену перед собой и её рука свободно опустится. Заговаривать зубы бессмысленно – так и говорит её взгляд.
Страх надвигающейся боли, в сотню раз превышающей ту, что шестиглазый в состоянии игнорировать благодаря бессознательному состоянию, заставляет его замереть. Нужно срочно что-то предпринять, как-то остановить её, но как? Мозг панически отказывается функционировать, своими криками перекрывая любые внятные мысли о том, что лучше отключить барьер прямо сейчас, потому что откладывать неизбежное смысла нет, а силы потом понадобятся. Его дыхание останавливается. В ушах слышится только грохот собственного сердца. Отталкивающая Кендзяку сила начинает медленно ослабевать.
В этот момент она улыбается, прищуривая глаза, потому что не может не радоваться – ещё немного, и она получит, что хочет – и это лисье выражение лица резко отдаётся воспоминанием в голове Годжо. Он видит Сугуру, так же улыбающегося и прищуривающегося – видимо, ещё одна человеческая фишка. И неожиданно смелеет. Становится как-то спокойнее, он даже немного ухмыляется – даром, что горестно. Ничего страшного, он вытерпит, накопит сил, сбежит и снова встретит Сугуру. Он справится. Он же Сильнейший.
Сделав глубокий вдох, Годжо спокойно бросает всего одно слово:
– Подавись, – и отключает барьер.
Он даже не кричит. Лишь до скрежета сжимает зубами свою собственную душу, чтобы она, извиваясь в попытке увернуться от пронзающих её игл, не разорвала саму себя на мелкие, пульсирующие в агонии крохи, не рассыпалась самоубийственно пеплом. Чтобы продолжала в немом крике гореть, пылать и обугливаться, пузыриться раскалёнными волдырями и рубцующимися ожогами, беспомощно и отчаянно, но оставалась живой.
Годжо будет упорно молчать, что бы не случилось в дальнейшем – так он решил.
И он молчит, даже когда вздрагивает во время извлечения первого глазного яблока, не в состоянии контролировать нейроны, что в воспалённом состоянии истерически посылают случайные сигналы в мышцы. Даже когда на втором глазу полностью перестаёт ощущать связь со своим телом – всё равно молчит. И даже после третьего глаза, уже не понимая, когда его режут, а когда нет, потому что воспаление доходит до своего апогея, и ему просто больно, больно, больно, больно.
Он уподобляется плазме из ядра горячайших звёзд Вселенной, дёргается, ничего не видя вокруг себя, пытаясь уйти от убивающих его прикосновений, и без разницы, если из-за его хаотичных движений скальпель каждый раз промахивается и до кости врезается в лицо, испещряя бесчисленными ранами.
Ни одно слово так и не слетает с его губ.
Четвёртый глаз вырезают, держа его в несколько пар рук, хотя и это не особо помогает. Всё, что получается у слабых лаборантов, это еле-еле удерживать голову, в то время как остальные части тела – даром, что прикованные – мечутся во все стороны, так и норовя откинуть от себя мучителей.
Последнюю, нижнюю пару глаз никто не трогает. Это кажется всем слишком проблемным.
Его запястья и сухожилия кровоточат ручьями. Кожа на них – полностью стёрта до кости острым металлом. Он не чувствует этого, как и не знает, что из соображений безопасности ему давно перерезали мышцы на конечностях – чтобы не брыкался слишком сильно. Грудь же с обеих сторон разодрана им же о крюки-полумесяцы, верхняя половина рёбер сломана, и неизвестно, как его позвоночник ещё удерживает голову на плечах. Плечах, которые тоже, в общем-то, сложно назвать полноценными плечами. Одни лишь куски плоти, слоями стелющиеся по костям. Крыльев, основание которых находилось у самых лопаток, постигла ещё менее завидная участь. Не сумев справиться с хозяином, то и дело в конвульсиях бьющимся о сдерживающие его округлые лезвия, они теперь свободно простирались по полу, почти полностью утопая в море из алого греха.
– Чудесно! Четырёх должно хватить, – удовлетворённо мурлычет Кендзяку самой себе, глядя на колбу с плавающими глазными яблоками, пока бледные лаборанты трясутся в ужасе. Один, не выдержав, даже убежал в туалет сразу же после окончания всего действа, потому что затошнило. Его она уволит сегодня же, – хотя, можно же взять новые образцы, если ещё понадобятся.
Улыбаясь, она смеётся так, как смеётся девушка, которую до слёз смешит её любимый человек действительно хорошей шуткой. Искренне, беззаветно и обворожительно. Смеётся и чуть ли не вприпрыжку направляется к выходу из провонявшей ржавеющей кровью комнаты, в которой до сих пор фантомами раздаются болезненно звонкие хрипы. Её ассистенты остаются. Принимаются за уборку. Пытаются игнорировать до сих пор трясущееся, но потерявшее сознание изуродованное тело, ещё полчаса назад бывшее почти целым.
Уже закрыв за собой дверь, Кендзяку замечает вибрацию от телефона в кармане, но игнорирует, не желая пачкать кровавыми пальцами технику. Сначала помоется, а потом перезвонит – всё равно она не из тех, кто подрывается отвечать сразу же, даже если связываются с ней только по важным или срочным вопросам. Те, у кого есть её контакт, в курсе этой её особенности, подождут.
Но звонок раздаётся снова. Потом ещё раз. И ещё. Женщина недовольно хмурится, её хорошее настроение улетучивается, и, едва добравшись до своего кабинета, она оставляет колбу с новообретённым сокровищем на стол и достаёт телефон. На экране – «Джого». Она отвечает на очередной входящий вызов.
– Клянусь, если прямо сейчас не объяснишься, конечностей своих завтра не досчитаешь. – Она звучит вполне спокойно, но только глупый спутает со спокойствием её раздражение. Мысленно она уже готовится хоронить нерадивого адвоката, и отменить казнь может только очень – очень! – большая проблема, свалившаяся на юриста. Достойная того, чтобы так безбожно отвлекать её от дел.
– Я очень хорош в счёте. Даже не знаю, что должно произойти, чтоб я просчитался.
Не Джого… Это не его голос. Звучит же, однако, знакомо, но это точно не один из тех, кого она хорошо знает. Может, недавно где-то слышала, но вот где? Воспоминание словно плавает у поверхности бессознательного, так и норовя всплыть, но всё никак не выходит.
– Мадам? – Долгое молчание явно озадачивает мужчину по другую сторону экрана.
– Я не настолько… – Осознание молнией ударяет в голову. – Понятно, тот самый. Не обольщайся: даже если взял Джого в заложники, это ничего не изменит.
Собеседник ухмыляется, и воображение Кендзяку легко рисует эту улыбку. То лицо, что так смело предстало перед ней на недавнем аукционе, очень понравилось ей в эстетическом плане, и потому запомнилось. Будь её воля, она бы пожелала в следующей жизни родиться с таким же, и не то чтобы нынешнее ей не нравилось, отнюдь. Но эти почти идеально ровные черты – чёртово искусство. Настолько, что можно легко спутать с ангельскими, если бы не незначительные детали вроде маленькой горбинки на прямом носу и морщинок в уголках глаз, а также многих других очеловечивающих его образ изюминок. Очень хорошая комбинация генов передалась ему от родителей, невероятно хорошая.
– Заложник? Ни в коем случае. Я всего лишь связался с ним, как вы меня и попросили. И, обсудив ситуацию, мы оба пришли к выводу, что именно вы поступили неправильно. Если даже собственный адвокат признаёт вашу неправоту, не повод ли это задуматься? – Мужчина говорит неторопливо, плавно выговаривая каждое слово, будто ему принадлежит всё время мира. Со спокойствием и безразличием обычно не свойственным при таких разговорах. – Но я согласен решить всё мирно. Договоримся о встрече?
– Отказано. – Категорично и бескомпромиссно. Ей совершенно неинтересно, кто и что там придумывает, какие козни ей строит и чего пытается добиться. Но всем гениальным людям зачастую становится скучно просто жить, и она не исключение. Новому знакомому же удалось её немного заинтересовать. Сможет ли он развлечь её?
– Понимаю. Такому важному человеку не стоит встречаться с каждым желающим. Опасное нынче время, мало ли. – Значит, про её высокое положение знает. Но при этом угрожает. Либо смелый, либо глупый. – Не против решить всё прямо так, по телефону?
– Отказано. Я сейчас за-ня-та. – На его беду, она слишком любит трепать нервы окружающим. Даже заинтересовав её, нельзя быть уверенным в том, что она обратит внимание и поможет. Сначала нужно доказать, что достоин.
– Мне без разницы, если честно, – мягкий голос резко меняется на грубый. По лицу Кендзяку расплывается довольная улыбка. Этот мужчина становится всё более занятным… – Тот ангел по закону принадлежит мне, и я его заберу. Выше той суммы, что вышла по итогу аукциона, не ждите. Считаю, справедливо.
– От. Ка. За. Но! – В этой жизни не всё так просто, дружок. Нужно сначала предложить что-то взамен, что-то, что перебьёт потерю. Возможно, она согласится обменять шестиглазого на любых трёх других ангелов, пусть и обычных. Минимальный план того, что ей нужно было собрать с имеющегося, уже выполнен, многое она не потеряет. А вот разнообразие подопытных ей только выгодным будет.
– Конечно. Мне жутко невыгодны твои условия, – впрочем, если он не сообразит, то и ладно. Самой предлагать она ничего не намерена.
– …Большое спасибо, мадам, – а вот этих слов она совершенно не ожидала. Да ещё и таким довольным тоном, словно мужчина именно этого итога их разговора и добивался. Интересно. – Вы развязали мне руки.
И сбрасывает. Не просто интересно – очень интересно. Какой необычный новый знакомый… Спасибо, что она опоздала на тот аукцион, благодаря чему в её жизни появилось кое-что новенькое. Какой же будет его следующий шаг? Она в предвкушении, но может предположить, что на неё как-то попробуют надавить. Возможно, пороются в её прошлом, найдут доказательства её бесконечных правонарушений, взяток, связей со многими пропавшими без вести. Вскроют подробности экспериментов, будут угрожать обнародованием.
Что ж, пусть. Пока Сукуна покрывает её, переживать не о чем, но понаблюдать за чужими потугами может быть очень интересно. Она очень ждёт и не дождётся – из-за широкой улыбки уже мышцы лица болят. Возможно, стоит ускорить сбор образцов, чтобы потом скинуть бедняжке, потерпевшему сокрушительное поражение, его крылатую хотелку, и заиметь навечно в должниках. Хороший план, разве нет?
Довольно насвистывая какую-то мелодию, она направляется в свою личную ванную и неожиданно падает – землетрясение? – ударяясь головой о край тумбы. Лоб прожигает болью, по переносице начинает стекать кровь, почти сразу она обескураженно поднимается и снова из-за тряски здания оказывается на коленях. Хватается за стены, чтобы найти хоть какую-то точку опоры, но бессмысленно: всё шатается, драгоценная колба катится и разбивается, книги с полок валятся, да и абсолютно всё падает чуть ли не на голову. Так же, как началась, тряска резко заканчивается. Кендзяку осторожно поднимает голову.
– Только не говорите… – Она торопливо встаёт и бежит к компьютеру, проверяет камеры на первом этаже. Половина из них уже не рабочая. На остальных же только на короткое мгновение мелькают человеческие тени, после чего – помехи. – Вот же сволочь. Только конечностями не расплатишься, – недовольство цедится сквозь зубы, но она вовсе не злится, лишь смеётся через оскал. Глазки, конечно, жалко, но ничего, ресурс восполнимый.
Кендзяку сразу звонит на пост охраны и узнаёт, что те принялись за свою работу, пусть и с опозданием – жалованье нужно не забыть потом им понизить – достаёт со дна тумбочки кольт, что со дня покупки лежал без дела, и вихрем покидает свой кабинет. Всех пробегающих в панике лаборантов она сгребает в охапку и приказывает им перевезти ангела на верхний этаж здания, потом – пишет всего одно сообщение секретарю Сукуны и вот – остаётся только дождаться прибытия вертолёта на крышу. На тот случай, если её толпа телохранителей окажется бесполезнее шавок, что только и могут с цепи облаивать забравшихся во двор грабителей.
По-настоящему умные люди никогда не совершают ошибок, они не подвержены слепой вере в свои силы и предвидят все исходы. А Кендзяку – более чем умная женщина, она ещё и опытная.
Уже на полпути к крыше отрубается электричество. На её лице мелькает ещё одна полуулыбка – понимает, на каком этаже находятся захватчики, ведь блоков дополнительного питания в здании её научно-исследовательского центра не так много. Единственная беда – лифтом теперь не воспользоваться, а каталку по лестнице как-то неудобно перетаскивать. Ничего, это проблема лаборантов, Махито разберётся. Ему можно доверить руководство остальными полудурками, кричать и запугивать он умеет.
Пока шестиглазого торопливо тащат наверх, женщина успевает заскочить в лабораторию и закинуть в карманы халата результаты тестов, которые ещё не успела просмотреть, затем снова нагоняет своих ассистентов и на опережение бежит по лестнице вверх. Им осталось всего два этажа, за пять минут управятся. Предчувствие подсказывает, что понижать жалованье будет некому, потому она сразу осматривает площадку крыши, пытаясь придумать план обороны. На случай, если вертолёт будет опаздывать. Пока в небе чисто, и она закусывает губу.
Адреналин в крови повышается всё больше, но Кендзяку искренне довольна происходящим. Ей нравится небольшое волнение. Шахматы – её любимая игра, и из-за них у неё появилась одна неприятная привычка – поддаваться в начале партии и саму себя загонять в невыгодное положение, таким образом устраивая себе челлендж. Когда жизнь настолько скучная, как у неё, нет ничего удивительного в том, что она с головой уходит в бесчеловечные исследования, ведь не каждый день её так развлекают, как сейчас.
Вот на площадку выскакивает орущий Махито, и каталку с накрытым тканью полутрупом выталкивают следом. В это время года солнце рано заходит за горизонт, и сейчас, в свете закатного неба, золотым сиянием так красиво поблескивают белые участки медицинских халатов, частично залитых кровью. Кендзяку кажется очень милым паническое выражение на лицах её помощников. Мысленно почти каждый из них, наверное, молится и упрашивает спасти его жизнь. Вот только кому молиться? Кого просить о спасении? Бестолковые дети, они не знают, что это и раньше было бессмысленно. Ещё ни разу творец не спасал ни одного человека. Надеяться на чудо бессмысленно, но люди всё равно это делают – ничего не изменилось.
Когда с лестницы, совсем близко к крыше раздаётся топот шагов, вся толпа, бросив ношу, словно миньоны бежит к Кендзяку – каждый идиот пытается спрятаться за её спину – и только Махито умудряется незаметно обогнуть кирпичную застенку и спрятаться за углом. Его товарищи этого, конечно, не замечают, ибо тоже бы повторили за самым сообразительным из них. Махито – умный мальчик, пусть. Он ей ещё понадобится.
Пара секунд, и с лестничной клетки осторожно и не пренебрегая проверкой обстановки выходят захватчики в чёрных тканевых масках, закрывающих нижнюю часть лица, направляют на женщину оружие, но не стреляют. Она стоит неподвижно – лёгкая мишень. Значит, её новый друг отчасти моралист, раз приказал без разбору не убивать всех. Только тех, кто сопротивляется, не так ли? Как скучно. Вот и первая ошибка с его стороны. Эта партия будет за ней, пусть и не без потерь.
Один из мужчин, удостоверившись, что ситуация под контролем, поднимает руку, и остальные опускают оружие, больше не держа Кендзяку на прицеле, но продолжая напряжённо следить за окружением. Этот – по всей видимости главный среди них – делает несколько шагов вперёд и останавливается у кушетки, брошенной лаборантами в центре площадки, поднимает окровавленную ткань и смотрит несколько секунд. Очень долго, если задуматься. Слишком долго для того, чтобы просто удостовериться, что это то, что им нужно. Затем он снова накрывает ангела и поднимает глаза на женщину, стягивает вниз маску.
– Всё-таки «я заберу его» было сказано тобой на полном серьёзе. Признаю, я удивлена, – приходится сделать несколько шагов вперёд, чтобы её хотя бы услышали. Она не может не похвалить того, кто этого действительно заслужил.
– Обещанную оплату я оставил у твоего адвоката, – какой безразличный, холодный голос. Явно скрывающий большое недовольство тем, что его собственность оказалась так сильно подпорчена. – Вот ключ от чемодана.
Гето достаёт из кармана небольшой кусочек металла и метко кидает прямо в Кендзяку. Тот отскакивает и падает наземь – его и не попытались поймать, словно говоря: «В этих копейках нет нужды». Впрочем, ему без разницы, что будет с деньгами, он заплатил, и его совесть можно считать чистой. Не то чтобы дело вообще в совести. Он просто поступает так, как считает правильным. Потому что если начнёт снова думать о том, что хотел бы сделать, то провалится в пучину своего внутреннего ада – того самого, что снедал его бесконечными мыслями и убеждал разделаться с каждым, находящимся в этом здании.
Но это бессмысленная жестокость. А он хочет отрицать её в себе. Даже если прямо перед ним стоит главная виновница того, в каком отвратительном состоянии пребывает сильнейший из ангелов, а в его руке очень удобно лежит огнестрел. Хотя, выстрел в голову психованной суке вполне можно считать правильным поступком, правда же? Доказательство того, насколько она прогнила в душе, находится рядом с ним, нужно только свершить благую казнь. Нужно только вытянуть руку и нажать на курок и…
Он не разрешает себе. Никакого потакания личным желаниям, роящимся в глубине души. Никакого самоуправства со стороны его истинной природы. Какими бы Бог не создал людей, какими бы не создал ангелов, каким бы не создал его, Гето Сугуру, это всё не имеет значения.
Гето отворачивается от Кендзяку, не собираясь больше испытывать свою выдержку. Опускает взгляд на алеющую простынь и чувствует, как сильнее сжимает металлический каркас, словно кушетка и ангел на ней могут исчезнуть, снова утечь из его пальцев. Будь его воля, он бы пожелал больше никогда не видеться с Годжо, но он ни за что не оставит его в омерзительных человеческих лапах, как не оставит и ни одного другого ангела. Потому что решил для себя поступать правильно.
Скрипя, колёсики поворачиваются в направлении движения, мужчина толкает больничную мебель к выходу с крыши. Оставаться смысла нет. Операция закончена. Он только бросает взгляд на вечереющее небо, потому что слышит гул наподобие того, что издают крутящиеся лопасти, и проигнорировать этот звук интуиция не позволяет. Видит человека на борту вертолёта и клянётся, что тот держит в руках снайперскую винтовку, направленную в его сторону.
Точно. Всё не могло быть настолько просто.
Ему не нужно даже думать. Тело двигается самостоятельно, падает на землю, следом за собой переворачивает кушетку, закрывается ею от последующего выстрела, что мгновенно прошивается через его плечо, но навылет, почти не задев кости. Гето припадает ещё ниже к земле, своим телом полностью накрывая и свалившегося Годжо. Ткань немного съезжает. Истерзанное глубокими ранами, окровавленное лицо с пустыми глазницами теперь уродливо смотрит на мужчину в упор.
Люди Гето поспешно скрываются на лестничной площадке, кучка напуганных лаборантов жмётся к противоположному краю крыши, и только одинокая женская фигура стоит уверенно и неподвижно. Вертолёт медленно приближается, сбрасывает ей верёвочную лестницу. Но она не собирается ни проигрывать, ни уходить в ничью, помните? Эта партия полностью должна быть за ней. Поднявшись на борт, она отдаёт приказ и скрывается в безопасных стенах салона.
Вертолёт поднимается. Не улетает, лишь огибает крышу, открывая снайперу обзор на противоположную сторону перекинутого матраса. Красная метка ловко ползёт к голове мужчины.
Минуя этап проклинания прошлого себя, не решившегося избавиться от надоедливой стервы, Гето заставляет шестерёнки в своей голове работать так усердно, что даже течение времени перестаёт поспевать за его мыслительным процессом, и картинка перед глазами замедляется в несколько сотен раз. Взгляд со стрелка мгновенно возвращается на Годжо, но за этот короткий момент он успевает рассмотреть каждый камушек на бетоне и каждую пылинку в воздухе, на которые в обычном состоянии просто не смог бы обратить внимания. Адреналин обостряет чувственное восприятие. Тысячи разных мыслей несутся по трассам из нейронов, сталкиваются, сбивают друг друга, борются в попытке отыскать в противостоянии победителя – то единственное решение, которое способно его – нет, их обоих – спасти. Потому что если с Гето что-то случится, Годжо никто не защитит.
Ему без разницы, что будет с Сатору. Совершенно точно. Его это больше не касается, но… Но он всё равно бросает хриплое и болезненное «Прости», пытаясь оправдать себя и свои действия, заглушить нарастающее чувство вины. Другого способа просто не было.
Его рука быстрее, чем он сам успевает заметить, пробивает кожу на животе Годжо ровно на три пальца ниже пупка*, и хватается за неосязаемую частичку света, что после касания с его пальцами за одно мгновение собирает в одно ядро разрозненные по всему телу фрагменты силы Закона. Одним рывком – вырывает светящуюся сферу и сжимает в ладони, чтобы свет пропал уже меж его пальцев, поднялся по руке и разлился в новом сосуде.
*Место расположения дяньтяня – в китайской медицине центр сосредоточения ци.
Единственная целая пара голубых глаз перед ним шокировано распахивается. И замирает. В лиловых глазах напротив читает: «Правда, не хотел делать тебе ещё больнее». В этот миг пуля входит в затылочную впадину над шеей Сугуру и вылетает через переносицу, разбрызгивая части мозга по лицу напротив, после чего врезается в бетон ровно над головой Годжо. Руки, удерживающие тело сверху, ослабевают. Оно всем весом падает на ангела под собой, придавливая, выбивая воздух из лёгких, причиняя боль бесчисленным открытым ранам.
Но он не чувствует дискомфорт в своём теле, больше нет, в его голове лишь прокручивается увиденная только что картина и тот миг, когда в до боли родных глазах пропадает осмысленность, осознанность, пропадает сама жизнь. Предплечья нехотя приподнимаются, кисти рук опускаются на чужую поясницу. Сатору пытается приобнять его, насколько вообще может хватить сил, чтобы прижать к себе покрепче.
Пара секунд. Проходит всего пара секунд, и сквозная дыра затягивается с обеих сторон. Руки мужчины напрягаются, и он перекатывается на спину, боясь окончательно раздавить и без того потрёпанного Годжо. Смотрит на вертолёт в небе и встречается взглядом сначала с удивлённым стрелком, а потом и с Кендзяку, выскочившей посмотреть на то, что произошло. На лице против воли растягивается безумная улыбка, заставляющая холодок пробежаться на спине этих двух его зрителей.
Сила, теперь светом текущая по его жилам, приятно покалывает в теле. Гето очень соскучился по этому чувству. Направить её в нужном направлении оказывается на удивление легко, даже спустя многие годы мышечная память не исчерпала себя. Всего одна мысленная команда, и пространство, разрываясь, начинает скрипеть и извиваться, открывая доступ существам из бездны, что, разделяя желания хозяина, смотрят на одного единственного человека в окровавленном халате. От неё веет грехом вкуснее всего. Слюни текут сами собой, они ждут разрешения.
– Не ну… жно… – Хрип раздаётся под самым боком. Гето поворачивает голову, смотрит на его источник и не понимает. Почему нельзя ответить тем же? Око за око, зуб за зуб, разве нет? Но Годжо уверен и непреклонен, поэтому тёмные врата закрываются, существа за ними – недовольно кричат и рвутся наружу. В мир, который они не видели очень и очень давно.
Вертолёт поспешно, словно в страхе, пропадает за горизонтом, Гето делает глубокий вдох, потом – выдох, приподнимается и едва касается Годжо – ядро быстро перетекает светом к своему законному владельцу, что, закрыв глаза, снова обессиленно падает в дрёму. Затем Гето снимает свою куртку и осторожно кутает в неё окровавленное тело, заботливо стараясь не задевать бескрылую спину и отломки на лопатках. Поднимает на руки и направляется прочь с крыши.
Всё же ангелам не дано понять человеческую жестокость. Но если и существовал хотя бы один единственный такой, то его ещё несколько сотен лет назад должны были изгнать из райских земель Эмпирея.
3. South | На юг
предыдущая глава | содержание | следующая глава
Ни одна система в мире не способна просуществовать достаточно долго без необходимых защитных механизмов. С внутренними угрозами справиться вполне просто – наличие чётких правил и аппарата слежения за их выполнением легко решают все проблемы. Когда же нужно обезопасить себя от внешних угроз, приходится учитывать так много факторов окружающей среды, что где-нибудь брешь да останется – предвидеть всё невозможно. Отчасти из-за этого и пали земли Эмпирея. Не смогли дать отпор нападающим, не предусмотрели опасность с их стороны, проигнорировали все признаки надвигающейся угрозы. Не стоит винить за это ангелов, такова их суть, такими они были созданы – любящими своих меньших собратьев.
Однако эта брешь существовала не всегда. В начале своих времён защитный механизм Эмпирея был до невозможного идеала выверен, и только в ходе развития потерял вездесущую предусмотрительность – испугался одного из своих же винтиков. Не шутка ли? Избавиться от единственного своего стража, не скованного непреложным табу, способного непредвзято оценивать человеческие проступки и беспристрастно судить соразмерно совершённым прегрешениям. Избавиться от того, кто был создан карать греховное, только потому, что тот хорошо и добросовестно выполнял свою работу. Только, пожалуй, слишком хорошо и добросовестно.
Всё-таки главной задачей Эмпирея было направлять человечество по верному пути развития, но никак не избавляться от всего, развивающегося неправильно. Они – помощники и друзья, а не селекционеры, и уж тем более не враги. Не соответствующего данному приоритету стража решили казнить, и ради этого назначили палачом сильнейшего из своих воинов – любой другой бы просто не справился. Отсечь крылья, разрушить ядро и прогнать из Эмпирея – самая милосердная из возможных кара для того, кто предал доверие Бога.
Ненавидел ли Гето ангелов за их слепоту? Ненавидел ли человечество, из-за защиты которого он оказался оклеветан? Ненавидел ли своего палача, бывшего когда-то близким другом, но с такой лёгкостью причинившим боль? Или он сам изначально был не прав и потому заслужил участь порицаемого всеми изгнанника, чуждого для обоих миров…
Сомнения в самом себе – чистейший яд, а изгнание и вынужденное одиночество – не противоядие к нему. Скорее дополнительная подпитка, благодатная почва для скверных мыслей, что изнутри пожрут бывшее представление о мире, самом себе и окружающих, оставив только отчаянное смирение: то, что желает собственная душа, и то, что остальные считают хорошим – абсолютно разные взаимоисключающие.
Единственное, что ему оставалось – пытаться поступать так, как большинство считало правильным. Закрывать глаза на собственные желания, игнорировать низменное в себе, затыкать рот своей природе и своей сути, ограничивать свою же свободу. Быть выше всего того, что другие ангелы считали нелицеприятным.
Каким бы он ни был создан, это больше не имело значения. Таким он всё равно никому нужен. Впрочем, он и не хотел быть кому-то нужным и пытался измениться не для того, чтобы выпросить прощение или что-то подобное, просто нечто отчаянное в глубине души саднило и не позволяло больше разочаровывать других. Почему – непонятно. Но лучше так, чем снова утопать в самобичевании.
Если спасать ангелов от рук людей – правильно, он будет их спасать. Если среди нуждающихся в помощи окажется Годжо Сатору, он, скрепя сердце, поможет и ему. Он давно живёт в ненавистном ему мире и уже привык мириться с тем, что ему не нравится, поэтому и взаимодействие с кем-то неприятным не то чтобы может повлиять на его решительность. С людьми же как-то последние несколько сотен лет общается и ничего. Не переубивал пока всех и каждого. Только если тех, кто действительно того заслуживал и буквально вынуждал Гето принять столь радикальные меры для решения проблемы.
Как плюс, его хотя бы теперь не так сильно стараются злить, зная, на что он готов пойти без задней мысли и капли сомнения. Знаменитый «зверь среди людей, не знающий жалости, но справедливый, как сам Будда». Гето плеваться хочется с этого прозвища, которым его называют за глаза, но поделать ничего не может – всем уже приелось. Если бы только вместе со «стараться не злить» шло «стараться не раздражать», он был бы в целом и не против, но, к сожалению, все только и делают, что аккуратно ходят по краю, зная, что по пустякам он не посмеет принимать меры серьёзнее необходимого. Хитрые гады.
Ничего, не в первый и не в последний – привык уже. Ко всему, что не нравится, помните? Поэтому, можно сказать, почти и не реагирует на всю эту осеннюю нервотрёпку. То подчинённые докучают из-за скорых зимних праздников, то деловые партнёры надоедают из-за слишком сложных требований, предъявляемых Гето, то клиенты бесят недовольством на слишком высокую цену за дефицитный товар. Впрочем, пройдёт время, и все подуспокоятся: смирятся с отсутствием выходных под новый год, предоставят качественное сырьё, скупят оптом дорогую продукцию. Другого выхода у них нет.
Охрану подконтрольной территории праздники не в состоянии отменить, нужда других префектур сбыть свой товар и пополнить бюджет на будущий год никуда не пропадёт, проблема недостатка продовольствия на соседних землях сама себя не решит. Таковы реалии Новой Эры: почти все префектуры Японии упали в беззаконие и потому сами обрекли себя на зависимость от тех других немногих, что сохранили порядок. От таких как, например, Фукуока*, где до сих пор стабильно занимаются аграрным хозяйством и металлической промышленностью, а всё потому, что в определённый момент управление ей взял на себя Гето Сугуру.
Не то чтобы он делал это из благих побуждений, просто хотя бы этот маленький клочок земли он хотел защитить. Здесь он жил с тех пор, как его изгнали из Эмпирея, здесь он медленно восстанавливался, здесь пересиливал себя и привыкал к новой жизни – среди людей. Здесь он построил себе дом, высадил вокруг него прекрасные сады, что нежно цвели каждой весной, и здесь же решил остаться на всю будущую вечность. Привык уже и не хотел бросать насиженное место. Ко всему привык…
Но было и кое-что хорошее в его нынешней жизни. Его дорогие девочки, его единственные лучики света в этом тёмном мире. Ради них он с радостью всегда возвращается домой, открывает дверь и встречается взглядом с Нанако или Мимико на кухне – в зависимости от того, чья очередь хлопотать над ужином – улыбается в знак приветствия и уходит переодеваться в свободную домашнюю одежду. Затем, пока есть время перед приёмом пищи, он иногда захаживает в гостевую комнату, если нужно, и проверяет раны очередного её жителя, что проживёт ровно до своего восстановления и потом самостоятельно исчезнет. С ангелами всегда так. То ли стыдились, то ли побаивались его ещё с давних времён. Нередко и «Спасибо» не говорили, молча уходя.
Ему и не нужно благодарности. Не ради признания или прощения другими он всё это делает, но ради себя, потому что верит, что так нужно. Для своего же душевного равновесия.
Когда-нибудь и Годжо уйдёт, может, сразу же, как проснётся. Он всегда был таким – совершенно не обращал внимания на своё состояние, каким бы тяжёлым оно ни было. Гето лишь надеялся, что будет вне дома, когда это произойдёт, и они разминутся, больше никогда не встретившись. Пока же – каждый вечер проверяет раны, что нехотя затягиваются, меняет повязки и аккуратно протирает кожу влажным полотенцем, чтобы оставалась чистой, разминает мышцы, чтобы сильно не затекли. Прошла неделя с того дня, как он забрал шестиглазого из псевдонаучного центра Кендзяку и привёз сюда, и эта неделя – уже рекорд по пребыванию постороннего в его доме. Но Годжо, обладатель одной из самых быстрых регенераций, не то что не восстановился, даже не проснулся до сих пор.
«То, что даёт безграничные возможности, так же является и величайшей уязвимостью. Без моих глаз я, наверное, вообще ничего не смогу сделать».
Кто же знал, что всё окажется настолько буквально. Но делать нечего: чем мог, мужчина помог, остальное – воля судьбы.
По дому разносится звонкое «Ужин готов», и Гето с облегчением направляется в зал, где Мимико уже заканчивает накрывать на стол. Вскоре Нанако скатывается по перилам со второго этажа и присоединяется к ним, сразу же прыгает за своё место и быстренько уплетает свою порцию.
– Куда-то торопишься? – Озвучивает Гето не дающий ему покоя вопрос, когда девушка уже домывает за собой посуду и ставит в сушилку.
– Вдохновение! – Отвечает она, уже убегая по лестнице обратно в комнату дорисовывать эскиз.
Если у кого и вышло без проблем влиться в человеческое общество, то это у Нанако. От скуки начавшая заниматься искусством, она быстро нашла себе дело, в котором была хороша, а после и вовсе увлеклась тату. Неоспоримый факт: татуировки у большей части якудза ещё со времён древней Японии были сделаны её ловкими пальчиками. К кому, как не к лучшему мастеру страны, обращались бы главные ценители красивых рисунков на коже? В последнее время она познала и прелесть пирсинга. Как-то раз Гето заметил у неё проколотую бровь, а вскоре и в нижней губе появились два колечка на манер змеиных клычков. Позже он узнал, что и под волосами её сестры прятались несколько проколов ушей, в том числе штанга, проходящая через дважды пробитый хрящик. Про то, что Нанако смогла упросить проколоть уши и Гето, вообще говорить не стоит.
Мимико же была куда проще – чаще читала книги любых жанров и направленностей, что могло считаться вполне безобидным и невзрачным хобби. Вот только однажды, когда в доме отключилось всё электричество, мужчина узнал, что её любимым чтивом были академические учебники по физике. Сеть же выбило из-за того, что она собрала термоядерный реактор в своей комнате, и… тогда Гето оказался, мягко говоря, в шоке. Итог всего вышеперечисленного: он вполне понимает подчинённых, что невзначай жалуются на своих детей-подростков. Однако и ничего против увлечений двойняшек он не имеет, стараясь всячески подбадривать и помогать – это самое малое, чем он может отплатить им за их преданность.
Нанако и Мимико были теми единственными, кто последовал за ним после его изгнания. Добровольно покинули Эмпирей, чтобы продолжать служить ему даже тогда, когда он больше не был этого достоин. Они были рядом, когда другие оставили, они заботились о нём, вытащили из апатии. Только благодаря им он до сих пор жив, во всех смыслах. Пусть он не старел, но без ядра мог умереть от голода, холода, перегрева, инфекции, ранения и чего угодно вообще. После изгнания Гето мало чем отличался от обычного человека.
Доев, Мимико тоже убегает в свою комнату, пусть и не так резво, как Нанако. В большинстве случаев так происходит всегда – они знают, что мужчина будет занят работой допоздна, поэтому стараются не доставать, и только в редкие выходные вытаскивают в город вместе поразвлечься. Очень уж они любили парк аттракционов неподалёку.
Гето же направляется в свой кабинет. На компьютере – ежедневная порция отчётов о положении дел на его территории и на соседних, чтобы в случае чего быть готовым среагировать, очередные письма управляющих другими префектурами, лебезящих перед ним, требования прогнивающего правительства, что только и знает, как сидеть в столице и подминать под себя труд других. Слушает он его до сих пор только для того, чтобы получать уведомления о предстоящих аукционах. В общих чертах всё в порядке.
Перед тем, как открыть последний файл, Гето решает выкурить сигарету на сон грядущий и поджигает кончик, затягивается. Никотин расслабляет мозг, но строки в отчёте Суда Манами не прибавляют спокойствия, а наоборот. По её словам в последние пару дней на камерах всё чаще оказываются замечены неизвестные лица, что рыскают и что-то ищут по всей префектуре. Подчинённые Суда смогли выяснить только то, что прибыли те из Токио.
Что-то щекочет затылок – плохое предчувствие даёт о себе знать – и мужчина решает завтрашним днём отправиться на охоту за возможными шпионами. Схватить одного и выпытать нужную информацию – самый надёжный план на все времена.
В последний раз затянувшись, Гето тушит сигарету в пепельнице на столе и ухом едва улавливает шорох в одной из соседних комнат. С учётом того, что времени под два ночи, а девушки давно спят наверху, не насторожиться просто невозможно. Мужчина хватает попавшиеся на глаза ножницы из стаканчика – так, на всякий случай, хоть какое-то оружие лучше иметь при себе – и бесшумно выскальзывает в тёмный коридор. Нанако и Мимико точно бы включили свет, значит не они. Он прислушивается, пытается разглядеть что-нибудь, но из-за отсутствия любых признаков движения уже думает, что показалось. Поэтому, хмурясь, он отправляет ножницы в карман и щёлкает выключателем, после чего всё-таки замечает за тумбочкой пальцы ног, не уместившиеся в попытке их владельца спрятаться.
Как-то даже тупо смотря на эту картину, Гето не знает, смеяться или вздыхать. Годжо точно был везунчиком, раз его не составило труда узнать и по пальцам – в противном случае уже случайно огрёб бы… Как и думал мужчина, великий и ужасный «Сильнейший» попытается сбежать сразу же. Какая досада – его поймали и теперь не отпустят, ведь с такими ранами на улице делать нечего. Без обид и ничего личного.
Гето подходит к тумбе, чтобы дать понять Годжо, что его раскрыли, но тот резко бросается в противоположную сторону – вернее, уползает на коленках так быстро, как это только возможно, и, что самое удивительное, почти бесшумно – и возвращается в гостевую комнату, из которой выполз минутами ранее.
Откровенно говоря, Гето этот цирк не очень приходится по душе. Не то чтобы он сам горел желанием видеться, но не слишком ли это уже? Ладно, чем быстрее решит эту белобрысую проблему, тем раньше отправится спать. Мужчина распахивает прикрытую дверь и, мельком заметив проползший под ногами силуэт, хватает его за пятку, после чего получает по затылку кулаком, пусть и не сильно больно. Ангел брыкается, пинается, заезжает локтями ему по рёбрам, пытается вывернуться, и терпения Гето уже не хватает, он чуть ли не кричит уже:
– Годжо, блять, успокойся! – И тот замирает.
– …С-сугуру? – Годжо аккуратно тянет ладони туда, откуда шёл звук, нащупывает лицо. Касается носа, изгиба бровей, скул и удивлённо охает, – действительно. Думал, ты мне в бреду привиделся, а я всё ещё… в том месте.
В последних словах – чересчур много сдерживаемой боли, и как-то не получается дальше злиться. Годжо окончательно успокаивается, расслабляется в чужих руках и тихо-мирно дожидается ответа, подминая губы. Теперь он больше похож на напуганного слепого котёнка, а не гордого ангела, уважаемого во всём Эмпирее. Неужели потеря глаз настолько серьёзно урезала его способности? Настолько, что он уже ничего не видит из-за бинтов на лице. Кто бы мог подумать…
– Встать можешь? – Вспоминая наличие стёртых щиколоток и перерезанных мышц на бёдрах, а также тот факт, что Годжо только что передвигался ползком, он логично предпологает, что раны зажили пока недостаточно.
– Думаю я… справлюсь, если позволишь на тебя опереться. – Гето берёт свои слова назад: Годжо всё такой же гордый и предпочитающий врать или недоговаривать, если с ним что-то не так. Ясно же, как день, что не может.
Пытаться ему что-то говорить и доказывать обратное – бесполезно, проще дождаться, когда тот в попытке самостоятельно справиться потеряет бдительность, и подхватить на руки, чтобы вернуть в кровать. На удивление, Годжо даже не сопротивляется, молча смирившись с заботой о себе, только неслышно вздыхает. Ещё бы, такое унижение терпеть. Сильнейший ангел Эмпирея – и обессилен настолько, что оказывается вынужден полагаться на помощь предателя, изгнанного им же из райских земель данным-давно. Стыд и срам.
– Голоден? – Как хороший и гостеприимный хозяин, не может не спросить.
– А что у тебя есть? – Как всегда, беззастенчиво и на грани наглости.
– Учитывая твоё состояние, могу только кашу сварить, – потому что другое организм Годжо вряд ли осилит.
– Да? Какое счастье, что я и так быстро восстановлюсь. Кстати, сколько сейчас времени? Я бы хотел поспать чутка, если честно. Раз ты рядом, то и переживать мне не о чем, пока буду отдыхать. – Годжо натягивает одеяло по самый нос и демонстративно укладывается спать, всем видом показывая, что и ответа на свой вопрос не требует.
Но тараторящий Сатору – что-то скрывающий Сатору. Гето подходит к двери, скрипит ею и закрывает тихим хлопком. Ждёт с минуту, и – да неужели – Годжо действительно двигается тихонько, ощупывает бинты на своих плечах, запястьях, голове – словно, едва проснувшись, сразу же попытался устроить побег и даже не проверил своё состояние. Ну не дурак ли?
Мужчина еле сдерживается от того, чтобы засмеяться, сам себе удивляясь. Как давно кто-то его смешил, практически ничего не делая? Неловко это признавать, но Годжо правда был удивительным. Удивительным дураком, конечно же. Гето уже хочет раскрыть свой трюк, когда Годжо начинает недовольно пыхтеть и своими ловкими пальцами подковыривать бинты на лице, явно пытаясь стянуть их с себя, чтобы вдоволь начесаться. И это более чем странно. А если ангел не удосужился упомянуть о дискомфорте, значит, тот был существенным. Будь проклята его привычка держать всё в себе.
– Годжо. – Названный испуганно замирает, после чего съёживается и с головой прячется под одеяло.
– …Так и знал. Это нечестно, Сугуру! – Приглушённо слышится недовольный голос, и Гето закатывает глаза. Он знал Сатору, как облупленного, ничего удивительного. Даже спустя столько времени… ничего не изменилось.
Достав удобно прихваченные с собой ножницы из кармана, мужчина садится на край кровати и стягивает одеяло, после чего аккуратно поддевает чужой подбородок левой ладонью, чтобы зафиксировать положение, и принимается разрезать бинты, освобождая покрывшиеся корочкой ранки. Из самых верхних двух пар глазниц маленькими струйками начинает течь свежая кровь, которая, видимо, и вызвала нестерпимый зуд у Годжо.
– Это когда я тебя пытался поймать? – В ответ – стыдливое молчание, что можно расценивать, как «Да».
Гето вздыхает и тянется за аптечкой, предусмотрительно стоящей на прикроватной табуретке – в гостевой комнате всегда – находит ватки и перекись и, предупредив, что будет щипать, осторожно обрабатывает вскрывшиеся ранки. Годжо иногда шипит, сжимая зубы, и хватается за одеяло, чтобы ногти не впивались в ладони, но терпеливо держится. Когда кровь останавливается, Гето повторят уже привычную ему процедуру по забинтовыванию бедного лица ангела – чтобы опять ничего случайного не вскрылось.
– Оставь открытыми последнюю пару. Я не хочу быть совсем слепым, – ладонь Годжо опускается на моток перед глазами, не позволяя ленте сделать ещё один роковой оборот.
– Правда? Но тебе так больше идёт. – Шутка шуткой, а просьбу он выполняет. После чего зевает, не сдержавшись – уже очень поздно – и чуть ли не откусывает чужой указательный палец, почему-то оказавшийся у него во рту. Кажется, они друг над другом так иногда подтрунивали. Раньше. Несколько сотен лет назад – до того, как Годжо отсёк его крылья и вырвал ядро из нутра. Неприятные воспоминания скручиваются в желудке и подступают к языку ядом.
– Тебя мало покоцали что ли? Может, мне вернуть тебя обратно? – Голос прямо обжигает холодной раздражительностью.
– Нет, я… – Шаловливый блеск в глазах Годжо мигом испаряется, сменяясь чем-то сродни испуга, и Гето совершенно точно не чувствует вину за то, что выпалил нечто настолько жестокое. – Прости. Я всё хотел это сказать… Прости меня, пожалуйста, за тот… тот… случай. – Годжо стыдливо опускает взгляд, не решаясь на зрительный контакт.
Тяжёлое молчание повисает между ними. Гето смотрит на виновато опустившего лицо бывшего друга и совсем не знает, что ответить. Поэтому просто убирает медицинские принадлежности по своим местам и встаёт с кровати.
– Если что-то ещё побеспокоит, говори сразу. Чем быстрее вылечишься, тем быстрее уйдёшь из моего дома. – Эти слова мужчина бросает, когда уже закрывает за собой дверь, потому не видит – а может просто не пожелал видеть – отчаянной горечи в единственной открытой паре голубых глаз. Комната снова погружается в кромешную тьму, подобную той, среди которой Годжо и очнулся не так давно.
Давящее чувство страха неизвестности своей судьбы вроде бы и исчезло, но нет, лишь поменяло свой источник. Он, несомненно, сейчас в безопасности, ведь Гето вытащил его из самого настоящего ада, спас, укрыл от жестокого человеческого мира под своей крышей, позаботился, хотя мог этого не делать. А у Годжо всё равно невыносимо болит сердце. Он так долго искал их встречи, но оказался абсолютно не готов к ней… Случайно и не в тему вывалил извинения, что так долго вынашивал, слишком глупо и резко, из-за чего они не прозвучали искренне. Веками не дающая покоя вина ещё сильнее сжала его душу в тиски.
Закрыв глаза, он какое-то время думает о произошедшем, медленно переваривает. Пытается поверить в то, что никто не нападёт на него, пока он, без своих глаз, совершенно и абсолютно беззащитен. Пытается не загоняться мыслями о том, что Гето ненавидит его.
Засыпает он не скоро, несмотря на усталость в теле. Только когда первые лучи солнца начинают проглядывать через щёлку между шторами, он проваливается в беспокойный сон, мыслями возвращаясь то в стерильную белую комнату без окон и с одной дверью, то на крышу – в момент, когда прямо перед ним на мгновение умирает Сугуру, то набатом в ушах слышит «тем быстрее уйдёшь» и видит лишь отдаляющуюся от него спину в пустоте. Иногда кажется, что она истекает кровью, которой покрыты и его руки. И когда «кажется» превращается в чёткую картину, он резко просыпается, залитый холодным потом и тяжело дышащий, обнаруживая прямо перед своей кроватью светловолосую девушку, сидящую на стуле и активно играющую во что-то на телефоне. Настолько увлечённо, что не замечает пробуждения Годжо.
– На… нако? – Имя само слетает с губ, из-за чего его владелица вздрагивает от неожиданности и поднимает на него взгляд. Затем опускает обратно, что-то печатает в телефоне, поворачивая его в вертикальное положение, и выключает экран, снова смотря прямо.
– Утро. Вернее, уже вечер. Как себя чувствуете? – Получив ответ, что, якобы Годжо не на что жаловаться, она добавляет, – окей, но господин Гето попросил передать, что врать плохо, – чем заставляет собеседника неловко опешить. А что ещё он ожидал от одной из двух протеже Сугуру? Совершенно разные, обе были чем-то до невозможного на него похожи, вот только найти с двойняшками общий язык у Годжо так и не вышло в Эмпирее. К слову, вот и вторая из них, Мимико, показывается в дверном проёме со столиком-подносом в руках. Тот быстро перекочёвывает на колени Годжо, а Нанако выходит, позёвывая.
– Доброе утро. – Темноволосая девушка учтиво кланяется, после чего кашляет в кулак и говорит, – «тебе лучше есть всё, что принесут девочки. И да, даже кашу». Это попросил передать вам господин Гето. Приятного аппетита. – До пугающего точная пародия на чужой тон и манеру речи… Пока шестиглазый снова отходит от шока, Мимико садится на освободившийся стул и открывает принесённую с собой книгу, сразу погружаясь в чтение. Годжо открывает рот, чтобы что-то ответить, но так и не придумывает, что именно, поэтому молча берётся за ложку.
В небольшой пиале ровно на одну порцию для особо болезных, конечно же, находилась нелюбимая им каша. Радовало только то, что в неё добавили немного ягод. С грустью поковырявшись ложечкой, он всё же медленно съедает её, обнаруживая, что был очень даже голоден. Видимо, истощение в его теле настолько велико, что ему и правда стоит больше отдыхать и питаться, восполняя утраченное. Как же неприятно осознавать свою слабость, когда всю жизнь привык быть Сильнейшим…
– Господин Гето на работе, – девушка забирает поднос с пустой посудой и уносит из комнаты, быстро возвращаясь на своё место. Годжо кажется немного странным, что кто-то непременно находится в комнате с ним, но ответ находится сам. – Пока что он попросил нас с Нанако приглядеть за вами. Поэтому не волнуйтесь насчёт безопасности и спокойно восстанавливайтесь.
Иными словами он сказал им не оставлять Годжо одного, помня его попытку в самоуправство. Делать нечего – приходится снова заняться залечиванием своих ран во сне. Хотя бы в этот раз засыпает он сразу и, видимо, надолго, потому что, проснувшись, чувствует себя во много раз лучше. Всё повторяется снова: его кормят и оставляют спать в покое, после следующего пробуждения – ещё раз. И ещё. Потом снова. И, честно говоря, с каждым разом это всё больше и больше надоедает Годжо. В один момент он не выдерживает и выпаливает:
– Когда уже придёт Сугуру? Он меня вообще не собирается навещать? – Обида в голосе чувствуется за версту, и он ничего не может с собой поделать, пусть и понимает, что не должен обижаться. Гето имеет все права не желать его видеть, это естественно.
– Господин Гето ещё не возвращался домой с тех пор, – отвечает Нанако не кривя душой, и Годжо считает это хорошим знаком. Значит, диалог возможен. – Для него это обычное дело. Он много работает, чтобы и мы с сестрой ни в чём не нуждались, чтобы и ангелов, попавшихся людям, выкупать, да и чтобы люди не слишком продуктивно свою страну разрушали. Ему почти некогда навещать случайных гостей, уж извольте.
Годжо горько сглатывает. Нанако так старательно расписывает все регалии своего господина, будто бы говорит: «Если бы не он, у вас всех, кто прогнал его из дома в Эмпиреях, были бы большие проблемы*! Он хороший, в отличие от всего вашего ангельского общества. Что уж говорить о том самом ангеле, что лишил его ядра и крыльев, тот вообще – сущее зло. Позор ему на всю его седую голову!» И много ещё другого… Конечно же, подопечные Гето будут злиться на Годжо, чего он ещё ожидал? Они же… за любимого господина и убить могут. К счастью, только глазами.
*«Если бы не он, осёл, ты бы сдох!» (с) Нанако.
– А сколько дней прошло с того момента, как он ушёл? И когда вернётся, если знаешь…? – Всё-таки спрашивает осторожно. Любопытство как-то пересиливает инстинкт самосохранения.
– Ммм… Мы с Мимико поменялись уже пять раз, так что и дней тоже прошло пять, да… Вернётся, как закончит – я, честно, подробностей того, чем он занят, не знаю. Кто-то очень злой и плохой, видимо, беспределит в префектуре. Без господина Гето и Фукуока бы давно превратилась в руины, как и бо́льшая часть всей Японии, надеюсь, вы знаете об этом. Вам бы сказать ему «Спасибо» надо.
Девушка, довольная собой, улыбается и продолжает играть, считая, что вопросы к ней закончились. Годжо как-то мнётся неловко и снова обращается к ней, но в этот раз с вопросом, во что она играет и можно ли ему посмотреть. Нанако, явно не ожидавшая интереса к чему-то, что не касалось Гето, удивляется, но пересаживается на мягонькую кровать, поначалу ожидая подвоха, но, видимо, желание похвастаться своими достижениями в игре пересиливает. Она начинает увлечённо рассказывать и показывать всё, что происходит на экране, а Годжо задумчиво кивает, иногда переспрашивает моменты для уточнения, словно ему действительно интересно. Но полчаса спустя он устаёт, потому всё же ложится спать. Нанако, улыбнувшись, впервые желает ему «Добрых снов».
В следующий раз он просыпается во время смены Мимико. Снова завтракает тем, что дают, после чего так же мягко интересуется, что за книгу она читает. Так же полчаса он слушает и её увлекательный рассказ о механике, пусть и мало что понимает, после чего получает от неё привычное «Спокойной ночи», но уже не такое сухое и чисто формальное, как раньше.
Возможно, до этого у Годжо не выходило найти к двойняшкам подхода только потому, что у него не было времени на общение с ними? Всё же так легко оказалось – всего лишь послушать об их интересах, и вот они уже друзья. А возможно он просто и не хотел узнавать их получше и даже не пытался заговорить с ними, считая приложением к Сугуру. Это было жестоко с его стороны… Некоторые вещи открываешь для себя только тогда, когда оказываешься прикован к постели, удивительно.
Посиделки с девушками после приёма пищи стабильно продолжаются, и вскоре Годжо уже с лёгкостью поддерживает с ними активную беседу, чему очень радуется – хотя бы не так скучно теперь лечиться. Выходит это очень медленно из-за повреждённых глаз, так что он уже устал ничего не делать. Но однажды открыв глаза, он не видит никого помимо себя в комнате: ни Нанако, ни Мимико. Никто не улыбается ему, не спрашивает про его самочувствие, не бежит на кухню разогревать завтрак. Он чувствует себя одиноко, впервые за всё время пребывания в доме Сугуру.
– …Точно! – Догадка моментально бьёт по голове радостью – только по одной единственной причине двойняшки оставили бы его без присмотра. Они тоже ведь скучают по Гето и, конечно же, побежали бы его встречать, несмотря ни на что.
Годжо тут же принимается выпутываться из-под одеяла, чуть ли не спрыгивает с кровати и падает, не сумев устоять на ногах. Ушибается коленками – не важно, это почти не больно – но, держась за стены, всё же поднимается и чуть ли не бежит, немного пошатываясь. Улыбка растекается по лицу, он глазами рыщет по гостиной, замечает открытую дверь на веранду, выскакивает туда и мгновенно приветствует:
Сидя в одном из кресел, Гето держит в руке сигарету и устало смотрит на осенний сад, красными листьями сверкающий на полуденном солнце. Нанако и Мимико, по другую от него руку, в два пинцета вытаскивают стеклянные осколки из левого плеча. Все трое удивлённо поднимают на него глаза после чересчур радостного крика, и Годжо неловко подминает губы, спотыкаясь, снова падает, ударяясь о деревянный пол коленями и ладонями, и тем самым делает ситуацию ещё более неловкой.
– …Нанако, – будто только дожидаясь разрешения Гето, девушка подрывается к ангелу, помогает встать и провожает до второго кресла, сразу же начинает обрабатывать свежие ушибы – аптечка как раз под боком – и только после этого возвращается к сестре. Все молчат, и Сатору тоже язык проглатывает, стараясь больше не мешать, только смотрит на чужое кровоточащее плечо. И спину. Торс Сугуру без одежды, поэтому татуировку от шеи до поясницы сложно не заметить. Большой китайский дракон чёрными чернилами, набитый рукой явно первоклассного мастера, закрывает огромные шрамы на лопатках, делает их совсем незаметными, если не знать, что они там должны быть.
Мимико достаёт последний осколок и промывает рану. Нанако ловко накладывает швы и бинтует. Сугуру докуривает сигарету, тушит, натягивает чистую футболку и взглядом просит их выйти.
– Зачем, говоришь, подорвался так? – Уже наедине спрашивает. Про причину того, что его девочки как-то по-доброму начали относиться к Годжо, он решил не допытываться, пусть. Они – не его маленькие копии, и их взгляды не должны соответствовать его. У них нет причин злиться на Годжо, это правильно, так и должно быть.
– …хотел тебя увидеть, – сглотнув горечь, ангел отвечает со всей честностью, на которую способен. Смотрит почти исподлобья нижней парой глаз. Гето хмыкает, яд разливается на его языке, но в этот раз так и остаётся не высказан. Всё-таки не может он намеренно причинить боль бывшему другу, это как-то выше его сил. – Правда, Сугуру. Я очень сожалею о том случае. Я не вру. Я бы хотел никогда не делать этого, может, соврать бы, что выполнил приказ, а тебя отпустить, я так часто об этом думал, знаешь? Я себя так ненавижу за то, что не додумался сразу до этого и…
– Хватит. Нет смысла ворошить прошлое. – Хотелось добавить ещё, что у Годжо не было права ни «врать», ни «отпускать», но какая разница? Сделанного всё равно не воротишь, что случилось – то случилось. Да и Гето совсем не хотелось вспоминать о том дне и той боли. О том, как разрывалось его сердце, когда он встретился с парой ярко-голубых глаз, весь в крови и с человеческими останками под своими ногами, не в силах оправдаться. О том, с каким ужасом на него смотрели эти самые глаза, самые родные и близкие ему в то время. О том, как он неожиданно понял: отныне для Годжо он – омерзителен, и всегда таковым останется.
– Нет, правда! Я испугался тогда, признаю. То, что увидел тогда… я… думал, что по-другому нельзя. Но если бы ты сказал, что не станешь больше делать этого, я бы…!
– Я бы стал! Пока у меня были ядро и силы… я бы ни за что не отступился. – Вот оно что. Годжо думал, что Гето отказался бы от своих убеждений? Да ни за что. Ещё в те времена он понял, что люди погрязли во грехе и уже не выкарабкаются, он пытался остановить их, исправить всё, но не смог. Не успел. Результат на лицо: сейчас, спустя всего пару сотен лет, люди осмелились поднять оружие на Бога, осмелились убить его, а он, Гето, даже не мог помешать всему этому! Он… Бывший страж Эмпирея. Не мог ничего сделать, потому что лишился сил. А он ведь… просто хотел защитить родной дом. Только и всего.
Но никто этого не понял ни тогда, ни сейчас не собирался. Годжо тоже не мог понять. В ангелов с рождения заложена любовь к людям, поэтому он и не мог понять Гето, пытающегося навредить им.
– Я… мне всё равно жаль. Я должен был хотя бы спросить, а не сразу нападать. Прости, что даже не попытался услышать. После всего, что случилось в последнее время, я даже понимаю, почему ты тогда сделал это, – Годжо горько ухмыляется, переводя взгляд вниз, на свои руки и ноги, не способные сейчас ничего нормально делать. Жмурит глаза. – Прости. Я был очень не прав.
И замолкает. А сердце Гето словно падает к пяткам, настолько тяжёлым становится, хочется даже согнуться в пополам, потому что душа ужасно и просто невыносимо начинает болеть.
Что значит «понимает»? «Понимает»? Понимает…
Но разве Гето заслуживал этого? Разве это могло быть правдой? Неужели кто-то признал его правоту, и не просто кто-то, а… Сатору? В такое воистину сложно поверить.
– Я тебя услышал. Можешь считать, что прощён, – тяжесть внутри всё ещё чувствуется, но на лицо быстро возвращается спокойное выражение. Повезло, что Годжо не успел увидеть, иначе бы ещё больше начал грустить. – Выздоравливай поскорее, – добавляет он в качестве жеста доброжелательности, заменяя им «Спасибо». Пока что открыто поблагодарить не может, но хоть что-то приятное сказать хочется.
Решив пока обдумать услышанное, Гето поднимается и возвращается в дом, что-то говорит двойняшкам и, судя по шагам, уходит в свой кабинет. Годжо же воспринимает последнюю фразу как «Выздоравливай и уходи поскорее», поэтому оседает, смотря Гето в след с таким большим отчаянием, что не понял бы только глупый. Но кроме него на веранде никого нет. Никто не смог бы увидеть этого и успокоить его, уверить в том, что всё хорошо, что его другу просто нужно время, что всё наладится. Что его правда простили, а не оговорили, чтобы прогнать.
Он так и остаётся сидеть на кресле, даже когда Нанако предлагает помочь с возвращением в его комнату. Он так же не притрагивается к еде, принесённой Мимико. Отказывается от вынесенного ему пледа, когда начинает вечереть. Утверждает, что хочет побыть ещё немного на свежем воздухе и вовсе не хочет спать. Холод пробирает до самых костей, но совсем не может сравниться со льдом, разрывавшим его изнутри.
Несомненно, он понимает, что заслужил всё это – было бы странно, если бы всё осталось, как раньше. Их с Сугуру весна на двоих давно закончилась и, не успев разгореться летним зноем, завяла и рассыпалась опавшей листвой, оказалась похоронена под белыми сугробами. Однако после зимы непременно снова приходит весна, не так ли? Он так хочет верить в это, он так этого ждёт, так не хочет сдаваться. После того, как покинул Эмпиреи, Годжо сразу отправился искать Гето, он потратил на это десять чёртовых лет и слишком много перетерпел за это время. Не может он просто уйти теперь и продолжать жить, притворяясь весёлым и назойливым старшим, достающим подчинённых. Не может упустить второй и последний шанс.
Солнце окончательно закатывается за горизонт, погружая природу в сон. Двойняшки за стеной, окончательно смирившиеся с бесполезностью уговоров Годжо вернуться, отправляются спать, ненадолго заскочив в кабинет Гето, чтобы пожаловаться. Одинокая тишина остаётся единственным свидетелем отчаянной надежды шестиглазого. Он не сдастся. Он своего обязательно добьётся.
– И не стыдно тебе над девочками издеваться? Они вообще-то переживают. – Не успевает Годжо повернуть голову на звук, как на него опускается и кутает теплом мягкий плед, а на столешнице оказывается пиала с подогретой кашей. Гето здоровой рукой притягивает второе кресло и садится напротив, поднимая на друга спокойный, на удивление не выглядящий недовольным взгляд.
– А не надо было уходить…! – Ложка с кашей ловко оказывается во рту, и приходится прожевать пищу перед тем, как говорить дальше, – …как будто бы я не понял, что ты ничерта не простил меня!
– У меня так-то дел много и без того, чтобы с тобой нянчиться. И я тебя простил, я же сказал. Думаешь, я стал бы тебе врать? – На этот раз Годжо даже одного слова не успевает сказать. Едва раскрывает рот – его тут же кормят. Приходится жевать быстрее, чтобы улучить момент между ложками.
– Ага, как же…! Когда прощают, не так… ведут себя!
– И как же, скажи на милость, я должен себя вести?
– Да хотя бы… не уходить в попытке заигнорить…! Я распинался для чего…? Чтобы ты меня даже не слушал?! – Гето в ответ вздыхает, посмеиваясь, и отставляет пустую посуду, откидывается на спинку кресла. – Чего молчишь? Нечем больше меня затыкать, каша кончилась? Ну давай, попробуй теперь оправдаться, игнорщик хренов.
– Я не «молчу». Я просто «не ухожу» и «слушаю», как ты и попросил. А сказать мне и правда нечего. Хотя нет, есть – я устал и хочу спать. – Какое-то время назад Гето, может, и хотел спокойно всё обдумать, а потом самому вернуться и продолжить разговор, но теперь, если честно, его съедало желание немного поиздеваться над этим наглющим существом, не знающим определения слова «такт». Это же надо так? Ведёт себя, словно это Гето виноват, что прощать его не хочет. Нюанс, конечно, в том, что он и правда простил… Но даже если бы это было не так, разве можно за это обвинять?
Годжо недовольно морщит нос и упрямо сверлит Гето взглядом, тот – твёрдо и непреклонно смотрит в ответ. Уж лучше сейчас научит Сатору мириться с тем, что ему не нравится, пока тот и вовсе на шею не сел. Поэтому и притворяется, что злится. Смотрит в упор, так, как раньше они делали во время ссор в Эмпирее – молча пялились друг на друга, хмурясь. Ни один ни за что и никогда не отступал в такой ситуации – дело чести или чего-то другого, чему они не знают названия. Как обычно заканчивались эти случаи? Кажется, они расходились по сторонам и неделями дулись друг на друга, но сейчас Сатору «обычное» окончание ссоры не устроило бы.
Поэтому он, пошатываясь, встаёт со своего места и просто падает вперёд, на колени Гето, принимается щипать его за щёки, тянуть за уши и всячески трепать за волосы – слабого и болезного его бить не будут, и он этим пользуется: несильно мучает, старается выбесить, вывести на эмоции, пытаясь всю молчаливую обиду друга вытащить наружу, чтобы та взорвалась и изжила себя, закончилась.
– Годжо, блять! Прекрати! Ты идиот что ли?! – Гето и правда не сопротивляется. На всякий случай руки свои подальше убирает, лишь хмурится и отворачивает лицо, даже встать и отойти не может – на коленях сидит самый настоящий чёрт, что точно не удержится и грохнется, если Гето поднимется.
– А ты не знаешь что ли?! Да! Да, я тот ещё идиот! И я не собираюсь прекращать, пока ты не простишь меня! Может я и говёный друг, и урод конченый, и полнейший дурак, но я хотя бы не бегу от пытающихся помириться со мной друзей! – Годжо всё, что в сердце накопилось, как на духу выпаливает, ни разу не запнувшись, и продолжает тянуть за длинные чёрные волосы во все стороны. Гето всё терпит – пытается терпеть – но даже слабые, болезные руки признаёт такими же назойливыми и надоедливыми, как комаров над ухом посреди ночи.
– Ладно, ладно! Извинения приняты, сдаюсь. Хватит уже! – Он страдальчески стонет, смиряясь с тем, что справиться с настойчивостью Годжо – что-то запредельно нереальное. Тот, наконец, останавливается, вовсю лыбится. – Доволен?
– Да. Спасибо, – тяжело дышит, совсем запыхавшись, но даже не обращает на это внимания. Гето недовольно отворачивается от него – начинает, как и раньше, дуться на нечестные методы шестиглазого, и, кажется, придётся потом извиняться и за эту трёпку. Ничего, это проще уже будет. Главное, что на душе снова легко. – А теперь, иди-ка сюда…
На щёки Гето опускаются чужие ладони и поворачивают его лицо к лицу Годжо, после чего тот его целует. Мягко лишь касается губами, большими пальцами оглаживает кожу, улыбается и хихикает, совершенно счастливый. Совершенно невозможный – думает Гето, но не уходит от прикосновений. Всего пара секунд, и ангел отстраняется, окончательно успокоившийся, уставший морально и физически. Не сдерживает зевок, из-за чего в его рту оказывается палец Гето, но вернуть шутку у того не получается – Годжо намеренно облизывает подушечку, хотя успел бы и больше, да только палец мигом одёргивают.
– Ну и где ты успел такому научиться? – В лиловых глазах – искреннее недоверие. Гето не помнил, чтобы рассказывал что-то про поцелуи и про то, что они означают. Если Годжо чего-то где-то не того насмотрелся за эти десять лет и совсем не так понял, то будет очень проблемно разъяснять самому.
– А ты думал, я о человеческих штучках только от тебя знаю? Я про всё в курсе вообще! Не боишься, что я с тобой что-нибудь сделаю?
Гето скептично выгибает бровь. На сегодня с него этой белобрысой катастрофы явно хватит… Лучше разберётся с этим завтра, и так уже слишком поздно. Ночь давно вступила в свои права, а он, несколько последних суток не спавший, совсем не может противиться её зову. Потому подхватывает правой и здоровой рукой Годжо под бёдра и уносит в его комнату, игнорируя недовольные возгласы.
«Да-да, ты сильный и можешь сам дойти». «Нет-нет, я нисколько не пользуюсь положением и твоей бедой». Как он там ещё машинально и немного бездумно отвечал на требования Годжо отпустить его? Впрочем, уже не важно. До кровати донёс и хорошо.
Ангела он аккуратно укладывает на простыни и, пока нависает сверху, желает спокойной ночи, отмечая, как чужой нос немного морщится, а лицо приобретает розовый оттенок. Более здоровый, чем прошлый – неестественно белёсый, почти полностью бескровный, болезненный. Это хорошо. Годжо понемногу выздоравливает – камень с души падает, успокаивая.
Покинув гостевую комнату, Гето ни о чём не думает – просто заваливается к себе, падает на кровать и закрывает глаза, сразу отключаясь, настолько сильно он устал. Будильник не ставит. Решает отоспаться – всё-таки заслужил.
4. Awake | Пробуждение
предыдущая глава | содержание | следующая глава
Наверное, всё то время, пока существуют и живут на свете люди, они пытаются отыскать то, что называется смыслом жизни. Философия мысли, созданная с этой единственной целью, каждый раз заводит их всё глубже* в свою заводь неизвестного, недоступного и непонятного, манит секретом и эфемерной истиной, узнав которую – человек в этом уверен – непременно можно стать просветлённым и, самое главное, счастливым.
*Одна из гипотез о причине смерти знаменитого философа Ф. Ницше гласит, что он сошёл с ума из-за того, что слишком далеко ушёл с своё подсознательное в поисках ответов на общефилософские вопросы.
А разве можно не быть счастливым, обладая знанием? Держать все ответы на ладони, никогда не сомневаться в своих суждениях, не нуждаться в поиске объяснения. Не нуждаться в способности мыслить, или другими словами – отказаться от свободы. Только пока не знаешь правильного пути, можешь выбирать тот, что больше нравится, искать в миллионе полуистин ту, что выглядит более привлекательной, и уверенно возводить её на пьедестал, возможно, даже понимая подсознательно, что ни один из выбираемых вариантов никогда не был и не сможет стать объективной правдой. Главное ведь – верить в свой выбор, не так ли?
В этом понимании, ангелы никогда не были и не будут свободны. С момента рождения в них уже заложено нечто большее, чем обычное знание – сама их суть определена законами мироздания. Или скорее они сами – олицетворение каждый своего закона. Как и положено знающим существам, в их сердцах нет места сомнениям, а потому и живётся им хорошо и вполне счастливо, мирно и спокойно.
Но Годжо всё время казалось, что что-то во всём этом не так. Как-то пусто и скучно, безжизненно и безвкусно.
Он поступал ровно так, как было нужно, и другие относились к нему так, как им соответствовало, титул Сильнейшего был неотъемлемой его частью, обыденностью и самим собой разумеющимся фактом, и все вокруг знали это. Знали, что должны уважать. Знали, что им следует восхищаться. В Эмпирее вообще всё всегда упиралось в знание, как будто бы других вариантов просто не существовало.
И правда: их не существовало до того момента, пока не появился Гето Сугуру. Встретились они впервые, когда Годжо забрёл в южные земли и увидел незнакомое ранее лицо, а потому сразу же решил поинтересоваться личностью новичка. Всё-таки только новосозданных ангелов он не имел возможности пока знать, а нужно бы.
«А сам кем будешь? Разве не тот, кто подошёл, должен первым представиться?»
Годжо прямо там и открыл рот в немом удивлении. Уж о нём-то все обычно сами знают! Даже перед ангелами первого поколения шестиглазому не пришлось представляться, ведь о его появлении сразу же было растрезвонено на каждом углу. Второе же поколение – частью которого являлся и он – априори получало знание о шедевре божественных рук, как и остальную важную информацию, от самого Создателя.
«Знаешь куда иди с этими своими замашками! Я первый раз тебя вижу, дуй отсюда и не мешай».
Годжо впервые столкнулся с кем-то, настолько смелым в подборе слов – по-настоящему свободным. Он не мог не восхититься со всей искренностью, пусть и был очень возмущён неуважительным отношением к себе. Позднее он спросил у Создателя, как так вышло, что по Эмпирею ходит незаконченный и не обладающий ещё знанием ангел, но оказалось, что ошибки никакой не было. Гето о шетиглазом и обо всём рассказывали, просто…
«Не удивляйся, но он очень своенравный. Могу предположить только, что ему не понравилось твоё поведение».
Как так вышло, что такой ангел вообще может существовать? Какой закон послужил основной для создания личности, настолько не похожей на остальных, абсолютно не ограниченной нормами? В ответ – добрая улыбка Бога и «Ты сам поймёшь со временем». Но Годжо не понравилась идея того, что нужно что-то пытаться понять, а не просто иметь возможность знать – это было непривычно, это нарушало его внутренние устои, это… волновало и интересовало, рождало что-то в нём, чего он не понимал.
Впервые встретившись с загадкой и неизвестностью, Годжо не смог пройти мимо, не смог проигнорировать её, он посчитал делом чести разгадать её. Он же Сильнейший. Лучшее создание Господа, гений среди гениев, никакие испытания ему не помеха.
Поэтому шестиглазый, вдохновлённый своей решимостью, в тот же день вернулся к Гето, желая его как следует разговорить. Дать тому, так сказать, второй шанс на дружбу – с самим Владыкой востока Эмпирея, между прочим! – но его снова прогнали. За то, что мешал работать. Да кем он был, в конце концов-то, что позволял себе так себя вести?! Возмущению Годжо не было предела – даже будь новичок сто раз не обязанным следовать привычным устоям райских земель, уж уважение к вышестоящим хотя бы должно быть.
Позднее оказалось, что Гето Сугуру был новым управителем одной из сторон света. Владыкой юга Эмпирея. Его коллегой. В общем, они – ближайшие соседи, равные по положению и… как бы да, Годжо нечем было крыть, он попросту не имел ни на грамм больше власти. Из-за чего расстроился. Вот и как тогда он должен заставить новичка обратить на себя внимание? А зачем, собственно, ему вообще это внимание? Пока что непонятно, но потом обязательно с этим разберётся. Обязательно.
С тех пор шестиглазый при любой удобной возможности захаживал в гости к соседу, чтобы немного поругаться. Побесить, пошутить, пообзываться, потом – снова шёл жаловаться Создателю из-за того, что дружить у них как-то не выходит, но помощи всё равно никакой не получал. Только после того, как до Годжо начало доходить, что иногда нужно уступать, они и смогли более-менее помириться и снизить градус недовольства между друг другом.
Они начали болтать обо всём и ни о чём одновременно. Годжо полюбилось слушать рассказы Гето о людях, об их странных фигурах речи, именуемых метафорами и фразеологизмами*, о способах проявления привязанности и многих других людских штучках. Гето можно было посещать человеческий мир, поэтому он многое знал. Самое любимое открытие Годжо – объятия. Хотя впоследствии он осознал, что ему вообще любые прикосновения очень нравились, что как-то не вязалось с его способностями.
*Отсылка на момент из 2 главы, где Годжо говорит о пословице про бревно (да, его научил этому Гето).
Разве могло ему нравится что-то, противоречащее его сути и закону, из которого он создан? Годжо какое-то время пытался ломать голову над этим вопросом, но потом пришёл к выводу, что ему и не особо это важно. Нравилось и нравилось, что поделать. Важнее было другое осознание – пустота и скука в его жизни куда-то пропали, оказались вытеснены интересной и всеобъемлющей личностью Гето Сугуру, благодаря чему Годжо, наконец, почувствовал вкус счастья.
И из-за этого же он ощутил самое настоящее отчаяние, когда приводил казнь в исполнение. Что-то горело в груди, воспаляя душу, он не хотел вредить близкому другу, но ослушаться приказа не мог – все доказательства вины были на лицо. Гето тоже знал, что другого выхода у них нет кроме того одного, где преступник признаёт свою ошибку и обещает исправиться. Но это было так же невозможно, как и заставить время идти вспять, потому что такова была суть Гето и закона, которым он рождён. Абсолютная беспристрастность ко всему в этом мире и равенство на более фундаментальном, чем атомном уровне, являющемся основой всего разнообразия материи и антиматерии. Для Годжо и остальных ангелов люди были сокровищем, обладавшим уникальным сознанием и личностью. Для Гето они – всего лишь огромный набор комбинаций малейших из возможных частиц. Как и всё в этом мире. Абсолютно всё.
Это же и стало главной причиной изгнания Гето Сугуру из Эмпирея. Не возможность истребления им человечества, а страх кое-чего более первородного, чуждого концепции жизни, дремлющего в нём с самого его создания. Того, что с лёгкостью способно поглотить что угодно, будь то материальное или нематериальное, даже свет не представлялся ему чем-то недостижимым. Речь о тьме – первозданной, древней и хаотичной, как сам мир в момент перед взрывом, положившим начало жизни.
Только у одного Годжо, наверное, и вышло узнать его с другой стороны. С той самой, которая смотрит мягкими глазами, прищуривается, улыбаясь, и заливается громким и искренним смехом. В его Сугуру не было необоснованной злости на весь мир, отнюдь, он был добр. Любил рассматривать звёзды и песчинки у берега, с интересом следил за дуновением ветра, развевающим белоснежные волосы его друга, мог часами наблюдать за бабочкой, спящей в коконе.
«То, что такой разномастный мир создан из однообразных частиц – удивительнейшее из явлений».
Такова была истинная природа Гето Сугуру, настолько прекрасная и сложная для понимания, что Годжо не мог не влюбиться, пусть и не знал тогда ещё ни названия, ни определения любви. Но точно чувствовал что-то неизвестное и приятное в области груди, что-то, что осознал и обозначил для себя только после своего прихода в человеческий мир, после падения Эмпирея. Сугуру был причиной счастья для Сатору. Не навязанного знанием и скукой, но построенного на взаимном увлечении друг другом.
И к обеду следующего после «примирения» дня к Годжо возвращается не только это счастье: он неожиданно для себя ощущает и течение жизни вокруг. Его собственное размеренное дыхание, Нанако и Мимико, занятых готовкой на кухне, Сугуру в своём кабинете, зачитавшегося бесчисленными бумагами на столе. Алый листопад за окном и потрескивание лёгкого морозца, тающего под тёплыми лучами солнца.
Он словно заново родился – или даже переродился, умерев, чтобы покончить с жизнью, полной боли в разбитом сердце и истерзанной душе, и начать новую, с чистого листа, исцелённым ментально и физически. Последнее, конечно, не в полной мере, но так даже лучше, разве нет?
Пусть его ноги всё ещё не могут стоять твёрдо и уверенно, руки не способны держать что-то тяжелее ложки, а спина быстро устаёт, если не опирается на что-нибудь… Пусть. Зато он может подняться со своей кровати и, держась у стены, медленно, но аккуратно дохромать до кухни, сесть на диван, улыбнуться девушкам и получить их тёплые улыбки в ответ. Позавтракать оладьями – Сугуру разрешил кушать теперь более плотно и питательно – заесть сладеньким джемом и ощутить себя почти самым счастливым в мире.
Почти, потому что хотелось бы завтракать и в компании одного заработавшегося делами зануды, но Мимико предупредила, что не стоит того отвлекать. Хорошо, он не будет пока. Посидит с двойняшками, обсудит, что нового произошло в игре первой и что вычитала в своих книгах вторая, а когда Сугуру решит сделать перерыв на сигарету и подожжёт одну – быстро окажется у двери, постучится и сразу же откроет.
А зачем ждать? Они же помирились, значит теперь можно, как и раньше, немного наглеть, потому что Сугуру тоже любит его и ничего против не скажет. Почему-то Годжо далее не сомневался в том, что его чувства взаимны. Поэтому он уверенно и торопливо подходит к креслу, садится – почти падает – на подлокотник, боком опираясь на чужое плечо, и закрывает глаза блаженно.
– Хочу побыть с тобой. Нельзя? – Ответ на вопросительный взгляд. – Я клянусь, что не буду мешать, просто посижу рядом.
Гето какое-то время смотрит краем глаза на разморившегося в довольстве и уюте ангела, но не прогоняет, продолжает курить неторопливо. Ему нужен был этот перерыв, и тратить его на наигранные слова недовольства вовсе не хочется. Даже учитывая прилипший к затылку трижды настойчивый взгляд шестиглазого.
Пару минут сигарета медленно дотлевает. Сатору послушно сидит, болтая одной ногой, рассматривает его так внимательно, как умеет только он, пытается уловить носом естественный запах тела, а не табачный дым. Затушив окурок, Гето, на удивление, не возвращается к бумагам, а оборачивается к незваному гостю.
– Не стыдно тебе? – Годжо прямо воздухом давится. Что не так-то? Он и так достаточно времени ждал, пока Сугуру освободится! – Я же чувствую, как ты во все шесть пялишься на меня.
– …мне что, смотреть на тебя нельзя? – Делает вид, что не понял.
– Лечи остальные раны, раз глазёнки отросли, балбес, – вроде ругается, а на деле говорит так мягко и заботливо, что тепло в душе разливается.
Годжо с секунду недовольно щурится, а потом, хихикнув идее, резко пришедшей на ум, наклоняется и соскальзывает со своего места, поперёк ложась на коленки Гето, почти полностью даже умещаясь верхней частью тела, если не считать голову, приподнятую на втором подлокотнике. Расслабленно болтает ногами, свисающими почти до пола, хитро улыбается.
– А я не хочу. Мне и так хорошо, Сугуру. Пока ты со мной, мне всегда хорошо, и остальное неважно совсем.
Одна из непослушных рук тянется вверх, зарывается в волосы и стягивает резинку, наблюдая за рассыпавшимся каскадом, пропускает его сквозь пальцы. Сатору всегда нравились эти длинные, тёмные локоны, нравилось наблюдать за их переливом, касаться, пока Сугуру не видит. Казалось кощунством прятать их в тугой пучок, скрывающий всё великолепие, и даже в Эмпирее он всегда их почему-то собирал. Годжо часто приходилось своевольно исправлять сию вопиющую несправедливость и потом огребать, о чём он нисколько не жалеет.
– У кого, ты вчера сказал, такому научился? Друзья так обычно не делают, знаешь ли, – лицо мужчины спокойно, но ангел чувствует хитринку в словах.
– А кто делает? – Строит глупо удивлённое выражение лица, ждёт ответа по типу «влюблённые». Нос предательски морщится чуть-чуть от смущения – самому такие слова произнести смелости не хватает, потому из Сугуру пытается вытянуть их.
– Того, кто так делает, покупают не за сотни миллиардов. Или за сколько ночей вперёд я заплатил? – Какие-то несколько мгновений Годжо не понимает. А когда осознаёт, возмущение в нём достигает таких масштабов, что он краснеет так, что, кажется, сейчас взорвётся в праведном гневе негодования. Не стоило забывать, у кого он научился язвить.
– Совсем охуел?! Сугуру, ты…! – Нужное обзывательство так и не удаётся найти, но волосы, которым не посчастливилось так удобно оказаться в его руках, сразу же познают на себе всё его недовольство. К первой руке почти сразу присоединяется вторая, и Сатору уже обеими вымещает свою злость на чужой голове, которая лишь тихо, но искренне посмеивается над ним. В этот раз Годжо не пытается просто надоесть и вывести из себя, а прямо мстит за возмутительную шутку – нет, даже этого слова недостаточно, это самое отвратительное, что можно было выкинуть! – хмурится и пыхтит.
– Признаю, виноват! – Гето сквозь смех пытается выговорить ещё несколько слов, игнорируя начинающий болеть живот, – даже всего одна ночь с «Сильнейшим» явно стоит тех сотней миллиардов!
Поняв, что мужчина не собирается униматься, Годжо закусывает губу, поднимается и просто уходит. Злобно хлопнув дверью. Садится на диван в зале и, скрестив руки на груди, ждёт. Про себя думая, что если Сугуру не придёт и не извинится, то он… пока не знает, что сделает, но что-то да сделает – в конце концов, пожалуется двойняшкам! И совершенно не потому, что сомневается, Годжо сразу же принимается подглядывать за тем, что творится в кабинете, но в этот раз осторожно, чтобы сложнее было заметить – будь проклята способность Гето чувствовать пристальный взгляд на себе.
А Сугуру смотрит в ответ. Прямо на него. Не потому, что видит, а потому, что знает, куда тот уселся и чего ожидает от него. Улыбается ликующе, но встаёт и направляется к двери, и Сатору удовлетворительно хмыкает, подумывая какое-то время в отместку поиздеваться, притворившись глубоко обиженным. Но периферийным зрением, кажется, замечает что-то снаружи дома, и…
Не успевает он перевести взгляд, как всё резко переворачивается. Бьёт по лицу пылью и камнями, звенит в ушах ударной волной, круговоротом проносится перед открытыми глазами – только на одном инстинкте он еле-еле вовремя разворачивает барьер вокруг своего тела, чтобы защититься, как, кувыркнувшись в воздухе, отлетает на шкаф с вдребезги разбившейся посудой.
Стоило едва отойти от шока и более-менее осознать случившееся, как по голове тысячетонным молотом, дробящим душу, ударяет картина, представшая перед глазами. Половину дома снесло взрывом. Ту самую, со стороны которой находился рабочий кабинет Гето.
В ушах шуршит бешеный кровоток, в груди что-то скребётся и кричит, завывает чистейшим ужасом, холод пробирает конечности и ползёт вверх, всё тело охватывая леденящей дрожью. Годжо хотелось бы, чтобы всё это оказалось ложью. Но нет. Не нужно было терять бдительность, не нужно было расслабляться, не нужно было пренебрегать возможностью видеть всё ради того, чтобы наблюдать за одним лишь Сугуру со всех сторон – так, как он любил это делать в Эмпирее.
Эмпирея больше нет. Счастливой беззаботной жизни больше нет. Как можно было забыть? Как?! Всему этому уже давно пришёл конец. Годжо – такой большой идиот, воистину…
Давно пора проснуться ото сна, приятной мечты, иллюзии спокойствия. Мир, в котором он живёт сейчас – невероятно несправедливый, полный жестокости, крови, насилия, человеческой ненависти к ангелам. Мир, полный боли и отчаяния. Отчаяния, с которым Годжо теперь глядит шестью глазами на то, в каком состоянии пребывает его Сугуру. А ведь у того даже ядра нет, чтобы восстановить полученные при взрыве раны. Уже давно нет.
И как он жил всё это время без ядра? Как выживал в этом опасном мире? Он же мог ещё давным-давно погибнуть! А Годжо бы даже не знал об этом… Продолжал бы искать.
Но времени на плохие мысли нет – ангел вскакивает, чертыхается о мусор на земле, падает, после чего без задней мысли заставляет ноги мгновенно зажить с едва ощутимым покалыванием и снова несётся по коридору в комнату, которую буквально только что покинул. Панически принимается раскапывать Сугуру, придавленного обвалившимся кирпичом, предварительно залечив и свои руки. Знал бы, что за дурачливость придётся заплатить такую цену, ни за что не стал бы упрямиться.
Груда камней, о которые Годжо из раза в раз по неосторожности и торопливости протирает пальцы в кровь, сама иногда чуть-чуть приподнимается. Вернее, это Гето под ней пытается встать, но просто физически не может, и вовсе не из-за их веса – тяжесть не смогла бы стать причиной его поражения ни в одном из миров. Просто тело отказывается слушаться. Из ушей, глаз, носа и рта обильным потоком течёт кровь, как следствие попадания под прямой удар, а осколки от оконного стекла, пробившие спину, врезаются во внутренности, почти полностью их превращая в откровенное месиво.
С такими повреждениями не живут, а теряют сознание от болевого шока или из-за потери крови. Но он не может этого себе позволить. Сдохнуть, как последняя псина? Ещё чего! Даже если с каждой попыткой выбраться его рот отхаркивает красное нечто, не то чтобы состоящее из крови, но более напоминающее перемолотый с десяток раз фарш, он продолжит пытаться. Даже если голова плывёт и пытается отключиться, даже если он истекает кровью, даже если всё тело прожигает такой болью, что впору захотеть умереть, лишь бы не мучиться – нельзя. Не имеет права.
Удар ракеты пришёлся под углом. Прямо над его кабинетом – комната Мимико. Он просто должен встать и удостовериться в том, что… В чём? В порядке ли она? Конечно же, блять, нет! Гето точно уроет каждого виновника случившегося – сдохнет, но уроет, на клочки и кусочки разорвёт, заставит испытать то, что выпало на долю случайно попавшей под атаку девушки.
Ему хочется проклясть себя за то, что усерднее не выпытывал информацию из еле-еле пойманных токийских шпионов. Что они искали в Фукуоке? Действительно, что же ещё. Стоило ещё тогда прикончить Кендзяку. Послушал Годжо, смилостивился и теперь пожинает плоды.
Он подозревал, что ответный удар не заставит себя ждать, но и представить не мог, что пострадают его дом и девочки. Гето нет ни в каких базах данных – это неоспоримый факт – и если и можно выяснить его местоположение как-то, то только проследив за передвижением лично. Но он точно избавился от всех нарушителей его территории до того, как вернулся домой. Так как его нашли…?
Мысли в голове становятся всё тише. Даже на энергии ярости, подпитываемой жаждой отмщения, нельзя игнорировать состояние тела, которое вместе с кровью покидает всякое тепло. Гето чувствует, как бесповоротно проваливается в последний свой сон, но неверие в то, что он закончит так, разгорается в его сердце всё сильнее. Ему нужно встать, забрать девочек и доставить в безопасное место, проследить, чтобы и беспомощный пока Годжо не пострадал, не попал снова в беспощадные загребущие лапищи уёбкоподобных тварей, зовущих себя людьми. У него, блять, есть обязанности и долг, который он не может не выполнить!
Неправильно. Если он умрёт здесь и бросит всех, это будет неправильно. Кто, если не он, поможет попавшим в беду ангелам, проконтролирует, чтобы Фукуока продолжала нормально функционировать, как независимая префектура, и удостоверится, что хотя бы в одном уголке Японии законы и правопорядок ещё не полностью изжили себя? Кто, если не он?
Руки́ Гето касаются чьи-то трясущиеся пальцы. Поднимаясь по конечности, тепло от них заполняет всё тело и с щекочущим жжением восстанавливает разодранные внутренние органы – неосязаемое сердце внутри усиленно возвращает его к жизни.
Когда сознание немного проясняется, он поднимает голову и видит перед собой бледного, прикусывающего губу до крови ангела с красными от сдерживаемых слёз глазами, и что-то переворачивается внутри него. Это… точно Годжо Сатору? Разве у него может быть такое выражение лица? Что… случилось? Новых ран не видно, да и смог бы он стойко перетерпеть извлечение самой уязвимой части его тела, при этом не сумев совладать с какими-то царапинами? Вздор. Или Сатору такой из-за того, что о Сугуру волнуется?
Сердце, как и вчера, сжимается болезненно, хочется вырвать его, чтобы не чувствовать – не осознавать – чужую искренность. Он не был готов к этому. Потому отворачивается, чтобы не видеть. Второй день подряд получать такой подлый удар под дых – слишком много для него.
– Верну, как только восстановлюсь, – хрипит разодранная глотка, но слова чётко выговаривает.
– …просто не убей никого. – В ответ мужчина морщится. Как будто есть кого. Беспилотные дроны, напичканные взрывчаткой, мало походят на живых людей, а если бы и походили, то он бы слушать в этот раз не стал – растерзал бы так, что смерть покажется блаженством. Он умеет, можно не сомневаться.
Едва его организм начинает возвращаться в нормальное состояние, Гето через боль встаёт и направляется к лестнице на второй этаж. Из тёмной лужи вызывает непонятное существо, смесь медведя и варана с человеческим лицом, и оно мягко подлезает под удивлённого Годжо, поднимая его на своей спине и направляясь за хозяином. Как минимум, оставлять в одиночестве бессильного ангела, у которого ещё и ядра нет – всё равно, что смерти ему желать. Как максимум, Гето переживает, что с тем может что-то случиться, пока он будет ходить за двойняшками.
Настолько быстро, насколько возможно в его состоянии, он поднимается и видит, что комнату Нанако, оказывается, тоже задело. Девушка, выбравшись в коридор, хлюпает носом и перепугано трясётся, придерживая левой рукой правую, безвольно свисающую вдоль тела. Одна из стен обвалилась прямо на неё, из-за чего она выглядит сейчас настолько же побитой, как и Гето, с одним большим отличием – испуг в её глазах давно пересёк границу сознательности, делая её неспособной реагировать на происходящее вокруг. И хорошо, что так – думает мужчина, видя чёрно-синие гематомы. Повезёт, если регенерация выполнит свою работу быстрее, чем она придёт в себя и почувствует боль.
Гето с горечью поднимает Нанако, словно бессознательную куклу, на руки и торопится во вторую комнату, уподобившуюся древним руинам, к Мимико. Стены обрушены, их обломками завалена та часть пола, что не обвалилась вниз, в кабинет Гето, самой девушки же даже не видно. Каменные груды настолько огромные, что не представляется возможным и надеяться на то, что похороненная под ними Мимико будет не в худшем, чем её сестра состоянии.
С десяток небольших чудищ тут же выбегают из тьмы и принимаются раскапывать завалы. За рубашку Гето кто-то дёргает: Годжо, как только на него обратили внимание, указывает пальцем в направлении одной из самых больших кирпичных гор, куда сразу же направляется вся орава помощников. У ангела ком в горле, поэтому он только вытягивает руки в немой просьбе передать Нанако ему, и мужчина выполняет – понимает, что всё плохо – после чего бежит к быстро разбираемому завалу, чтобы как можно скорее вытащить девушку. И – будь всё проклято – Гето становится плохо при одном только взгляде на вытекающую серую жижу из черепа и отсутствующее лицо, многочисленные переломы и ушибы, сожжённые участки плоти. До тошноты плохо.
Он отчаянно обнимает Мимико. Его натурально трясёт, переполняя такой ненавистью, какой он никогда раньше не испытывал. Последние остатки самоконтроля и здравого смысла сносит лавовым потопом и пылающей жаждой возмездия, чёрный яд сомнения растворяется в крови, уподобившейся плазме, и растекается по венам и артериям. Нежелание совершить ошибку, поступив неправильно, сгорает в пламени глубочайшей и чернейшей бездны его подсознания, открывая путь к тому, что с самого его рождения дремало на задворках личности, не решаясь выйти, чтобы ненароком не напугать и так чересчур боязливых ангелов, которых, впрочем, сейчас рядом нет и остановить тоже его никто не сможет, а значит…
Тихий шёпот. Всего одно слово. Его, Сугуру, имя.
Чёрная пелена мгновенно сходит с глаз, уползает обратно в глубины его души, решая ещё немного подремать. Перед Гето стоит Годжо, подскочивший к нему, едва почуяв неладное. Кажется, такими выразительно честными эти глаза никогда не были. Такими искренне и безбожно напуганными они больше никогда не будут.
– Всё в порядке. Я в порядке, – Сугуру неловко сглатывает слюну, и Сатору облегчённо выдыхает, до сих пор немного подрагивая от перенапряжения.
Пыль вокруг них, поднятая взрывом, понемногу начинает оседать. Обзор проясняется, и теперь хорошо видно жужжащих в небе многочисленных дронов на дистанционном управлении, используемых в настоящее время правительством для разрешения большей части вооружённых конфликтов. Естественно, люди по ту сторону экрана тоже замечают, что первого удара оказалось мало – ракетная установка щёлкает, выпуская второй снаряд, и в этот раз не наобум в одну из стен здания, а чётко в цель в лице четырёх фигур.
Даже если бы в арсенале Гето была тварь, способная полностью заблокировать такой удар хотя бы ценой своей жизни, он не успел бы её призвать. Ракете понадобилась всего пара секунд, чтобы достичь цели и сдетонировать в воздухе перед лицами мишеней, даже не опалив их огнём – невидимый барьер полностью укрыл и защитил их от неминуемой гибели, заставив Гето шокировано уставиться на Годжо в немом вопросе.
– У меня есть ещё одно, Сугуру, – Сатору виновато и жалостливо опускает глаза. – В тот день я… не смог разрушить твоё.
На последних словах голос ломается, словно их хозяин на пару секунд перенёсся в самый худший из возможных кошмаров, столкнувшись с тем, что неизгладимо повлияло на его жизнь. А Гето… даже не понимает, рад он или опечален новостью о том, что его ядро цело и всё это время было у Годжо. Он лишь беспомощно смотрит на смущённого Сатору широко открытыми глазами и не может больше притворяться, что не видит.
Вот только времени на сантименты нет – в первую очередь нужно удостовериться в том, что двойняшки и шестиглазый выберутся из здания в целости и сохранности. То, что он собирается провернуть, не должно их коснуться. Надо бы нужно покончить с Кендзяку раз и навсегда.
До того, как пыль снова оседает, они прячутся за уцелевшими стенами, и Годжо видит, как усиленно работают шестерёнки в голове Гето. Лицо мгновенно меняет выражения, брови хмурятся всё больше, глаза бегают по сторонам и примечают окружение всё быстрее. К тому моменту, как они останавливаются, Сугуру выбивает из Сатору воздух всего одним вопросом:
– Сможешь перенести девочек? На севере есть недостройка, там сможете легко спрятаться, – предугадывает возмущение и останавливает его на корню, – да, мне нужно остаться. У меня появился план.
– Сугуру, нет, я не могу снова…!
– Я вернусь. – Гето перебивает его грубо и твёрдо, совершенно не желая слушать слезливые признания в такой момент. – Чтобы отдать ядро, как минимум. Обещаю.
Годжо снова хочет открыть рот, чтобы что-то сказать, но ровно перед этим его губ касаются другие, обхватывают мягко, приминают слегка и отпускают, чтобы снова вернуться и прижаться успокаивающе пару раз, напоследок лизнув языком, сладко-сладко. Последнее касание – в уголок губ, знаменует безоговорочную победу Гето, потому как Сатору, честно говоря, перегревается от обилия эмоций внутри и прекращает думать.
– Аванс. Остальное потом, клянусь. Позаботься о них для меня, хорошо? – За словами следует слабый щелчок по носу, чтобы разбудить оторопевшего шестиглазого, который тут же моргает и заторможено кивает, касается ладонями двойняшек и исчезает, оставляя Гето одного.
Белые бетонные сваи, растущие из земли. Заросший участок, несколько лет остававшийся без присмотра. Осыпающаяся со стен белая крошка, выветренная временем. Годжо осознаёт, где находится, только когда спустя долгое время кто-то начинает настойчиво трясти его за плечо – Нанако восстановилась и очнулась, перепугавшись из-за того, что увидела.
– Г-годжо? Где мы? Нет, где господин Гето? И почему Мимико… – Слёзы ручьём текут по её щекам, выдавая ужас, в котором она пребывала из-за состояния сестры. Помнит ли Нанако что-то из того, что случилось? Момент, когда стены родного дома обрушились на неё, решив похоронить заживо? Или как Гето обнял её, едва завидев? Слышала ли их разговор? Судя по непонимающему шоку в её глазах – вряд ли.
– Нанако, я… Он сказал позаботиться о вас… П-прости. Я не знаю, что… – Договорить у него не выходит. На лице Нанако мелькает осознание, словно она что-то вспомнила, едва заслышав пару слов, после чего она тут же срывается на надрывный плач, подобный рёву потерявшего родителей дикого детёныша.
Годжо хочется её утешить, но что он может сказать? Ему и самому, мягко говоря, неспокойно, а врать и ей, и себе не имеет смысла. Он привык помогать действиями, но сейчас не может вернуться и забрать Сугуру, потому что должен приглядывать за двойняшками. Что, если за несколько минут, которых его не будет, что-то случится? Как он потом посмотрит в глаза Гето? А будет ли в чьи глаза смотреть?
Мысли прерывает гул мотора приближающейся машины. Годжо сразу же спохватывается, укрывая всех троих невидимым барьером, скрывая от чужих глаз. Лучший способ избежать проблем – спрятаться от них, разве нет? Машина останавливается прямо впритык к ним, чуть не врезавшись, и из салона выходит женщина в белом халате, оглядывается по сторонам, но совершенно никого не видит и устало вздыхает. Годжо не верит, что не спит.
– Сёко! Что ты тут…? – Барьер мигом спадает, он вскакивает и бросается обнимать давнюю знакомую, чересчур сильно сжимая, из-за чего та оборонительно тычет в него острым ногтем между рёбрами.
– Гето скинул координаты, не написав ни слова, – она недовольно морщится из-за дискомфорта в теле, привыкшего к полной неприкосновенности, и еле-еле добивается того, чтобы её отпустили, но не тут-то было. Теперь её за руку хватает уже зарёванная Нанако, что тараторит не пойми что, Иери хмурится в попытке понять, но быстро сдаётся. – Хватит! Нанако, иди в машину, Годжо, перенеси туда же Мимико, сам на переднее сиденье. Вылечу всех, там и поговорим. Гето – большой мальчик, не пропадёт.
Годжо хочет опротестовать, сказать, что помощь лишней не бывает, но до него только сейчас доходит, что теперь за двойняшками есть кому приглядеть. И он может идти.
Шестиглазый прямо вскакивает со своего места, снова бросается обнимать подругу, чуть ли не расцеловывая её, после чего кричит Нанако, что обязательно скоро вернётся с Гето, и исчезает, перемещаясь туда, где в последний раз виделся с ним.
Холодный ветер насвистывает одинокую песню, теребит опавшие красные листья, обнимает выжженные поля, когда-то бывшие прекрасным садом. Запах крови воспаляет обоняние, и даже гарь и чёрных дым, идущие от сбитых дронов, не могут замаскировать его. Он оказывается среди развалин, ещё худших, чем были после первых двух ударов. Но не это главное. Он нигде не видит Сугуру.
Годжо снова впадает в панику. Шесть глаз уже сказали ему о том, что в округе нет ни признаков какой-либо жизни, ни зацепок о перемещении Гето. Тот явно ушёл не сам, потому что не оставил следов. Его забрали? Куда? Последние вменяемые клетки мозга, не охваченные волнением, подают идею, что стоит направиться в ту сторону, откуда прилетели нападавшие – может, ещё успеет. Не могли же его слишком далеко увезти, верно? Нужно торопиться…
Свет, разливающийся по телу, по команде ускоряет свой бег, проходит через каждую клеточку его тела, в одно мгновение восстанавливая порезы на лице и рытвины на плечах, выплескиваясь через лопатки и сформировывая новую пару белоснежных крыльев. Стянув давно надоевшие бинты с лица, ангел, наконец, свободно и привычно глядит на мир шестью глазами, моргает пару раз и всматривается вперёд настолько далеко, насколько никогда раньше не глядел.
Первый взмах крыльями – на пробу. Лёгкий, чтобы едва почувствовать дуновение ветра, слиться с ним духом и телом. Второй – резкий, быстрый, несдержанный, что сразу поднимает его на десяток метров вверх, бьёт встречным ветром по лицу. Третий и последующие – переносят его над землёй с такой скоростью, что обычный глаз не смог бы уловить ни одной не смазанной точки, не говоря уже о том, чтобы в мельчайших подробностях просканировать огромнейшую территорию.
Используя всё, что у него есть – буквально всё, что он успел накопить – Годжо летит над полями, лесами, дорогами и населёнными пунктами, осматриваясь так тщательно, словно от этого зависит его жизнь, игнорируя взгляды людей и направленное на него оружие. Но Сугуру нигде не видно. Он искренне не понимает, что упускает. Причём уже не первый час. Когда окончательно темнеет, он и вовсе зависает в воздухе уже над неизвестным городом, но не потому, что сдался, а потому, что резко понимает, что устал. Каждый новый взмах даётся всё труднее, дыхание сбивается, голова кружится от перегрузки – слишком долго использовал глаза на максимальной мощности.
Если он потеряет сознание прямо сейчас, то непременно упадёт среди высоток, врежется в асфальт и останется лежать до тех пор, пока не окажется в том же положении, из которого его недавно вытащил Гето. Иронично. С чего начали, тем и закончили. Вот только купить и тем самым спасти его Сугуру уже не может…
Годжо медленно закрывает глаза, уже совсем уставший и без сил, нуждающийся во сне и не способный противиться его зову. За миг до этого только и успевает, что разглядеть случайно мелькнувшее рядом белое пятно, но что это – не успевает осознать. Друг? Враг? А какая разница… Точно не Сугуру. Не его любимый Сугуру.
5. Special | Особенный Примечание к части
предыдущая глава | содержание | следующая глава
Слова всегда были одной из важнейших составляющих эволюции человека. Удобные для общения и передачи опыта следующим поколениям, они накапливались, вбирая в себя всё больше информации об окружающем мире, и впоследствии становились надёжным оплотом цивилизации. С помощью слов люди научились объяснять что угодно, описывать что угодно, давать определение чему угодно. Например, человечности. Красивое, звучное слово. Приятный, мягкий смысл. Одно непонятно – почему наличие морали и нравственности всегда считалось характерной чертой именно человека. Разве это признак всего вида?
Несомненно, люди могут быть добры, как минимум в той степени, с которой друг за друга стоят горой, когда сталкиваются с угрозой извне. Своим помогать, своих защищать, любые человекоубийства – осуждать. Человечно же, правда? Эвтаназию запретить, это непозволительно, усыпить питомца, что надоел хозяевам, это с лёгкостью. Научные эксперименты на людях – кощунство, на глупых животных – обыденность.
У последних нет разума, нет самосознания, они – всего лишь безвольные куски мяса, пища, добыча для главного хищника этой планеты, с чьего позволения остальным разрешается жить до поры до времени. Это само собой разумеющийся факт, не так ли? Даже между пустоголовым младенцем и хорошо обученным псом-поводырём приоритет очевиден – при отказе тормозов, не задумываясь, вырулишь так, чтобы спасти более ценную особь. Оправдание – душа. Только у человека есть душа.
Так придумали люди и сомневаться не смеют. Другие существа ведь не говорят на их языке, значит, и не думают вовсе. Значит, ничтожные, безмозглые, бездушные и не чувствуют боли. Пожаловаться не смогут.
В споре чужака и брата нормально выбирать сторону последнего, в войне целесообразно бороться за свою родину. Ставить свой вид превыше другого – инстинкт, который эволюция предусмотрительно вкладывает в любой живой организм, чтобы тот не изжил себя и дал потомство, продолжив свой род. Если и есть смысл у жизни, то он в бесконечном размножении и предоставлении эволюции новых, более совершенных материалов для работы. Ведь всё материальное стремится к совершенству. К уподоблению божественному, первозданному, к истине, из чрева которой когда-то было рождено, или другими словами – вытолкнуто из-за своей испорченности, уродливости, порочности, червивости.
Был у великой матушки эволюции, пожалуй, только один недостаток – абсолютная нерасторопность. За тысячи лет она так и не смогла привести человечество к идеалу, пусть и очень старалась, а нерадивые дети подросли, начался у них бунтарский период, и отрицание воли родителя стало их естественным состоянием. Теперь люди борются за жизни преждевременно рождённых, заботятся об отстающих в развитии, отстаивают место в социуме неполноценных и бесполезных, ухаживают за дряхлеющими и невменяемыми. Это же высшая степень благородства – не позволять естественному отбору утилизировать мусор. Не вышло ли из-под контроля людское желание соответствовать придуманной ими же концепции человечности?
Такими темпами любому прогрессу суждено вскоре остановиться – если не вы́резать опухоль, она разрастётся и уничтожит весь организм. Разве можно позволить такому случиться?
Не из каких-то благих побуждений по спасению человеческого рода, но из собственного интереса – столкнувшись с почти невыполнимой задачей, сможет ли она преодолеть её? – Кендзяку выбрала следовать пути отрицания человечности. Если падение в неисчислимые грехи – минимальная цена за преодоление человеком своих лимитов, она готова заплатить. Готова пойти на любой риск, готова использовать всё, что потребуется, но разбить раз и навсегда границу, разделяющую человечество с его предназначением, границу, сдерживающую его потенциал и заставляющую ничтожно ползать в ногах, пресмыкаться перед идеей познания истины.
Годы исследования, отнюдь, ничего не давали. Генная инженерия непрестанно упиралась в стену – некий невидимый барьер не позволял ей двигаться дальше, не давая улучшить качественный критерий необходимых аллелей выше определённой отметки. Ей не хватало чего-то, что подобно катализатору запустило бы застывшую во времени реакцию, позволило бы микросвязям сформироваться и не распасться в одночасье, остаться прочно и надёжно скреплёнными. Она бы уже смирилась и сдалась к нынешнему времени, если бы в один миг по миру громом не разнеслась новость о захвате Эмпирея.
Кендзяку не волновали политические и военные новости, не интересовала экономическая ситуация в стране и всё остальное, что не соприкасалось с её научным рвением. Детские сказки о создателе раньше не воспринимались ею как достойные внимания. Сказки они и есть сказки, зачем искать ответ в том, чего, наверное, и не существует вовсе? Но теперь… возможно, это имело смысл.
Пока мир праздновал смерть своего творца, она думала только о том, как бы достать хоть какие-то его образцы. В этом ей неимоверно повезло – герой Новой Эры, Рёмен Сукуна, сам нашёл её и предложил сделку. И вот, самый настоящий ангел переходит в её свободное пользование – делай, что хочешь. Более того: остальные крылатые с лёгкой руки её нового партнёра оказываются преследуемы законом и приравнены к скоту – чтобы проблем вследствие бесчеловечных опытов над ангелами не возникало.
Первые сдвиги исследования в положительном направлении не заставили себя ждать – открытие за открытием, победа за победой, все выведенные образцы как на подбор, но одинаковые. Кендзяку приходит к выводу, что из генома одного ангела можно вывести только однообразных отпрысков, и её это не устраивает. Но ангелов ведь много, так почему бы не собрать ещё биоматериала? И снова удача – шестиглазый попадает к ней в руки, исследования возобновляются, бесконечное количество ценных образцов реками стекается в её лабораторию. Но случается один нюанс. В виде полного разгрома всех результатов её труда.
С воровством подопытного ещё можно смириться, но не с уничтожением накопленных материалов. Всё! Абсолютно всё оказалось сметено руками одного единственного человека – хотя не совсем человека, в общем-то.
Но и она не лыком шита. Немного поплакаться Рёмену, и вуаля: Гето Сугуру доставляют к ней с несколькими переломами и практически отсутствующей половиной головы. Как сказали конвоиры, ангел попался не из лёгких: упорно и настойчиво отбивался, будто вынуждая переломать ему все конечности, после чего вроде и успокаивался, но чувствовалось от него что-то, что до невозможного пугало их. И чувство это сразу пропадало, когда повреждался его мозг, по этой причине они и решили далее перевозить его именно в таком состоянии.
– Отбивался? Это ангел, он и пальцем человека не тронул бы, – скептически настроенная Кендзяку ухмыляется, уже предвкушая скорую научную победу. Начать сбор новых образцов теперь не такая большая проблема. Она ещё обязательно наверстает разрушенное.
– Да, как раз об этом… Он какой-то неправильный. В рукопашную с ним лучше не соваться – не убьёт, но синяков наставит. Да и вообще, советую и дальше держать его в таком состоянии. Жуткий тип, аж в глаза смотреть стрёмно, – говоривший сплёвывает в сторону и поспешно удаляется с остальными бугаями, каждый из которых пребывает в настолько недовольном состоянии, что Кендзяку даже смеяться над их беспомощностью не решается. Толпой с одним не справились? Посмешища.
Однако ангел, способный дать людям отпор… Вот уж действительно уникальный образец, удача Кендзяку опять превзошла саму себя.
Перенос Гето Сугуру в одно из специальных помещений не занимает много времени. Иронично то, что ему достаётся точно такая же комната, что служила темницей для освобождённого им шестиглазого, вот только здание другое. Её основной исследовательский центр разрушен, так что Кендзяку вынужденно сейчас размещается в столице*, в одном из множества дочерних филиалов. Да и чем ближе к штабу правительства, тем безопаснее – снова оказаться прерванной она не хочет.
Вскоре по её команде на нужный этаж прибывает парочка самых толковых из местных лаборантов, что быстро заковывают пленного и удаляются в ожидании следующего приказа, а Кендзяку садится прямо напротив мужчины на специально принесённый для этого стул. Обычно она не горит желанием общаться с лабораторными крысами, но Гето – особенный. Ему удалось удивить и развеселить её, даже обыграть в первой партии, и как-то неправильно не выказать никакого уважения такому стоящему противнику. Ну и должен же он знать, что во второй партии проиграл и из-за неспособности начать третью автоматически оказался дисквалифицирован из турнира.
Проходит около получаса к тому моменту, как регенерация заканчивает своё дело и мужчина открывает глаза. Она не переживает, что он сбежит: знает, что восстановление тела занимает все силы у ангелов, прошлый шестиглазик это доказал. Сначала Гето смотрит в пол, пытаясь сфокусироваться и проснуться, потом поднимает взгляд и, видя Кендзяку, неверяще щурится, словно теряя дар речи.
– Доброе утро. Как спалось? – Хитрые глаза злорадно сверкают ему, пробегаясь по лицу и подмечая детали, которые позволили бы ей понять его мысли.
– Прекрасно. Спасибо за заботу, мадам, – он уверенно встречает зрительный контакт, не показывая ни капли страха или тревоги. Женщине кажется, что в них отражается спокойствие или даже лёгкая скука. Вот уж действительно, уровень самоконтроля, заслуживающий уважения.
– Гето Сугуру, правильно? Признаться, мне доложили, что тебя было очень трудно выследить. У тебя прямо не ангельская вертлявость. Нужно быть очень умным, чтобы годами пудрить окружающим мозги, не выдавая своей истинной природы.
Заготовленную заранее речь она начинает дружелюбным тоном. Почему бы и нет? Кендзяку может позволить себе не слишком торопиться, наслаждаясь приятной беседой с заинтересовавшей её персоной. Возможно, осталось в ней что-то от человечности, что-то, что стремится найти понимание и признание в других. Таковы уж люди – ввиду своей социальной природы, они ищут похожих на себя и сбиваются в стайки, она же доселе предпочитала быть одиночкой Может, стоит наверстать?
Гето в ответ усмехается коротко на выдохе и качает головой:
– Да… Забавно вышло. Так много усилий, и всё зря. Даже обидно. – Кендзяку засчитывает эти слова за похвалу и, довольно улыбаясь, кивает самой себе, на что мужчина начинает тихо посмеиваться, плавно переходя на неудержимый хохот, застающий её врасплох. И ещё сильнее её сбивает с толку момент, когда смех резко прекращается, словно при нажатии выключателя. – Подумать только… Люди никогда не поумнеют. А я так старался, чтобы никто ничего не заподозрил, притворялся слабачком. А ты просто дала мне полностью регенерировать? Какая тупица.
На его лицо снова натягивается маска невозмутимости, но теперь с примесью разочарования, Гето смотрит на неё сверху вниз, и создаётся ощущение, что ракурс тут не причём, ещё и эти самодовольные слова… Неужели блеф? Она сделала всё правильно, просчитаться было совершенно негде. Значит, точно блеф. Да как он смеет её запугивать?
Она приподнимается со своего стула, подходит почти впритык, на что он немного прищуривается. Что-то в глубине его глаз темнеет, когда он наклоняется ещё чуть вперёд, к ней навстречу, но слишком резко, из-за чего цепи звенят. Делает глубокий вдох, уголки его губ приподнимаются едва заметно, зрачки быстро расширяются, и у Кендзяку мурашки по спине проносятся от чужого кровожадного взгляда, но виду она не подаёт. Лишь упрямо смотрит в тёмную бездну в его глазах, не собираясь проигрывать в этой холодной войне.
– Боишься меня? – Оскал на его лице тянется ещё шире, сдерживающие его цепи снова звенят, но теперь протяжно, тягуче, надрывно, еле-еле удерживая его. Каждый новый вдох – всё глубже, жажда в не моргающих глазах – всё больше, сам он – всё ближе наклоняется. Но тут, будто одёргивая себя от чего-то, губу прикусывает до крови, что струйкой начинает течь по подбородку, и только после этого он останавливается в паре сантиметров от её лица. Замирает во времени, даже не дышит больше, превращаясь в каменную статую, что только неподвижно смотрит вглубь её души, заставляя чувствовать себя меньше и незначительнее, умещающейся на одной его ладони, пожираемой темнотой вокруг и до сих пор остающейся невредимой только потому, что он пока разрешает.
Но наваждение резко сходит, она моргает и торопливо делает шаг назад – не может не отступить, потому что инстинкт кричит, что нужно бежать, и неважно от чего. Она не видит опасность, но чувствует. Об этом ей говорили?
– Боишься… – Уже не вопрос, а утверждение. Только сейчас Кендзяку замечает, как сильно колотится её сердце, как леденеют конечности, как слабнут ноги, еле-еле удерживая её в вертикальном положении, и это чувство ей не нравится. Словно она – трепыхающаяся в страхе рыба под когтистой лапой медведя, наблюдающего за безводной агонией добычи.
– Чепуха. Это ментальная атака такая? Плохо работает, – слишком упрямая. Признавать своё поражение она ни за что не станет, причём сейчас они на её территории и играют по её правилам. И всё же ноги сами двигают её ещё чуть дальше назад, заставляют поспешно отстраниться от этой странной и опасной близости – пусть и непонятно, почему она ощущает всё это.
Гето победно ухмыляется, ещё больше щурится довольно, а Кендзяку прикусывает губу, не в силах смириться со своей капитуляцией. Но с этим ничего не поделать, время назад не воротишь, а если и можно было бы вернуть, она бы всё равно сделала этот роковой шаг. Не смогла бы иначе поступить под пристальным, подавляющим взглядом. С этим ангелом явно что-то не так…
Когда они успели поменяться местами? Почему пленник свободно управляет ситуацией, пока она, хозяйка положения, беспомощно нервничает и ничего не может предпринять? Сто́ит поскорее закончить это всё. Всадить мстительно пару пуль в наглую голову и спокойно приняться за работу, чтобы больше не нервничать. Предостережение наёмников Рёмена, что поймали Гето для неё, теперь становится ясным как день.
Кендзяку тянется к карману своего халата, в котором с недавнего времени поселился старый добрый кольт, взводит курок и, едва прицелившись в точку между чужими бровями, нажимает на спусковой крючок с замиранием сердца. Она чувствует несильную отдачу, значит, точно выстрелила, но что-то странное происходит прямо у неё на глазах. Пуля исчезает, так и не достигнув цели.
– Зачем же так с гостем, мадам? Я столько сил приложил, чтобы наведаться к вам. – Гето склоняет голову чуть вбок, длинные чёрные волосы колышутся расслабленно из стороны в сторону. Эталон спокойствия и умиротворения. Штиль среди открытого моря, но компас сломан, и непонятно, куда плыть или откуда ждать угрозы. Будет ли буря? Будет ли шторм? Перевернётся ли кораблик или выстоит?
Она уже не так уверена в беспроигрышности своего положения. Воздух между ними искрится чёрными всполохами, в каждом из которых тысяча алчущих взглядов, направленных прямо на неё, в каждом – опасность, в каждом – голод и извращённое желание утянуть её за собой в пучину бездонного ада своего хозяина, туда, где отмаливают свои грехи такие же, как она, потерянные души. Мерцающие искры становятся всё больше. Они растягиваются в пространстве, уже не успевая гаснуть, сливаются в чернеющую лужу, уже достаточную для того, чтобы утянуть человека внутрь но, наоборот, лишь выпускают нечто человекоподобное наружу.
Маленькие худощавые ручки, точно такие же ножки и слабенькое тельце. Кожа – усыпана бесчисленными маленькими кластерами на манер пчелиных сот, из которых гноем вытекает полупрозрачная жижа, голова же непропорционально большая. Пираньи клыки в половину черепа, между ними – зажата ещё дымящаяся пуля. Челюсть движется, открывается, со звоном роняя кусок металла на кафель, показывая заворожённой и застывшей на месте Кендзяку бездонную пропасть вместо рта. Одно движение и её голова утонет в ней, отделившись от тела, но Гето предупреждающе цокает, и существо боязливо отползает от неё по цепям, клацает зубами, перекусывая оковы, и снова исчезает во тьме.
– Не вините его, мадам, он уже много веков не видел белого света. Да и мне с непривычки трудно держать контроль… – Гето потирает освободившиеся запястья, невинно и безобидно улыбается, но в каждом его движении – обман, фарс, игра в добродетель. Будто это он милосердно сдерживает полчища хищников от того, чтобы они набросились на неё в порыве растерзать, а не сам – самый опасный здесь хищник.
Почему-то у Кендзяку нет ощущения того, что фраза «ангел не может причинить вред человеку» правдива. Нет, она не может не быть правдива, однако… До того, как мужчина обратил бы на неё внимание, она бросается к двери, как к единственной надежде на спасение, и его это нисколько не удивляет. Все люди одинаковы перед лицом смерти. Неважно, сколько гордости было при жизни – каждый боится, каждый чувствует его дыхание на загривке, каждый теряется в страхе оказаться настигнутым, пойманным, пытается убежать.
Человек – вершина пищевой цепи. И у него есть всего один единственный естественный враг, которого, впрочем, достаточно, чтобы держать весь вид в узде. Таким его создал Бог, а потом сам же и осудил за то, кем он являлся. Но Бога больше нет. И даже Годжо, способного его одёрнуть, не было поблизости, значит он, наконец, может делать то, что хочет, а не то, что считается правильным.
Гето не рвётся преследовать Кендзяку сразу же, а даёт фору, отряхивая одежду после недавнего происшествия в его доме. Любимые штаны и кофту только выбрасывать – кровь и грязь въелись настолько, что и химчистка не справится, зашивать же тоже не особо хотелось. Проще новый комплект купить. Ещё и дом отстраивать, засаживать сад вместо сгоревшего, желательно оборудовать какую-нибудь систему безопасности, чтобы подобного больше не повторилось… Гето, пожалуй, ждёт много дел в придачу к тем, что накопятся во время его отсутствия.
Он двигается с места примерно в тот момент, когда Кендзяку добирается до лифта и жмёт кнопку вызова. Какое невезение – чем больше этажей в здании, тем дольше ждать, но вот он, наконец, прибывает, двери раздвигаются, женщина оказывается внутри и тянется до экрана с цифрами, однако рука застывает в паре сантиметров от дисплея – чужие пальцы крепко обхватывают её запястье, блокируя любые движения.
Двери скользят обратно, отрезают их от внешнего мира. Кендзяку тяжело дышит после бега, смотрит злостно, неверяще. Где она просчиталась? Почему снова проигрывает?! Из-за недостатка информации о противнике или… этот оппонент изначально ей был не по зубам? Её тактика работала только с обычными людьми или беспомощными ангелами, ограниченными своими же глупыми законами.
– …ты отличаешься от других, – вопрос, не требующий ответа. Гето поднимает бровь, удивлённый её смелостью. Заговорить с кем-то, от кого на подсознательном уровне чувствуется угроза? Что-то новенькое. Или эволюция решила, наконец, дать людям способ защититься от него? Толку, правда, всё равно нет.
– Вас не это должно сейчас волновать, мадам. Дам последний шанс на максимально безболезненный из возможных конец. Расскажите, чем здесь занимаетесь и для чего пытаете ангелов, – он со спины нависает тёмной тенью над ней, произнося каждое слово почти у самого уха, медленно, с расстановкой, фальшиво любезно.
Единственная причина, по которой она ещё жива – ему нужно узнать, что в тайне замышляет правительство, что скрывает главный министр и почему сотрудничает с этой женщиной. Почему Рёмен покрывает любые её расходы, направляет своих подчинённых на поимку попавших к ней в немилость, и зачем она потрошит и так униженных человеческим миром ангелов. А также почему именно лучшему генетику страны досталась эта миссия. Что-то явно надвигалось, и в этот раз он не собирался сидеть, сложа руки. Пусть Эмпиреи не сберёг, не смог, но сейчас – хотя бы защитить тех, за кого отвечает Годжо, он в силах. Он должен отплатить ему за доброту.
Вот только Сатору просил не убивать никого. К сожалению, он не сможет выполнить эту просьбу – слишком опасно оставлять кого-то настолько опасного в живых. От Кендзяку настолько сильно несёт грехом, что очевидно – если отпустит её, она точно навредит ещё многим ангелам и людям. Да даже если он будет действовать чисто из рациональных побуждений, всё равно не сможет проигнорировать подсознательное желание вгрызться в неё. Эта вонища… Сколько вообще грехов она совершила? Непонятно даже, как он до сих пор её не пришиб чисто на инстинктах.
Видимо, это только благодаря тому, что не его ядро сейчас питает его суть, даруя силы. Будь это его собственное, он бы и тех идиотов убил случайно и не узнал, где прячется сука, по вине которой пострадали его дорогие девочки. Не смог бы отплатить ей сторицей.
– Сам взгляни, если так интересно, – пусть Кендзяку бесконтрольно дрожит, но отвечает ровно, с ощутимой долей яда, и нажимает на одну из кнопок. – На четвёртом мой кабинет.
– Умничка. – Цифры на дисплее уменьшаются на один каждые несколько секунд, лифт не торопясь доставляет их на нужный этаж, выпускает. Женщина идёт вперёд, показывая дорогу, сзади на её шее лежит ладонь, пальцы едва заметно сжимаются играючи. Если она сделает хоть одно лишнее движение, позвонки тут же треснут.
Из кармана брюк достаётся ключ-карта, двери отворяются, из чёрной лужи снова вылезает непонятное существо – уже другое – и лупоглазо смотрит на Кендзяку, пока Гето осматривается и принимается рыться на рабочем столе, небрежно усеянном отчётами и результатами экспериментов. Вчитывается в буквы, пытаясь найти в них смысл, какой-то посыл, но видит лишь десятки задокументированных случаев летального исхода мужчин, женщин и детей после переливания им крови образца KN-1 или пересадки органов, отдельных тканей, чего угодно. О сути того, что такое KN-1, сомневаться не приходится – видимо, Годжо был не первым.
Дальше – хуже. Искусственное влияние на геном эмбрионов в утробе матери, замена отдельных генов на полученный от KN-1, отчёты о наблюдении за развитием плодов и их нечеловеческих возможностях, но отсутствии зачатков сознания. Первые удачные экземпляры, в том числе, IY-2, полученный при помощи ДНК IJ-1.
– Что за херня… – Кендзяку смотрит на него безразлично, бесчеловечно, с отсутствующим чувством стыда или раскаяния. – Для чего это? Какой смысл издеваться над своими же?
– Чтобы создать людей, превосходящих нынешних, – уверенно чеканит она каждое слово, из-за чего мужчина теряется в попытке осознать услышанные слова. Она… пытается играть в Бога? Немыслимая бессмыслица, кощунство, непростительнейший из грехов! Отвращение ко всему здесь происходящему закручивается в желудке, пробуждает нечто жуткое в глубине его души.
Неужели человечество уже достигло апогея своего грехопадения? Не пора ли остановить его, пока не поздно? Начать Судный день? Даже перед своей казнью он не думал заходить так далеко, но сейчас…
Грохот выстрела прерывает его мысли. Гето на две секунды отключается, а очнувшись, осознаёт, что потерял бдительность. Воспользовавшись коротким перерывом и тем фактом, что следящая за ней нечисть расплылась в ничто из-за потери сознания хозяина, Кендзяку выбегает из кабинета и вытаскивает карту из замка, блокируя дверь снаружи, после чего нажимает пару кнопок на дисплее и отдаёт всего одну голосовую команду: «Уничтожить». Уничтожить все доказательства, собранные в одной комнате.
Когда детонирует взрывчатка, мужчина едва успевает выбить дверь, поэтому прямо вылетает в коридор из пылающего пекла, обжигающего кожу и мышцы. Лёгкие горят изнутри, перед глазами всё плывёт, мозг из-за отравления углекислым газом снова отказывается функционировать пару долгих минут. Он действительно ненавидит, что не может ускорять свою регенерацию так, как это делает Годжо.
Едва способность мыслить возвращается, Гето вытаскивает из подпространства с десяток тварей, мысленно приказывая им хватать любого попавшегося на глаза человека в здании и тащить к нему, сам же встаёт, пошатываясь, опирается на ещё одно нечто и осматривает коридор. Пока призванные чудовища бьют стёкла и вываливаются наружу, пробираются на другие этажи по внешним стенам, разбредаясь кто куда, он идёт к лифту, цифра над которым всё растёт. С другой стороны, рядом лестничная площадка, по которой можно спуститься с четвёртого этажа, пока лифт отвлекает внимание.
Одна из тварей получает приказ и моментально сваливается со стены, по которой карабкалась ввысь, падает на асфальт и врывается в двери на первом этаже, замирает в ожидании: «Никого не выпускать». Если бы не глубокая ночь, поднялся бы полнейший хаос, но большинство людей спит и снаружи почти ничего не замечает.
Следом из тьмы вылезает двухметровый паукообразный монстр с десятками человеческих лиц на брюхе, выбивает дверь в шахту лифта, разрубает трос и, как только капсула падает, прыгает следом, пробивает острыми ногами крышу, замечает, что внутри никого нет и разочарованно возвращается. Гето делает глубокий вдох и усмиряет внутреннюю ярость, тушит пожар недовольства, обдумывает. Чудища с верхними этажами справятся, первый забаррикадирован, остаётся только лестница. Раны как раз успели зажить – он забирается одним махом на своего гигантского паука, что сразу бросается вниз по ступенькам, ловко перебирая всеми восемью копьевидными лапами, и таким образом спускается до первого этажа, на который недавно упал вместе с лифтом, после – растерянно перебирает хитиновыми ногами.
Что-то не так. Он что-то упускает. Не могла же Кендзяку сквозь землю провалиться? Или могла… Вспомнив чертежи прошлого, уже взятого им штурмом её псевдонаучного центра, Гето приказывает чудищу пробить пол. За пару мощных ударов основание всё-таки поддаётся, и он падает на скрытый подземный этаж, поднимая дым клубами, спрыгивает со спины монстра и осматривается.
Гигантского размера колбы, с плавающими внутри кусками плоти, напоминающими скрюченных, скукоженных человечков. Морозильные камеры на азоте, кислотные баки с жижей едкого ярко-зелёного цвета. Витающий в воздухе греховный смрад – совсем недавно Кендзяку была здесь, значит, он идёт в верном направлении. Он чует её присутствие, плывёт за шлейфом вперёд, безошибочно петляя между колбами. Выходит к очередной двери, на ручке которой отпечаток из слишком явного запаха – возможно, не только её, но и чей-то ещё.
Среди мёртвой тишины раздаётся характерный щелчок открывшейся двери. Гето заходит внутрь. Мимо уха просвистывает очередная пуля, Кендзяку стоит прямо по центру небольшой комнаты, направив кольт в его сторону. Но пока он видит, когда она жмёт на курок, ни одна пуля не проскользнёт мимо его зубастого питомца.
Он бесстрашно делает шаг вперёд, но тут же ощущает тяжёлый удар по затылку, на мгновение снова отключаясь. Резко разворачивается, бьёт в ответ нападающего, встречает блок и отскакивает в сторону, но – не стоило упускать из виду паршивую суку – снова получает пулю в висок и едва успевает проснуться и уклониться от удара железной трубой прямо по лицу, что, несомненно, оставила бы вмятину в черепушке похуже, чем «срастётся за пару секунд». Блядство.
Гето выпускает очередную тварь с приказом обезвредить женщину, но не убивать, и в рукопашную бросается на второго противника – блокирует удар трубы локтевой костью, игнорирует хруст, отбрасывает чужое орудие в сторону, другой рукой бьёт по челюсти, заставляет отступить. Наступает, снова бьёт кулаком, упираясь в блок, тут же делает подсечку, сбивает с ног и опять ловит пулю в голову – чёртова тупая тварь нормально не выполняет свою работу – а на следующем кадре неизвестного уже нет в поле зрения.
Понимая, какой шаг враги должны предпринять следующим, он сразу призывает очередное чудовище, укрываясь под ним, и не зря – атака со спины приходится прямо по хребту обтянутого кожей огромного собачьего скелета с человеческой головой и застывшей на лице ухмылкой.
Облезлым хвостом тварь откидывает обидчика в сторону, но расплывается чёрными чернилами – в полёте человек успевает достать пистолет из-за пазухи и выстрелить ей в лоб, а после приземления переводит прицел уже на Гето. Зубастое нечто ловит пулю в этот раз, однако не успевая среагировать на ту, что летит сбоку со стороны Кендзяку, благо, не попав в цель.
Следом – череда пуль со стороны её товарища, но слишком много подряд, приходится призвать случайного зверя и пожертвовать им, закрывшись от атаки, и как же Гето все эти огнестрелы уже заебали… Он отступает назад на расстояние, достаточное, чтобы держать обоих в поле зрения, и замирает.
Кровь бешено стучит в ушах, нервы оголены до предела, в ноздрях – приторный греховный запах, заполонивший комнату и начинающий сводить его с ума. Болезненные спазмы в висках при каждом простреле не помогают успокоиться, сжимают голову обручем, его бесит тот факт, что люди способны дать ему отпор. Разве это вообще возможно?
Пальцы на руках сами складываются в нужном жесте. Язык произносит необходимые слова, и тьма из его сердца вытекает наружу, мигом заполняя пол, потолок и стену – всё, что находится перед его взором. Обе человеческие фигуры тут же теряют возможность двигаться, скованные невидимыми оковами.
Он всё-таки сорвался. Даже смешно. Сколько раз он врал Сатору о том, что не способен использовать это? Сколько раз отрицал, что знает, как оно ощущается? Сколько раз ему хотелось вырвать из себя это знание? И сколько раз он думал о том, что ненавидит эту сторону своей личности, потому пытался затолкать как можно глубже.
Отдача от не принимаемых им собственных способностей не заставляет долго ждать – по всему телу проходится электрический ток, и его самого намертво сковывая, но сразу отпуская. Всё-таки эти цепи действуют только на человеческие души.
Гето тяжело дышит. До сих пор не верит, что сделал это. Но он почти готов принять тот факт, что эти двое были по-настоящему проблемными. Он не решается даже думать о том, что случится, если ему придётся иметь дело с несколькими вооружёнными огнестрелами людьми. Всё-таки эволюция не ошиблась, даровав человеку способность создавать такие опасные вещи.
Пока пребывает в своих мыслях, Гето совсем не замечает, как невидимые оковы спадают с одного из пленников. Не успевает среагировать на звук спускаемого курка. Ловит все запущенные подряд пули лбом, отключаясь на достаточное время, чтобы противник подобрал опрокинутую ранее металлическую трубу и острым краем вогнал её через глазницу, нанося мозгу колоссальное повреждение.
– Ебать он проблемный. – Хрипит подуставший человек, обращаясь к только сейчас освободившейся от пут Кендзяку, в чьих глазах отражаются и ужас, и осознание чего-то, и короткое сомнение, – какого хера твои эксперименты снова шатаются по зданию?
– Это не один из моих экспериментов. Тот самый ангел, которого я просила поймать, – женщину немного трясёт, но она быстро берёт себя в руки. Тело медленно начинает отходить от шока и адреналинового передоза, она смаргивает наваждение и будто решается на что-то. Выровняв дыхание, Кендзяку идёт к шкафу, достаёт один из герметичных пузырьков и выливает его содержимое на голову Гето, наблюдая, как кислота расщепляет сначала мягкие ткани, пузырясь, после – начинает разъедать кость, добираясь до мозга. Шёпотом она добавляет довольно, – всё-таки эта партия за мной, Гето Сугуру.
– Вот это – ангел? Пиздишь, – почёсывая затылок, мужчина всем своим видом показывает, что совершенно не верит ей.
– Я тоже не особо понимаю, не приставай с тупыми вопросами, Рёмен! – Названный закатывает глаза, про себя жалея, что вообще связался с этой женщиной, но ни один другой специалист не мог похвастаться её стремлением к поиску ответов несмотря ни на что. Если и существовал хотя бы небольшой шанс того, что кто-то решит его проблему, то это могла сделать только Кендзяку. – В любом случае, как твоё состояние? Ядро прижилось? – Она довольно-таки быстро меняет гнев на милость, снова сливаясь с привычной маской холодного дружелюбия.
– Без понятия. Не понимаю, изменилось ли что-то. Когда ты ворвалась, мне едва стало лучше, – он болезненно потирает виски и возвращается на свою кушетку, после чего расстёгивает рубашку и ждёт, когда она приступит к осмотру. Кендзяку, в свою очередь, быстро снимает показания – стандартная процедура на выявление первичных сбоев в работе организма – и довольно кивает.
– На проверку анализов уйдёт какое-то время, но результат пока что неплохой. По крайней мере, у того, что сбежал в прошлый раз, было чересчур повышенное давление, твоё – в норме. Как надутый шар не лопнешь. – По тону её голоса не понятно, являются ли шуткой последние слова, но её собеседник давно привык к этому. Потому ухмыляется, расслабленно ложится на кушетку, взяв телефон из тумбы, и включает первую попавшуюся на глаза игру, чтобы занять время.
Кендзяку пару раз бегает с новой порцией кислоты к безвольному телу в углу комнаты и сразу возвращается к образцам крови, взятой у коллеги. Возможность поскорее изучить Гето Сугуру манит, но сначала она обязана решить задачу первостепенной важности. Ту, за которую ей платят.
– Кстати, что насчёт Юджи? Новостей нет? – Спрашивает она по привычке.
– Отпрыск того дуралея? Ураюме ничего не докладывала пока. Впредь спрашивай у неё, я и слышать о нём не хочу. – Рёмен кривится, вспоминая о том, о чём предпочёл бы не знать, но отвечает. Теперь уже она закатывает глаза и, пошарившись в шкафу, достаёт потрёпанный блокнот, кидая его прямо ему лицо. – Это что ещё?
– Мои записи. Всё, что Дзин рассказал в прошлый раз. Проблем, по всей видимости, с принятием ядра у тебя нет, так что читай и учись его использовать. – Не нужно даже смотреть Кендзяку в лицо, чтобы понять, как недовольна и зла она.
Рёмен снова кривится. Опять она за этого ублюдка вступается, как бы не учудила чего в будущем… Иногда ему становится интересно, ищет ли она сына из-за человеческих чувств, которых у неё просто физически быть не может, или ради своих исследований. На любые вопросы о том, что в Юджи такого особенного, она коротко отвечает: «Я возлагаю на него большие надежды» и прекращает любой разговор, ловко переводя тему.
Что собой представляет эта женщина на самом деле – величайшая загадка, в которую лично Рёмену лезть, если честно, не хочется.
6. Christmas | Рождество
предыдущая глава | содержание | следующая глава
Живое не может не болеть. Как неожиданный порез о бумагу, как двойка в дневнике и недовольство родителей, как бесконтрольные издёвки со стороны окружающих, как травля и самоизоляция.
Это падение с велосипеда, это мертворождённое дитя после трудной беременности и мучительных родов, это ласковый престарелый пёс, с самого детства следующий за хозяином, еле-еле виляющий хвостом и мажущий едва мокрым носом убаюкивающие его руки. Жалобное собачье «не грусти, пожалуйста, мне не так уж и больно» и мокрые от слёз человеческие глаза, что не могут не грустить. Это последний шаг, о котором думает подросток, стоя на мосту по дороге домой, это его смиренный вздох и дальнейший путь к вдове-матери, что, вероятно, не выдержит потерю и единственного дитя. Это добровольно выбранное молчание о своей боли, чтобы уберечь самого дорогого сердцу человека, это неприкаянное определение жизни.
Любую боль можно перетерпеть, если есть желание или обязанность. Но так же, как младшеклассник не хочет разочаровывать родителей, так же, как любящий и заботливый муж обнимает рыдающую жену у заранее купленной, но оставшейся пустой детской кроватки, так же, как беспомощный пёс старается прожить хотя бы на денёк больше… никто не хочет видеть боль в глазах любимых. Она обволакивает беспомощностью, сжимает когтями сердце и набатом разносится в голове желанием забрать эту тяжесть себе, разделить нелёгкое бремя вместе, облегчить чужую ношу.
Иногда боль других переносить тяжелее, чем собственную.
Годжо узнал об этом не из рассказов Гето о человеческом мире, но на собственном опыте. Когда смотрел на удаляющуюся от него одинокую спину, покрытую кровью, когда сжимал зубы, чтобы изо рта не вырвался отчаянный вскрик, когда впивался острыми ногтями в собственные ладони, сжимая кулаки до такой степени, что чужая кровь с них смешивалась с собственной. Когда думал о последнем, брошенном на него печальном взгляде Сугуру, полном горечи и обиды, отчаянного смирения и тоски, полном нежелания верить в предательство.
«Я думал, уж ты-то хотя бы попытаешься понять».
Тогда Годжо не мог понять, даже если хотел. Однако это не значит, что он желал причинить вред лучшему другу, не значит, что его собственное сердце не болело из-за страданий другого, не значит, что ему было легко смотреть на то, как гаснет свет доверия в родных глазах, как рождается ненависть. Не значит, что ему было легко отпускать Гето. Понимать, как тому будет сложно жить среди существ, ставших причиной его казни, и пытаться проникнуться к ним милосердием, научиться принимать их неидеальность – таким было условие возвращения падшего ангела в Эмпирей. Но это – невыполнимое условие. Все это понимали кроме него.
Годжо действительно ждал. Но с каждым днём все слабее. Утопал в безысходности, проклиная невозможность ступить на земли смертных, чтобы прийти самому, раз к нему вернуться не могут. Проклиная свою преданность системе и желая вырваться из неё, но не имея на это сил. Проклиная свою беспомощность, свои обязанности, свой долг, свою суть, из которой был рождён и из-за которой не мог сопротивляться устоям божественных земель. Проклиная отсутствие возможности облегчить боль того, кого любил больше самого себя, а потому и изводясь саморазрушительными мыслями каждую ночь.
Днём же улыбался так ярко, чтобы никто не догадался. Чтобы никто не знал о его боли и не страдал из-за него, не проходил через то, что он проходит. Рядом с другими он был самым назойливым и бесячим старшим, самым весёлым и легкомысленным товарищем, самым надёжным руководителем, Сильнейшим. В одиночестве – еле-еле сдерживающим вопли и слёзы, из раза в раз восстанавливающим в памяти картину болезненного прощания обычным слабым ангелом, добровольно страдающим потому, что где-то там так же страдала его родственная душа.
Иногда любовь становилась самым болезненным и невыносимым проклятием, от которого даже не существовало лекарства… А даже если бы и существовало подобное, Годжо ни за что бы такое не выпил, продолжив искать и искать, искать и искать, искать до последнего своего Сугуру.
Проходит уже месяц с тех пор, как Гето похитили. К этому моменту Годжо исследовал каждый угол Киото, заглянул под каждый камешек, осмотрел каждую трещинку. Ничего. Никаких следов. Впору задуматься, не просчитался ли он с траекторией, не пролетел ли, не заметив, мимо, не сбился ли с пути. Возможно, с самого начала он искал не в том городе, но и других зацепок у него ни тогда не было, ни сейчас нет. Только Киото, до которого он успел добраться до того, как потерял сознание от истощения, но Сугуру здесь нет, нигде нет, он всё обыскал с доскональной внимательностью.
Выдыхая весь воздух из лёгких, Годжо чувствует застрявший ком в горле. Всё его тело будто становится тяжелее в тысячи раз, мысли – объёмнее и отчаяннее, внутренности сжимаются под давлением опустошающего осознания. В голове целые галактики пожираются необъятными чёрными дырами и пропадают в небытии так же, как рушится сейчас и его внутренний мир, утопая в отчаянной, панической беспомощности. Он ещё сдерживает всеми силами всё это внутри, хватается за любую тлеющую надежду и скрупулёзными попытками уговаривает самого себя не предаваться эмоциям, не волноваться раньше времени, не поддаваться истерике, что поискам бы не помогла, но сделала бы в разы хуже. Но надолго ли его хватит?
Он не знает, что делать. Прямо сейчас сквозь его пальцы утекает его последняя надежда на то, чтобы найти Гето как можно скорее. Даже если потратит на поиски ещё десять лет – да хоть двадцать, ему не жалко! – с него не убудет, но Сугуру… Что с ним? Как он успеет настрадаться? Через что ему придётся пройти из-за того, что Годжо, глупый Годжо, просчитался, ошибся, облапошился, потратив столько времени на то, чтобы перешерстить не то место?
Нужно бы сделать вдох, пустить воздуха в лёгкие, ибо взгляд темнеет, мутнеет, глаза щиплет от соли, голова начинает кружиться и умолять о спасительном сне – только бы больше не испытывать эту острую боль в груди. Но из кармана неожиданно раздаётся звонок. Годжо стискивает зубы, жмурится до белых вспышек в глазах, заставляет регенерирующие силы взяться за восстановление начинающих отмирать без кислорода участков мозга. Заставляет себя двинуться, достать телефон и ожидаемо увидеть единственное записанное в контактах имя: Оккоцу Юта.
Снова этот ребёнок. Беспокоится и потому звонит каждый день с тех пор, как с месяц назад подхватил, не дав разбиться потерявшему сознание Годжо. Даже телефон специально для этого достал и впихнул прямо в руки. Шестиглазый тупо смотрит на иконку вызова, сглатывает ком, что еле-еле проскальзывает вниз, оседает на дне желудка вселенской тяжестью и жгучей слизью обволакивает внутренности. Берёт себя руки и принимает звонок.
– Да-да, Юта, со всеобщим любимцем пока ничего не случилось! – Голос, словно мягкий поцелуй солнца, шёпот задорного ветра, смех на устах лучших друзей. Нежное закатное марево, расслабляющее, опьяняющее, усыпляющее бдительность, заставляющее поверить в иллюзорное «Всё в порядке!» короля обмана, не снимающего маски уверенности со своего постыдного трусливого лица. – У вас там как дела у всех? Никого не поймали? В последнее время патрули участились в Киото, не думаете передислоцироваться?
Потому что ему, видимо, придётся переместиться из Киото куда-то ещё. Раньше бы это не было проблемой, но теперь он в курсе того, как много ангелов собралось здесь вокруг Оккоцу – ни Цукумо, ни Годжо найти не представлялось до этого возможным – и Сатору оказался буквально в оковах собственной совести, обязанным выполнять долг одного из Владык Эмпирея, следить за безопасностью ангелов и выручать из беды случайно попавшихся в лапы людей. Пока был в Киото, это не вызывало проблем, перемещаться на короткие дистанции – легче лёгкого. Но если покинет город, не сможет так быстро вернуться.
– Да, как раз об этом, наставник… – Из мобильника слышится плохо скрываемый беспокойство голос, из-за чего Годжо хмурится и тут же становится серьёзнее. – Не только в Киото. И я очень беспокоюсь из-за этого, не могли бы вы прийти? Мне только что сообщили кое-что…
– Скоро буду, – кратко и твёрдо. Годжо сбрасывает звонок, сжимает телефон в руке и замирает со сведёнными бровями к переносице. Чувствует, как сердце пронзают бесчисленные ядовитые шипы, как оно болит из-за тревоги и желания проигнорировать всё и всех, как кричит душа и умоляет его не идти.
Годжо убирает телефон в карман. И направляется к другому концу города, к Киотскому куполу – специальному барьеру, не пропускающему людей внутрь и скрывающему всё, что находится внутри.
Для большей части ангелов это место стало последним пристанищем после падения Эмпирея. Многие даже выходить боялись наружу, и их нельзя за это винить – то, о чём рассказывали вырвавшиеся на свободу, было порой настолько ужасным и омерзительным, что сложно не задуматься, так ли не прав был падший когда-то давно ангел, говоря, что люди бесповоротно погрязли во грехе и не заслуживали более прощения Бога.
Как иронично, что поняли они это только тогда, когда ничего не исправить. Когда единственного, кто мог решить эту проблему, они жестоко выгнали, оставшись если не без меча, то точно без щита. Провинившись, они теперь даже просить помощи не имели права, довольствуясь хотя бы тем, что Гето выкупал их и отпускал на свободу, пусть и не обещая защиты.
Как вообще люди опустились до такого уровня жестокости? Как от стремления к самостоятельности, ради которой они убили своего Бога, они дошли до насилия друг над другом и уничтожения представителей своего же вида?
Началось ведь всё с мелкого хулиганства, с битых витрин и небольшой красной россыпи в районах, лишённых постоянного присмотра правительства. С попыток отобрать «положенное по праву рождения», с праведного бунта бедных и слабых, ранее боявшихся послесмертной кары и не решавшихся творить зло. С немедленного подавления их вооруженными силами правительства, с укрепившейся ненависти к богатым, с растущей обиды ко всему и в том числе – друг к другу. С остервенелого желания выплеснуть злость хоть на кого-нибудь, с поиска более слабой жертвы и более лёгкого способа обогатиться, возвыситься над остальными отбросами. Каждому хотелось непременно перестать ползать по одному с остальными дну.
Из-за непобедимости врага, бедные люди набросились друг на друга, превратив родные улицы в ад, где царили безнадёга, насилие, бесчеловечность. Обычным делом стало ворваться к престарелым соседям и отобрать имеющиеся блага – зачем им в их-то возрасте? Похитить чужих детей и выудить с родителей баснословный выкуп – если есть средства на воспитание отпрысков, то и лишнего много найдётся. Избить до полусмерти владельца магазина у дома – да как он смеет наживаться, перепродавая товары дороже закупочных цен? Всему поначалу приписывалась разумная причина. Любому преступлению находился повод. Но даже в иллюзии своей правоты вскоре отпала необходимость – а зачем прикрываться адекватными намерениями? Кто осудит-то? Кто накажет? Если хочешь – бери.
С тех пор, как эта идея появилась в их головах, человечество и начало своё падение в бездну греха. Обычный народ убивал друг друга, чтобы утвердиться, богатые – наслаждались этим представлением, всячески подначивая. Ангелов они выкупали, как дорогой товар, чтобы потешить своё эго, бедняков же – ещё хуже – как расходный материал. Самолично ничьи жизни не забирали, но по любой прихоти ру́ки их подчинённых всегда готовы были окропиться кровью. Так что даже непонятно, чьи души прогнили сильнее.
Однако ковырять прошлое так же бессмысленно, как мечтать о другом исходе событий. Нынешняя цель Оккоцу и тех немногих ангелов, что не боялись бороться, в том, чтобы найти выход из нынешнего положения. Можно ли ещё вылечить людей, спасти от вымирания? Десять лет те смогли продержаться, но надолго ли хватит ресурсов, прекративших стабильное восполнение? Префектуры, способные производить хотя бы на самих себя продовольствие, можно было посчитать по пальцам, всё чаще встречались случаи каннибализма.
Годжо об этом всём знал, во-первых, из отчётов Оккоцу о том, что удалось выяснить в отсутствие шестиглазого, во-вторых, из собственных десятилетних наблюдений за людьми и их поведением. Прямо на его глазах случались и акты насилия, и убийства, и людоедства бесконечное множество раз, чему он был совсем не рад. Если мог – помогал, если не успевал – корил себя сутками напролёт.
Вот только шестиглазого в первую очередь волновала лишь безопасность Сугуру и других ангелов, и он не распылялся на утомляющие расследования чёртовых всемирных заговоров. Он не был жестоким, просто его первостепенная задача ещё со времён рождения на свет – следить за порядком в Эмпирее. Карать оступившихся и защищать пострадавших ангелов. Приглядывать за человеческим миром было задачей Гето, после – Оккоцу, но не его. Конечно, он поможет, если бывший ученик попросит помощи. Но пока не удостоверится в безопасности Сугуру, ни на что другое все свои силы он тратить не намерен.
По приближении к Киотскому куполу, развернувшемуся у самых окраин Киото, Годжо краем дальнего зрения замечает небольшую толпу полупьяных верзил у дороги, по которой собирался пройти. Если до этого он бежал почти на грани сверхчеловеческой скорости, то сейчас замедляется, решив незаметно пройти мимо, не вызывая лишних подозрений. Если кто-то пронесётся слишком быстро, высока вероятность доноса, а ангелу не хочется, чтобы из-за него у купола стали шататься патрули.
Руки в карманы, капюшон на голову, лицо вниз. Если повезёт, то прошмыгнёт незамеченным – куда уж пьяницам разглядывать мягко плывущие силуэты перед глазами. Если нет – не быстро убежит, сделав вид, что всего лишь обычный испугавшийся громил человек.
Когда проходит мимо первого из толпы, ничего не происходит. Когда проскальзывает мимо второго, тот скручивается в спазмах и блюёт не так далеко от обуви Годжо. Когда аккуратно идёт дальше, то видит всесторонним зрением, как его резко атакуют со спины, в крысу, и делает вид, что спотыкается, таким образом ловко уходит от удара по затылку, ускоряется и срывается на бег, но остальные мужики, что стояли чуть впереди, наперерез подрываются, больше не выглядя пьяными, и берут его в кольцо, окружая. Как знал, что так и будет.
– Э, друг, не ссы, спокойно. – Тот, что симулировал тошноту, первым подаёт голос. – Не хочешь подзаработать? В наше время такая возможность редко встречается, тебе, считай, повезло!
Ангел молча трясёт головой, не решаясь поднимать лицо слишком высоко – плохо будет, если цвет глаз кто-то заметит – поэтому делает вид, что трусливо смотрит в землю. Дальнейшие действия зависят от того, какого рода люди его остановили. Отпустить с миром могут только те, что людей в свою банду ищут, но Годжо слишком стройный, пусть и высокий, ему бы вряд ли такое предложили. Да и это пьяное притворство в качестве отвлекающего манёвра… Либо насильники, либо торговцы людьми, либо ещё что похуже. Как же он уже привык ко всему этому.
– Да чего ты отказываешься сразу, послушай хотя бы. Кормить и поить тебя будут, цацки там всякие дарить, будешь в масле кататься. Сейчас для счастья больше и не надо же. У тебя фигурка, знаешь, вроде хорошая, многие богатенькие заинтересуются. – Ясно, сутенёры. Опять. Лучше бы на органы продаться предложили, Годжо не так бы отвратительно себя чувствовал от их «комплиментов».
– У меня лицо уродливое, – бурчит через нос, чтобы звучать противнее. Терпеть выходки недалёких остолопов, честно, желания нет. Хочется врезать посильнее в наказание за то, что отвлекли от дел, но, вот беда, ему нельзя. Ангел, как никак.
По сути, даже появление у него желания ударить человека считается немыслимым явлением, но знаете что? Эти же люди подорвали дом Гето, ранили его и двойняшек, похитили – украли! – его у Сатору. Эти же люди уже десятилетие гнобят друг друга, насилуют, режут, пытают, издеваются ради простого веселья и садистского удовольствия, эти же люди объективно вышли за рамки разумного. Объективно. Годжо просто не понимает, зачем они так… Ангелы же даже вреда им причинить не в состоянии, зачем так измываться над ними? Зачем мучить и других людей? Просто… зачем?
– Какая жалость. Может, покажешь? Я классного пластического знаю, не тела, но лица он хорошо правит, – верзила сразу тянется к капюшону Годжо, видимо, устав играть в вежливость. Да и зачем было начинать этот цирк? Раз начали бить в крысу – так продолжайте.
Словно прочитав его мысли, вся орава тут же бросается на него, собираясь силой затащить туда, куда хотели. У них бы и получилось, будь Годжо обычным парнем его телосложения, но, на их беду, у него силёнок разительно больше будет. Тянущуюся к нему руку он хватает за запястье и локоть, тянет на себя и рывком бросается в образовавшийся просвет. Выбежав из оцепления, он сразу несётся за ближайший угол, чтобы едва завернуть и, пока никто не видит, просто пропасть, переместившись на ближайшую крышу. Действенный способ, никогда не подводит.
Уже с возвышенности он наблюдает за недоумевающими громилами, стоящими прямо на том месте, с которого он телепортировался, и презрительно фыркает им вслед, снова перемещаясь чуть ближе к границе Киотского купола. Проскальзывает между мусором, наваленным гигантскими вонючими кучами, к дряхлой, давно не жилой многоэтажке, что готова была развалиться в любой момент, и заходит за гниющую дверь, за которой лишь иллюзорная чёрная стена. Проходит через неё насквозь и оказывается словно совершенно в другом месте, под надёжным, крепким барьером.
Оккоцу встречает его буквально у входа. Облегчённо выдыхает, явно обрадованный скорым прибытием, тут же начиная тараторить:
– Я клянусь, что не хотел отвлекать вас, наставник, но, правда, не знаю, что делать. Ангелы из Токио всё реже выходят на связь, кому не звоню – каждый говорит, что просто жить там становится с каждым днём опаснее, очень много и часто похищают наших, словно люди теперь знают, как безошибочно отличать нас от себя, и…!
– Погоди. – Годжо накрывает беспокойный рот ладонью. Ждёт, когда парень немного подуспокоится, и только после этого отпускает. Треплет по голове, путая волосы и портя причёску, мягко улыбается. – Если нужно, я отправлюсь и проверю. Не нагоняй панику, разве я тебя этому учил?
Оккоцу стыдливо опускает взгляд и кивает. Он был невероятно талантливым, как и Годжо, ответственным даже в большей, чем тот, степени и чересчур сентиментальным порой. Главная его слабость – друзья, так что и причина его переживаний уже понятна старшему.
– Простите. Да, я был бы благодарен. Просто… Маки с ребятами недавно уехали в Токио из-за всего этого, и теперь они не отвечают. Я бы и сам отправился на разведку, но сами понимаете…
– Ты нужен здесь, – кивает. Конечно, он понимает. Сам такой же. Ради Сугуру он бы горы перевернул, но… долг обязывает. Даже сейчас. Остаётся надеяться, что ему удастся достаточно быстро отыскать пропащих ребят, чтобы у Оккоцу на сердце кошки не скребли, а он мог с холодной головой продолжить своё расследование. Как хороший наставник, он не мог не помочь младшему в трудный момент. Как хороший наставник, но плохой друг.
Но сразу уйти ему не дают. Оккоцу хватается за рукав Годжо, немного сконфуженно, борясь внутри с двумя противоположными мыслями. Первая – о беспокойстве за друзей и желании поскорее выручить их. Вторая – о беспокойстве за самого учителя.
– Можно… попросить вас остаться на ночь? Чтобы набраться сил, вдруг понадобятся там. Интуиция подсказывает, что в Токио всё очень не так.
Кому, как не Оккоцу, знать, что Годжо из тех, кто совершенно не заботится о себе? На протяжении последнего месяца тот ни разу не сомкнул глаз, ничего не ел, закрывая дыры в уходе за организмом с помощью ускоренной регенерации. Помнится, именно по этой причине в прошлый раз шестиглазого и поймали – настолько истощил все свои силы в десятилетней гонке, изматывающей и тело, и душу. Иными словами, Оккоцу предлагал поесть и поспать, потому что смотреть на скрываемые страдания учителя он не мог. По телефону переговариваться проще – подделать голос и нет проблем. Но не в реальности.
Старший кивает, одаривает младшего мягкой, успокаивающей улыбкой, и следует за ним вглубь дома. Только в прихожей было тихо, дальше же – оживлённая маленькая страна, маленький кусочек бывшего Эмпирея. Аккуратно прибранный и обставленный по знакомым сердцу традициям дом со светлыми стенами и яркими росписями родных пейзажей, где-то найденный магнитофон с пластинками записанной мелодии ветра и шелеста листьев, топот босых ножек. Впору снова вспомнить о прекрасном саде, посаженном у дома Гето в Фукуоке. Все ангелы тосковали по родине. Годжо тоже тосковал.
Но для него дом – там, где рядом Сугуру. Его сердце не перестанет кровоточить свежими ранами, пока он не найдёт его.
Проходя мимо улыбающихся ему ангелов, он тоже широко улыбается, подшучивает над краснеющими от смущения девушками из самых низких, прислуживающих чинов. Все носятся перед ужином, накрывают столы по разным комнатам – в одну все не влезли бы, да и те, у кого положение пониже, не осмелились бы сесть рядом с высшими. Контраст происходящего внутри Киотского купола и снаружи настолько колоссален, что Годжо на пару мгновений забывает, какая катастрофа ожидает его за стенами. Но однажды он уже забылся достаточно, чуть не потеряв Сугуру навсегда, и больше не позволяет себе этого. Постоянно смотреть на все 360 градусов – теперь привычка.
По пути Оккоцу дружелюбно спрашивает у всех, не нужна ли с чем помощь, но каждый раз получает отрицательный ответ. Совсем скоро они добираются до конечной цели – комнаты на самом верхнем этаже, самой просторной из всех, предназначенной для Владыки Запада – Оккоцу Юты – и его приближённых.
– О нет, ты всё-таки уговорил его, – Нанами первым замечает белую макушку и вздрагивает. Из-под его руки тут же выскакивает счастливый Хайбара и с радостным криком бросается на Годжо с объятиями, бесстыдно и совершенно счастливо тараторит его имя, чуть ли не кричит о том, как скучал.
– Юу, ты чего, месяц назад же виделись? – Годжо искренне смеётся. Думает: какое же солнце, этот Хайбара. И ведь не подумаешь, что именно это светящееся, вечно счастливое создание не единожды попадалось в человеческие руки, одному только Богу известно как умудряясь спасаться каждый раз. То Оккоцу за ним выбирался, то Нанами, однажды даже ему повезло оказаться выкупленным Гето на одном из аукционов. Нормально поговорить, к счастью или несчастью, этим двоим не представилось возможности, иначе Хайбара бы точно все мозги падшему вынес и убедил прийти к остальным ангелам в гости под купол. Гето словно чувствовал, поэтому с работы ни разу в дом не заглянул, пока это чудо не убежало обратно в Киото.
Кроме Хайбары, однако, больше никто с таким энтузиазмом на шею Годжо не бросается, но на лицах всех проскальзывает облегчённая улыбка. Да, даже Нанами и даже Фушигуро выдыхают, видя его целым и невредимым. Только Кугисаки радуется более открыто, сразу же принимаясь расспрашивать о приключениях Годжо. Рассказывать, конечно, было мало о чём приятном, но о своих героических вылазках и том, как он профессионально облапошивает патрули, утаивать не стал.
Шестиглазый и сам не замечает, как оказывается за столом, энергично со всеми болтающим и не замечающим течение времени. Только спустя полчаса он понимает, что среди его слушателей имеется и одно незнакомое лицо, что увлечённо рассматривает проявившиеся в знакомой компании две лишние пары глаз. И когда все шесть зрачков резко обращают свой взор на него, мальчик вздрагивает, чуть не падая со стула.
– Ах, да, забыл сказать, – Оккоцу почёсывает щеку, не зная с чего начать. Чувствует он себя заметно неловко из-за того, что слишком заслушался рассказом наставника, позабыв буквально обо всём. Но так ли это плохо? Даже в тяжёлое время нужно отдыхать.
– Я его привёл. – Бросает Фушигуро. Твёрдо, всем тоном показывая непреклонность своих намерений оставить чужака под куполом, независимо от мнения других. И шестиглазого в том числе. – Он помог, когда меня чуть не схватили. Итадори Юджи зовут, вроде как человек, но…
– Но с ангельской аурой, – заканчивает за него Годжо, растягивая слова задумчиво. Поэтому-то сразу подвоха не заметил – не чувствовал вокруг себя никого подозрительного. Никого, кто был бы похож на человека. Сейчас же вглядывается на чуть ли не атомном уровне, пытаясь понять, что это за малец, выглядевший как один из них, но Богом точно не созданный. – Странно как. Ты точно человек?
– Да! Я родился и рос среди людей, так что… наверное? Думаю… – Годжо не сдерживает мягкого смеха. Понятно, Оккоцу и из-за этого его пригласил. Посмотреть шестью глазами, чтобы понять, опасен ли мальчишка. – Да и способностей у меня никаких нет, но Фушигуро сказал, что…
– Чувствует, словно они есть? Ага. Понимаешь, ангелы – воплощение определённых законов природы, вложенных Создателем в наш мир. Сила взаимодействовать со своим законом и определяет ангельскую ауру, текущую в теле благодаря ядру, и эта аура у тебя имеется. Короче говоря, ты ангел, с какой стороны не посмотри, но непонятно откуда взявшийся. – Годжо подмигивает тремя правыми глазами, из-за чего лицо Итадори вытягивается в попытке сдержать смех, настолько забавно шестиглазый выглядит. Всех всегда этот его вид смешит на первых порах – удобно для того, чтобы обстановку разбавить.
Переглянувшись с Оккоцу и кивнув ему, мол, всё с парнем хорошо, Годжо снова переводит внимание на других, больше не собираясь смущать ребёнка, которому и без того неловко. Как позднее ему расскажет Фушигуро наедине, Итадори некуда было идти после смерти дедушки, и о себе позаботиться он мог с большим трудом, так как в отличие от остальных людей разбоем добывать себе еду не хотел. Мегуми, хоть и суровый внешне, но добрый в душе, отвоевал у Юты для него возможность жить под куполом в качестве благодарности за помощь. Да и нужно же выяснить, откуда взялось это чудо.
Стоило пробить полуночи, а столу опустеть, все отправляются спать, и один только Оккоцу настороженно поглядывает иногда за своим учителем, чтобы тот не пропал незаметно, как это случилось в прошлом месяце. Едва восстановившись, он сразу ушёл на поиски Гето, почти никого не предупредив, поэтому парень боится, что и сейчас случится то же самое. Шестиглазый в ответ лишь посмеивается – конечно, он видит всё – но тот всё равно без стыда продолжает своё благое дело. Ну не может он отправить Годжо на опасное задание, не удостоверившись, что тот выспится, наберётся сил и будет в состоянии со всем справиться. Возможно, все и считают Сильнейшего монстром среди ангелов, но это ведь далеко не так.
Никто не может быть сильным абсолютно всегда. Никто не может единолично нести бремя за судьбы тысяч жизней.
Шестиглазый не то, чтобы не согласен, просто знает: некоторые обязанности нужно выполнять независимо от своих возможностей. Надо значит надо. Однако немую просьбу Оккоцу не игнорирует, погружаясь в глубокий сон до самого рассвета. Ему нравилось находиться здесь, среди близких друзей, но отдыхать, не зная, в каком состоянии находится Сугуру, долго не получается. Он просыпается каждые два часа из-за снедающего сердце беспокойства, оглядывается и, только удостоверившись, что со всеми в доме всё хорошо, снова засыпает.
С первыми лучами солнца он всё же покидает Киотский купол, оставляя Оккоцу сообщение с весёлым, максимально дурацким смайликом.
Утренний туман укутывает уходящий силуэт, растворяет любые признаки жизни умирающего города. Скрывает следы ночных драк и перепалок, росой оседает на запёкшейся крови, растворяется в начинающих разлагаться едва свежих телах. Прячет жителей Киото так, как мать своим телом укрывает младенца от мороза, так, как прижимает уже давно замёрзшее тельце – отчаянно, горестно, самозабвенно. Даже зная, что надежды нет, всё равно защищает. Верит в несуществующее чудо.
В Токио Годжо добирается аккурат к полудню того же дня, отмечая, что дата в календаре предпраздничная – 24 декабря*. Приземляется неподалёку от границы, сворачивает крылья и прячет лишние глаза, вдыхая застылый воздух. Неторопливо заходит в город, ощущая, как смрад становится крепче и тяжелее, оседая на дне лёгких невыносимой смесью из крови, грязи, гнили, плесени, мочи, экскрементов, блевотины, самой болезни. От вони слезятся глаза, черствеет кожа, костенеет сердце, умерщвляется душа. Словно четверо всадников решились-таки снизойти в этот мир, начав завоевание со столицы Японии. Даже по меркам того, в каком плачевном состоянии пребывали другие города, Токио оказался невероятно далеко, превысив любые вообразимые лимиты.
*В Японии Рождество празднуется в ночь с 24 на 25 декабря.
Солнце насмешливо ярко светит над головой, выблёскивает контуры медленно разрушающегося города, на пустынных улицах завывает ветер, иногда перебиваемый вспархивающими с обглоданных собачьих скелетов воронами. Ни одной живой души Годжо и своими шестью глазами разглядеть не может. Природа вот-вот готовится возликовать на развалинах цивилизации. Интуиция Оккоцу не обманула, что-то здесь определённо не так – все жители просто не могли исчезнуть в одночасье без посторонней помощи.
По приближении к центру Токио, впрочем, появляются первые признаки людей. Зашуганных, выглядывающих в небольшие щёлочки, следящих за тем, кто приближается к их заколоченным до абсурда домам. До невозможности осторожные жильцы остались бы, несомненно, незамеченными, если бы Годжо не видел сквозь стены, если бы загривком не чувствовал витающий в воздухе страх и подавляющую ауру смерти. Чем ближе к центру – тем больше людей и тем меньше вокруг них баррикад. Где-то с Синдзюку начинается нормальная – для нынешнего времени – жизнь. Всего лишь обилие обычных мерзавцев и преступников, более не запертых за решёткой, подмявших под себя ближайшие районы. Не знающих о том, что происходит на окраинах, и не познавших ещё страха тех одиноких жильцов, ожидающих своего черёда.
Чем дольше Годжо находится здесь и странностей видит, тем большая тревога поднимается со дна его души. Неизвестные и пока ещё не стыкующиеся друг с другом паззлы мелькают в его голове, ставятся на свои места, безгранично далёкие друг от друга в этой картине, пугающей своим безумием даже в несобранном состоянии. Понемногу начинают обретать контуры и догадки Оккоцу о том, что человечество не могло так сильно упасть во грех самостоятельно или, как минимум, после тысяч лет веры так неожиданно и резко прийти к мысли о том, чтобы убить Бога, и так же быстро на это дело решиться. Не могло оно додуматься до того, чтобы начать преследовать ангелов, чтобы бесконечно много раз ранить их, заживляющих все свои травмы, почти неуязвимых. Разве не должны были люди напугаться их сил? Кто всё это долгое время тянул за ниточки, подталкивая человечество к саморазрушению, и как вред ангелам должен помочь с достижением этой цели?
Вечереет. Голова уже гудит, не выдерживая нагрузки. Мысли становятся всё мрачнее и мрачнее, хочется отмахнуться от них, но у Годжо не получается – каким-то образом похищение Сугуру становится кусочком паззла, стыкующимся с участившимися пропажами ангелов с неизвестной пока целью. Ещё и это случайно брошенное Оккоцу «кажется, люди научились отличать нас от себя», хотя только ангелам дано чувствовать присутствие друг друга. Загадочное появление Итадори… Слишком много разрозненных фактов, слишком мало смысла, слишком необъятная по своему объёму и невообразимо сложная загадка. Шестиглазый бы и дальше невольно ломал голову, если бы на короткое мгновение не ощутил ангела поблизости. Нет, не поблизости, где-то под землёй.
Попавшееся на глаза метро тут же становится ответом, Годжо сбегает по ступеням вниз, останавливается на площадке, чувствуя эфемерное присутствие знакомой души, бежит дальше по едва различимым следам. Прыгает на пути, что давно уже пустуют, добирается до следующей станции – перед глазами, кажется, мелькает надпись «Сибуя» – и останавливается, спрятавшись за стеной. Потому что видит вооружённых солдат – очередной противоангельский патруль – столпившихся вокруг бессознательной Зенин Маки. Годжо явно успел как раз вовремя.
Люди скучающе зевают, почти не обращая внимания на валяющегося в своей крови ангела, иногда лишь поворачиваясь, чтобы всадить парочку новых пуль в сердце и другие внутренности, в остальном же – переговариваются, о чём-то шутя и задорно смеясь. Годжо сжимает челюсть, скрипя зубами. Выжидает подходящий момент, телепортируется к девушке, касается её ладонью и перемещается вместе с ней обратно, подхватывает на руки и бежит туда, откуда пришёл, иногда перемещаясь на несколько десятков метров вперёд, чтобы ускориться, но и не слишком много сил терять. Останавливается он уже на выходе из метро, осматривается по сторонам – никого – садит девушку у стены и тянется к телефону.
– Юта? Есть хорошие новости. Маки со мной… – Названная, едва найдя в себе силы открыть глаза, тут же тянется к Годжо, что-то пытается выговорить, но выхрипывает только кровь и морщится. Шестиглазый наклоняется к ней, чтобы она не напрягала голос.
– Пан… да и То… ге всё е… щё там, – она шепчет тихо и мучительно, но каждое её слово оказывается услышано. В это время Оккоцу на другом конце уже обеспокоенно атакует телефон бессмысленным вопросами, начиная переживать из-за молчания наставника.
– Юта, я скину координаты, попроси Уя забрать Маки. Я вряд ли потяну до Киото и обратно, – очередные бесчисленные уточнения о состоянии друзей продолжают сыпаться на него, что начинает немного подбешивать. – Юта, потом. Где Уй?
– Я… Через минуту будет. Простите, снова. – Оккоцу сбрасывает и, видимо, бежит выполнять приказ. Через обещанную минуту прямо перед Годжо появляется мальчик с светлыми волосами, кивает и сразу же забирает с собой раненую, пропадая, а шестиглазый спускается обратно в метро.
Проскальзывает мимо обеспокоенных пропажей и ругающихся солдат, скрываясь за невидимым барьером, бежит дальше, выискивая хоть какие-то следы присутствия ангелов, расширяет радиус зрения до невообразимых размеров, игнорируя головную боль. Едва заметив намёк на остаток ауры далеко впереди, он телепортируется в эту точку. И застывает на месте.
Прямо по коридору стоят несколько таких же вооружённых мужчин в форме, у их ног валяется Инумаки в том же, что и подруга, состоянии. Ещё дальше, на безопасном для них расстоянии, возвышается тёмный силуэт человека, за шею высоко поднявшего Панду над землёй в попытке задушить.
Сердце Годжо останавливается на мгновение. Вот и ответ на вопрос, как люди вычисляют ангелов.
По пустому коридору оглушительным громом раздаётся характерный хруст, конечности Панды, до этого ещё сопротивлявшегося, обмякают вдоль тела, его бросают прямо под ноги солдатам, что парой пуль заканчивают дело. Они хохочут, подбадривающе хлопают друг друга по плечам, готовясь связать пленных, пока у одного не начинает протяжно шуршать рация и они не сталпливаются вокруг, чтобы выслушать доклад об исчезновении первого пойманного неподалёку ангела. А когда оборачиваются на своих двух, видят лишь пустоту.
Годжо, не жалея сил перемещается сразу на поверхность, трясущимися пальцами набирает Оккоцу, снова зовёт Уя, просит поторопиться не понимающего его спешки ученика – зачем куда-то торопиться, если, как он говорит, вытащил всех троих пропавших ангелов? Волнение в голосе шестиглазого неприкрытое, непривычно искреннее, не спрятанное за иллюзорным фарсом уверенности в себе или смешливости, и Оккоцу впервые чувствует, что вот этот вот Годжо – настоящий. И поэтому пугается того, что могло произойти, чтобы Сильнейший перестал себя вести, как обычно. Но ответов ему не дают, только умоляют быстрее забрать ребят, чтобы он мог со спокойной душой вернуться.
Едва появляется Уй Уй, Годжо возвращается туда, откуда ушёл. Прячется под барьером и, сжав зубы, подходит почти впритык к неподвижно стоящему посреди солдат Гето. Годжо трясёт. Он часто и мелко дышит. Болезненно хмурится. Слышит стук бешеного сердца в ушах, в глазах всё размывается, теряет чёткие контуры. За мгновение до прикосновения ладонью к чужой спине, шестиглазому приходится снять с себя барьер, чтобы переместиться вместе куда-нибудь подальше от лишних зрителей и поговорить, но он так и не успевает коснуться. С резким свистом и молниеносной реакцией запястье Годжо блокируется ребром руки Гето, после чего кулак приходится прямо по его животу, заставляя отлететь, врезаться в стену и еле-еле среагировать, успеть выставить барьер перед тем, как лбом словить массивный удар.
Рука Гето буквально замирает на уровне его глаз, уткнувшись в бесконечность. Годжо не знает, от чего он больше шокирован. Того ли, что Сугуру помогает людям, или того, что он напал на него, Сатору. С такой безэмоциональной твёрдостью, какой никогда раньше не чувствовалось ни в одном из их дружеских поединков. С намерением навредить.
– Объяснись, Сугуру! – Зубы скрипят от злости, переполняющей изнутри, он в упор смотрит на безжизненные глаза напротив, не верит в происходящее. Это точно Сугуру? Тот самый, его Сугуру? Шесть глаз говорят, что это он, не фальшивка, не обманка, его лучший друг, по жилам которого сейчас течёт ядро Годжо, резонирует с хозяином, будто говоря, что вот оно, здесь, только возьми и верни. Но откуда этот холод, не знакомый ни сердцу, ни душе? – Сугуру… пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.
Никакого ответа. Только сухой взгляд из-под непривычно распущенной чёлки, скрывающей лоб почти полностью – но разве Гето не всегда убирает волосы в аккуратную причёску? Игнорируя направленные на него прицелы мешающихся солдат, Годжо приподнимает руку и пальцем мягко ведёт вверх, бесконечностью отталкивает непослушные локоны, медленно заправляет их за ухо. Взглядом цепляется за незаживающую полоску-шрам, поперёк рассекающую лоб, и небольшие металлические точки-выступы, почти равномерно растущие из самого черепа, пробивающие его насквозь, уходящие вглубь мозга.
Губы горестно сжимаются в тонкую линию, брови выгнуто сходятся к переносице, по зрачкам прокатывается блик отражённого во влаге света. Огромное облегчение – Сугуру заставили, он не сам захотел напасть на Сатору – смешивается с отчаянным криком души, обвиняющей себя из-за страданий друга. Сколько ещё это будет продолжаться? Почему Гето то выгоняют из дома, вынуждая жить там, где не хочется, то мозги промывают, натравливая на тех, кого бы он сам ни за что не ударил? Сколько ещё он собирается позволять это другим?
Огнестрельное оружие вдалеке глухо гудит, в Годжо летят пули, но застывают в воздухе в каких-то миллиметрах, так близко и одновременно далеко. Рука Гето висит ровно над шеей ангела, почти касается её, но ближе приблизиться физически не может. Годжо истончает барьер до максимума, сужает до толщины в пару атомов, пытается подцепить края шляпки одного из гвоздей ногтями, чтобы вытащить инородный предмет из черепа.
Но стоило ему только коснуться холодного металла, как мужчина отскакивает назад и занимает оборонительную стойку, чёлка снова падает на глаза, прикрывая лоб и пряча следы кощунства. Годжо понимает, что легко точно не будет. Рывком он сразу приближается, принимая правила кулачного боя, но защиту с себя не снимает, атакует сам, нарываясь каждый раз на блок, что, впрочем, бесполезен – Гето просто отталкивается бесконечностью назад – а себя атаковать не даёт, прячется за барьером. Старается как можно дальше увести его от людей, чтобы не мешались, поэтому параллельно ещё и обваливает стены, поднимает пыль, внимательно всеми глазами следит за обстановкой, держит всё под контролем.
Гето, какими бы сильными ударами не бил, просто не может приблизиться. Он бы точно разозлился, будь в себе, но сейчас ни в какую не реагирует, сбивает костяшки в кровь с бесчувственным лицом, и не собираясь отступать. Был бы собой, давно бы подключил свой стратегический ум, не боролся бы с бесконечностью в тупую, нашёл бы способ, как обыграть. Если бы был собой…
Шестиглазый, хоть и выигрывает, чувствует себя настолько отвратительно, что желудок выворачивается отвращением к тому, насколько бесполезны стали выштудированные навыки друга без его гибкого ума. Без него самого. Даже сильнейшее оружие станет безобидным, если отдать его в руки того, кто не может его использовать. Кто бы ни был виноват в пленении Гето, он больше не заслуживал называться человеком.
Годжо злится, он невероятно сильно злится, вгрызается в свои губы, болезненно жмурится, смаргивая лишнюю влагу, уводя Гето всё дальше от посторонних, и когда они оказываются достаточно далеко, обрушивает потолок Синим, блокируя коридор, и снимает с себя барьер, чтобы силы понапрасну не тратить – и так уже слишком много израсходовал, а им ещё выбираться отсюда. Теперь он уже нормально вступает в рукопашный бой, обменивается с Гето ударами, иногда не поспевая и получая по челюсти, но и сам нередко попадая в цель. Каждый раз их кулаки бьют всё с большей силой, становятся тяжелее, точнее, быстрее, смертоноснее, они чуть ли не ломают друг другу нечеловечески крепкие кости, едва-едва не отправляя в нокаут, но обоим не хватает буквально чуть-чуть, чтобы обойти соперника – как-никак, они созданы равными по силам.
Годжо поджидает нужный момент, хочет закончить всё максимально безболезненно для противника. Из-за обвалившейся груды доносится шум, и он всего на секунду отвлекается, пропускает обманный удар, блокирует неправильно, и по черепу с хрустом разносится ударная волна, дезориентируя. Он получает под дых, снова отлетает в стену и выхаркивает с кровью выбитый из лёгких воздух. Видит, как Гето, не сбавляя темпа, уже готовится нанести последний удар, но вместо блока ангел ловко тянется рукой к голове, не бьёт, но хватается за металлический стержень, зная, что атака прервётся и мужчина снова отскочит. Поэтому держит крепко, успевает на кончиках пальцев активировать бесконечность и намертво вцепиться в гвоздь, из-за чего тот так и остаётся неподвижен, а Гето самостоятельно слетает с острия.
Маленькая кровоточащая насквозь ранка быстро затягивается, поражённый участок мозга восстанавливается, и Сатору, превозмогая боль во всём теле, прокатившуюся ударной волной после последней атаки, делает шаг навстречу. Хочет успеть вырвать хотя бы ещё один гвоздь, пока Сугуру замер, прекратив на него реагировать. Пары секунд ему бы хватило, чтобы приблизиться, но свист пуль перед лицом останавливает его, и из-за обвала пролезают солдаты – слишком рано, преступно рано, предательское время явно не на его стороне. А Гето, стоящий напротив, снова начинает двигаться – Годжо не успеет увернуться, слишком поздно заметил – и бьёт правой рукой по самому себе же, разрывает плоть в нижней части живота, там, где формируется ядро. На его лице впервые проступает болезненное выражение.
Нет. Не надо. С повреждённым иглами мозгом и без поддержки ядра Гето тут же умрёт, разве нет? Но в его глазах: «Лучше сдохну, чем стану причиной того, что тебя поймали». Годжо не думает, бросается вперёд, тянется к нему, надеясь хотя бы пальцем успеть коснуться до того, как Гето вырвёт из себя ядро, чтобы влить хоть каплю света того, что сейчас внутри ангела, чтобы спасти от глупого самопожертвования. Солдаты, перезарядившись, снова готовятся нажать на курок – судя по направлению дул пистолетов пули обязательно врежутся в них обоих, навечно усыпив того, кто в момент поражения останется без ядра. Либо Сугуру, если успеет завершить начатое до выстрела или прикосновения Сатору. Либо уже Сатору, если он успеет передать ядро Сугуру. Либо обоих, если в одного выстрелят до, а в другого после.
Решение само всплывает с задворок подсознания. Колется, не даётся, пугает, но другого выхода… просто нет. За долю миллисекунды до того, как первый палец опустился бы на курок, Годжо складывает печать свободной рукой, его губы едва двигаются в немом шёпоте:
– Расширение территории. Необъятная пустота.
И он выпускает космос из своего сердца всего на две десятые секунды, потому что после них – касается, наконец, Сугуру, вливает в него второе ядро ровно тогда, когда рука по инерции и уже начавшегося движения вытаскивает окровавленную сферу из внутренностей и безвольно опадает, больше не слушаясь отключившегося мозга хозяина.
Внутри Годжо – разверзается пламя, поднявшееся из глубин Преисподней. Оно оплавляет душу, нарушившую табу, до немого крика сквозь сжатые зубы, до испаряющихся слёз, до ненавистной, отчаянной и стыдливой мольбы прекратить это, до рассыпающейся пеплом сути существования, до стирания следов его жизни из истории прошлого, настоящего и будущего.
Ангелам запрещено вредить людям.
Не чувствуя ни своего тела, ни дыхания жизни в нём, Годжо интуитивно ловит выпавшее из руки Гето ядро – своё собственное, родное. Растворяет в своей душе, заставляет через силу течь по венам и артериям, пусть и не помогая справиться с болью, но даруя возможность, опустив ладонь на грудь Сугуру, переместиться в пространстве. Куда-нибудь. Хоть куда. Лишь бы подальше отсюда, куда в любой момент могут прийти люди и снова забрать у него его любимого Сугуру.
Он ничего не видит и не чувствует вокруг себя. Лишь пепельно белое пламя кары Божьей. Ноги не держат. Сознание уплывает. Годжо падает вперёд, наваливается на Гето всем телом, роняя их, и закрывает глаза. Напоследок думает лишь о том, что щекой чувствует, как тот дышит.
7. Last hope | Последняя надежда
предыдущая глава | содержание | следующая глава
Можно ли при жизни познать смысл смерти? Понять необходимость конца, что учит ценить начало и процесс, что учит по-взрослому принимать разумные, осторожные решения, беречь имеющееся «сейчас» после потери того, что было «раньше»?
Головой осознать и сделать вид, что миришься с неизбежностью – легко, но принять сердцем… возможно ли? Принять необходимость оставить всё то, во что вложил прижизненное время, и всех тех, ради кого жил и старался. Свести к нулю усердный труд и уйти в небытие. В неизвестность, пугающую одним только фактом своего несуществования, одним только наличием знания того, что её стоит бояться, даже не зная того, что ждёт по ту сторону. Но зная, что оттуда не возвращаются. Зная, что с умершим больше никогда не увидишься. Никогда.
О чём думает впервые столкнувшийся со смертью маленький ребёнок, ещё и жизнь осознать не успевший? Что происходит в его мыслях, когда он стоит у гроба, чтобы в последний раз попрощаться и подобно взрослым оставить поцелуй на лбу мертвеца? Каково сгребать пальцами промёрзлую землю и бросать комок в яму, а потом выскребать песчинки из-под ногтей? И затем, не проронив ни одной слезинки, возвращаться домой и пытаться как-то жить дальше. Более самостоятельно. Более осмысленно. Осознанно.
Поймёт ли он, с чем столкнулся? Будет ли скучать? Грустить? По тому, кто денно и нощно выбивал из его матери немые крики и безостановочные слёзы. По тому, кто часто не ночевал дома, не скрывая своих любовниц ни от жены, ни от ребёнка. По тому, кто возвращался к ним, только чтобы выпустить гнев и оставить на расходы на жизнь. По тому, при ком было страшно сказать лишнее слово, пошевелиться как-то не так. По тому, от кого досталась разочаровывающая кровь и пугающее осознание своей на него похожести, страх в будущем стать таким же. Тоже разочаровать мать.
Но несмотря ни на что, всё же грустить он будет. Потому что кровь одна, а в неё на клеточном уровне заложена потребность в заботе о своих. Даже если свои поступают неправильно, это не имеет значения, потому что эволюции важен только факт продолжения жизни, только сохранение разнообразия генома, наличие закаливающих трудностей, что усовершенствуют будущие экземпляры. В этой бесконечной гонке для неё люди – те же лабораторные крысы. Смерть? Всего лишь переработка материала, подготовка его к возможности использования по новой.
Колесо Сансары никогда не закончит крутиться. Во что бы то ни стало продолжит хватать едва освободившиеся души, очищать от остатков прошлого и отправлять жить снова. Жить, любить, болеть, страдать. Испытывать подсознательный страх после десятков тысяч циклов переваривания и выплёвывания обратно.
Не поэтому ли так страшно умирать? Пока в теле теплится жизнь, есть хоть какая-то иллюзия контроля над собой. По ту же сторону – только пылающий котелок, из которого приходят души. Тот, что убаюкивает мягко колыбелью, благодушно напоминая о предсмертных прегрешениях и плавит в плазме всепрощающего благословения. Тот, что благоговейно позволяет болью искупить любой проступок перед тем, как снова забросить в живой мир для накопления новых грешков – тех, что послужат отличным топливом для механизма Сансары. В каждом новом обороте – не больше смысла, чем в обыденном приёме пищи и дальнейшем опорожнении. Не больше, чем в любом процессе, что происходит в человеческом теле для продолжения его жизнедеятельности.
Кто бы что ни говорил, а человеку ни за что не удастся даже приблизиться к принятию факта своей смертности. Что бы ни случилось, он продолжит бояться неизбежности и своей ничтожности перед высшим хищником, которого не увидеть, не коснуться, от которого не убежать, не спастись.
Впрочем, только над одним существом в этом мире смерть была не властна. Всё же ангелы – сосуды для законов более фундаментальных, чем простая эволюция. Они не были обязаны следовать правилу цикличности Сансары, и потому понимали смерть даже хуже людей. Сами-то никогда с ней не сталкивались, знали о ней лишь как об одной из уникальных черт, присущей жизни. Но не все. Гето Сугуру видел в людском мире достаточно, чтобы понять – смерть необходима для того, чтобы жизнь могла жить. Это её цена за возможность существовать – так же, как и табу является платой за ангельскую силу.
Но почему с него эту плату не взяли? Или он расплатился чем-то другим?
Долгое время этот вопрос оставался без ответа, и, если честно, Гето бы предпочёл, чтобы так это и оставалось. Он хотел бы не знать, вечно жить в спокойном неведении и ни о чём не тревожиться, но что его желания он против судьбы? Его ценой оказалось то, что пряталось за обратной стороной работы стражем Эмпирея, то, что скрывалось за необходимостью ступать в человеческий мир. Обязанность воевать с Сансарой за человеческие души.
Поначалу это было не так уж сложно. Всё, что нужно – добросовестно приглядывать за порядком среди людей, незаметно решать крупные конфликты и подсказывать направление, в котором лучше развиваться. Всё как и подобает добропорядочному ангелу-хранителю из многочисленных легенд и баек древности. В те времена ему нравилось помогать этим хрупким существам, нуждающимся в том, чтобы кто-то свыше за ними присматривал. Потому что сам он был сильным. А значит был обязан защищать слабых.
Его стараниями люди узнали о необходимости жить по совести, о существовании Бога, о душе и морали, научились тянуться к свету и отказываться от греха. Несмотря на свою глупость и отсутствие знания законов мироздания, они смогли познать доброту и стали причиной для гордости Гето. Что может быть приятнее понимания того, что работа выполнена на совесть?
Всё больше душ, сумевших пройти весь жизненный путь без прегрешений, освобождались от оков Сансары и возносились, знаменуя скорую победу Гето в этой войне. В какой-то момент он даже начал мечтать о том, чем будет заниматься, когда закончит со своей работой. Хотелось бы выпросить разрешение помогать Годжо уже в его делах, тогда бы она на пару приглядывали за порядком в Эмпирее. Было бы неплохо…
Конечно, ему было жалко отпускать в лучший мир тех, о ком заботился и кого учил десятилетиями, привязываясь. Но его обязанность – удостовериться в том, что каждая душа обрела покой. И он отпускал их всех, потому что правда любил. Так, как старший сын любит своего младшего брата – шаловливого и бесноватого, но такого искреннего и счастливого, когда его хвалят даже за несуразный рисунок. Главное ведь – стараться понемногу, и когда-нибудь обязательно получится достаточно хорошо.
Но однажды все приносимые ему картинки резко потеряли всякую старательность. Гето даже не понимал причины, по которой они не то что не становились лучше – порою были хуже предыдущих.
Сансара незаметно поставила шах, перевернув ход партии в свою пользу. Как бы ангел не старался с тех пор, отныне люди в попытках нарисовать нравственность создавали всё более безобразные и изощрённые, насмешливые и извращённые картины. Отвратительные до тошноты, нарисованные тухлыми, гниющими, греховными красками, заставляющими полотно вонять настолько сильно, что в один момент Гето решил – такое нужно выкидывать. Чтобы и остальные рисунки не провоняли.
Избавляться от мусора – не самая приятная работа. Каждый поход в человеческий мир превратился в тягость, неподъёмным грузом упавшую на плечи и блевотным привкусом осевшую на корне языка. Ему приходилось через силу заставлять себя поглощать мерзотные человеческие грешки, чтобы очищенные души в обход Сансаре и наказанию Кармы могли вернуться в жизненный цикл и начать сначала. Чтобы они снова могли прожить более правильную жизнь, достичь просветления и, наконец, вознестись к другим воспитанникам Гето.
Он верил, что поступал правильно. Что в его стараниях был смысл. Поэтому терпел ненавистный затхлый запах, еле перебиваемый кровавым шлейфом, терпел тошноту и голодающую тьму, накапливающуюся в глубинах подсознания, терпел горящую боль в душе и адский холод на кончиках пальцев. Терпел, чтобы вернуться в Эмпирей ради короткой встречи с Сатору, чтобы почти утонуть в его беззаботном смехе, чтобы чуть ли не ослепнуть от блеска в голубых глазах, что возникал во время рассказов о человеческом мире, Чтобы согреть своё тело в прилипчивых объятиях и остудить душу счастьем, сочащимся из каждого слова лучшего друга. Рядом с ним всегда было легко и спокойно. Достаточно, чтобы набраться сил перед очередной вылазкой и заставить себя делать то, что не хочется.
«Сугуру, можно мне с тобой к людям? Я что, зря учился менять облик? Хотя бы раз. Никто не узнает же, пожалуйста!»
Единственный минус – почти каждую из их встреч звучал этот надоедливый вопрос. Из-за него по телу Гето постоянно проносились мурашки, ему становилось искренне страшно, что Годжо увидит всё то, о чём страж никогда не стал бы рассказывать, и разочаруется. В людях, что так и не научились сопротивляться соблазнам. В Гето, что не справился со своими обязанностями, не смог направить человечество на верный путь.
«Нет, Сатору. Тебе пока рано».
Сколько бы шестиглазый не дулся и не упрашивал, Гето всегда оставался непреклонен. Приходилось. Он мягко трепал белые волосы, по-доброму снисходительно улыбался. Обещал, что когда-нибудь обязательно возьмёт с собой, просто пока не пришло время. На вопрос о том, когда оно придёт, пожимал плечами и тихо смеялся с умоляющих его глаз. В мыслях звучало: тогда, когда люди перестанут грешить и Гето не будет за них стыдно. Когда-нибудь же этот день настанет?
«Сугуру – вредина… Ну что мне ещё сделать, чтобы ты посчитал меня готовым? Как мне доказать это?»
Придумывать тысячи бессмысленных условий по типу «научись ходить человеческой походкой», «смотри физическими глазами на того, с кем говоришь, а не пользуйся обзором во все 360 градусов» или «добавь в свою речь больше слов-паразитов и ненормативной лексики» уже не работало. Со всем этим Годжо с лёгкостью справлялся к следующему визитку, действительно став неотличимым по поведению от обычного человека.
Поэтому в один момент Гето решил поменять правила: в ответ только загадочно улыбнулся, сказав, что шестиглазый «должен сам осознать последнее условие». Обман чистой воды, но дающий ему достаточно много времени и много причин посмеяться с того, что иногда придумывал и вытворял его друг. То песни петь начнёт, то танцы плясать, пытаясь описания Гето воплотить в жизнь.
«Ну хватит уже мучить меня, Сугуру. Готов я, готов!»
С каждой встречей Годжо всё упёртее и протестующе пялился, лбом к чужому лбу прилипал, устраивая зрительный баттл по упрямству. Но ссориться и драться не собирался, сдавался первым. Строил до слёз грустную мордочку и отворачивался спиной, понимая, что Гето всё равно его взгляд на себе почувствует. Пытался надавить на жалость, но и это не работало. У Гето просто не было другого выхода.
Как бы сильно его сердце не разрывалось, он не мог позволить Сатору ступить на земли, которые про себя уже прозвал проклятыми. На самом деле, он был уже близок к тому, чтобы смириться со своим бессилием. Сдаться. Потерять последнюю веру в людей и окончательно избавить их от страданий, навсегда вырвав из беспощадных лап Сансары. Поглотить в своей территории каждого, эгоистично спрятать от жизни и забрать последний шанс обрести спасение.
Нельзя. Рано сдаваться. Пока он ещё не признал своего поражения, и до тех пор, пока хотя бы один лишь Годжо верит в него, он не поднимет белый флаг. Будет воевать до последнего и прилагать все силы ради того, чтобы однажды клыками вырвать победу, поставить последний шах и мат в затянувшейся игре.
«Я, кажется, понял! Ответ в моей территории, да, Сугуру? Давай я открою её для тебя и всё покажу?»
В одну из последних их встреч попытка Годжо догадаться о необходимом условии привела к тому, что Гето чуть ли не потерял дар речи. Он прямо застыл, округлив глаза в немом шоке.
По сути, в словах шестиглазого имелся смысл. Всё-таки Расширение территории – это отражение души ангела, небольшое измерение, в котором его суть и закон становятся непреложны, а потому атакуют со 100 процентной вероятностью. Обратная сторона обретения большой силы – факт открытия своей души вторженцу. Чем больше времени тот сможет провести внутри территории, тем больше чужого знания пассивно перетечёт в его голову. Иными словами, если Гето узнает абсолютно всё о Годжо, включая самые большие секреты, то, вероятно, поймёт, действительно ли тот готов. Чем не решение проблемы?
Но Гето и одной миллисекунды внутри территории Годжо хватит, чтобы коньки отбросить. Объективно. Бесконечная пустота заточена на то, чтобы казнить ангелов, поэтому и эффективность против них повышена. Так же, как территория Гето заточена под людей.
«Ты совсем идиот?! Убить меня решил?»
Шестиглазый помотал головой и протянул руку ладонью вверх, предлагая через касание аннулировать эффект гарантированного попадания территории. Что было равносильно приглашению войти в его душу на тех же правах, что и владелец. Люди, когда любят, предлагают руку и сердце, а Сатору без сомнения готов был открыть для него саму душу. Скорее всего, не понимая, насколько много это значит.
«Идиот. Нет. Мне это не нужно».
Видя нерешительность на чужом лице, Сатору сам схватил за руку друга, другой сложил печать и с улыбкой протараторил нужные слова, наблюдая за тем, как Гето от неожиданности принялся злостно кричать, ругаясь на него. Но его голос не успел достичь ничьих ушей, лишь потерялся в бескрайней пустоте, окутавшей всё пространство вокруг. Брови нахмурились, свободная ладонь одарила шестиглазого подзатыльником, а тот – так же беззвучно, но заливисто засмеялся, абсолютно довольный своей проказой. Но руку продолжал сжимать крепко, словно самое ценное сокровище, что у него было. Ещё бы.
Когда Годжо чуть успокоился, то взгляд всех шести глаз направил на всё ещё явно недовольного Гето и мягко, виновато улыбнулся, всем своим видом прося прощения. Белые локоны в невесомости покачивались волнами туда-сюда, то закрывая, то открывая лоб, ярко-голубые радужки сверкали ярче сверхновых, рождающихся и взрывающихся за его спиной, а в каждом из шести расширившихся в неподдельном восхищении зрачков отражался лишь Сугуру. Его любимый Сугуру. Один единственный центр его внутренней вселенной.
И вместе с его глазами на Гето будто весь необъятный космос устремил свой взор, с особым вниманием любовно начав рассматривать каждое пёрышко в его крыльях, каждый тонкий волос, выбивающийся из аккуратной причёски, каждую морщинку в уголках чуть прищуренных глаз, каждую мурашку, пробежавшую по его спине от слишком пристального внимания.
Сатору неловко улыбнулся, глаза опустил вниз, немного поджал губы в смущении, едва заметно поморщив нос из-за накативших чувств. Гето в последний раз попытался взглядом упросить прекратить всё это, закончить, пока не поздно, но шестиглазый лишь уверенно затряс головой. А потом по всему космосу прокатилась волна, что внутри головы гостя отдалась мягким «Я полностью доверяю тебе, Сугуру». Слова – как сладкая патока, тёплые и искренние, льющиеся по венам, согревающие сердце тем количеством чувств, что в них вложено говорящим.
Как просто было бы расплакаться прямо сейчас. Осознавая всё то, что роилось в душе Сатору немыми образами, невысказанными чувствами и спрятанными эмоциями. Самыми потаёнными моментами прожитого, самыми постыдными тайнами и секретами. Абсолютно всем, начиная с мыслей, что появлялись в его голове при виде Сугуру – искренние счастье и преданность – и заканчивая желаниями, о которых его гордость никогда не позволила бы рассказать – как можно чаще быть рядом, обниматься и болтать обо всём и ни о чём, разделять даже работу на двоих. Поэтому ему и хотелось в мир людей. Просто чтобы быть рядом с Сугуру.
Когда бесконечное звёздное подпространство снова сжалось в одну точку, спрятавшись глубоко в сердце Годжо, а под их ногами вновь появилась твёрдая поверхность, Гето не смог удержаться и почти всем весом навалился на плечо друга. От переизбытка новой информации голова гудела в висках и затылке настолько сильно, что хотелось разбить её о какую-нибудь стену, но вовсе не это было самое неприятное. А разрывающая изнутри боль в груди, одинокой слезой нашедшая себе выход наружу.
Гето и раньше легко читал Сатору, как открытую книгу, но теперь он словно назубок знал каждое слово и мог в любой момент процитировать, мастерски объяснив даже скрытый между строк подтекст. Мог предугадать его действия и мысли, его реакцию на окружение, даже то, что сейчас шестиглазый всеми силами сдерживал дрожь в теле, потому что боялся. Полностью открываться другому не может не быть страшно.
Гето явно не заслуживал такого доверия. Хотя бы потому, что сам тем же ответить не мог, даже если хотел бы. Даже если теперь точно знал, что Сатору никогда не попросит об этом, но будет с нетерпением ждать момента, когда Гето откроет ему свою душу в ответ. Потому что они – лучшие друзья, если не больше. Они – то, чему Годжо не знал названия, но ощущал теплом, приятно покалывающим в душе, и Гето было невыносимо больно принимать эти чувства. Ему было противно из-за себя и отвратительно из-за своих поступков, слабости и неспособности чего-то достичь. Он не был достоин Годжо. Какое же он всё-таки разочарование.
Эта мысль с тех пор плотно закрепилась в его душе, подначивая и подталкивая стараться всё больше и усерднее, истязать себя в бессмысленных потугах справиться с единственным заданием, данным ему Богом. Заставляя игнорировать собственные чувства и не обращать внимание на отвращение к своему делу, просто поглощать, поглощать, поглощать, пожирать всё неугодное, испорченное, недостойное, потонувшее во грехе и недостойное жизни.
Накопленных Гето человеческих грехов в его душе становилось всё больше. Они копошились внутри, источая зловоние, проклиная того, кто пленил их, оскверняя всё, чего могли коснуться. Скреблись наружу, кусались, терзали когтями, причиняя обжигающую боль душе. А он терпел это постоянное невыносимое жжение, и со временем, на удивление, оно притупилось, перестало ярко чувствоваться, если не обращать внимания, стало неотъемлемой часть его существования. Привычкой. Самым обычным процессом – таким же, как и дыхание. Даже отвратительный вкус перестал быть помехой, а греховное зловоние стало манить голодным зудом в клыках. Работать стало проще.
После этого Гето позабыл о том, что иногда нужно возвращаться в Эмпирей, но не потому, что не хотел – совсем наоборот. Чем быстрее закончит со всем в человеческом мире, тем раньше станет свободен. Больше усердия и старательности – меньше причин для того, чтобы разочаровываться в себе. Он справится. Он привык к любой боли и почти уже не чувствует её. Скоро он сможет с гордостью встречаться с Сатору и не ощущать себя ущербно.
Но Годжо пришёл к нему сам. Чтобы привести казнь в действие.
Всё-таки он – то ещё разочарование. Появившись во второй раз, отныне это убеждение не покидало его ни на одно мгновение, проведённое в изгнании. А потом в его жизни, несколько столетий спустя, снова появился Сатору, что своими действиями заставил позабыть обо всём, что не касалось заботы об ангеле. Странно, не так ли? Годжо сильно изменился за это время, но его всё ещё было легко понимать от и до. Гето подумал, что, возможно, даст себе ещё один шанс… А потом своими же руками всё и разрушил. Как иронично.
С самого начала он был в сознании, видел, как его тело двигается, выполняя чужие приказы, пытался сопротивляться, но всё, что получалось – это ограничивать себя физическими пределами, не давая задействовать ядро для усиления навыков или, что ещё хуже, освобождения тварей из глубин его души. Тех, что без должного контроля непременно устроили бы хаос, катастрофой прокатившийся по близлежащим землям.
Едва почувствовав, что может управлять хотя бы одной рукой, Гето понял, что должен делать. Он не колебался. Сожалел только, что вновь огорчит Годжо и даже прощения попросить не сможет. Смерть – не такой уж плохой конец.
Обычно ангелы не умирают, но он сотни раз уже бывал на пороге в другой мир – столетия, проведённые среди людей без каких-либо сил, далеко не были тихими и спокойными. Он давно был готов к такому исходу. Интересно только, что будет с его душой? В Сансару ей путь заказан – скорее всего, просто разрушится и рассеется в необъятном океане мироздания. Вполне себе подходящий итог жизни для кого-то вроде него.
Последнее, что он увидел – развернувшееся вокруг бескрайнее небо, каждая звезда на котором, едва завидев его, залилась громким, трескучим плачем навзрыд, попыталась съёжиться, чтобы отдалиться и не ударить ненароком, но, наоборот, случайно засияла только ярче и ослепительнее, испепеляя и обжигая своим светом.
Гето даже не успел ничего почувствовать перед тем, как в последний раз закрыл глаза. Это была ночь перед рождеством. Тем самым праздником, что обычно празднуют в кругу семьи. Тем, к которому Нанако и Мимико ежегодно наготавливали всего и побольше на стол, к которому Гето старался приходить с работы пораньше, на который с недавних событий Иери старалась захаживать в гости. Тем праздником, к которому в этом году мог бы присоединиться и Годжо, если бы захотел. Помнится, примерно в таком составе они и собирались в Эмпиреях, если шестиглазому не удавалось уговорить Фушигуро и других своих ребят пойти вместе с ним.
Но время неумолимо. Не все традиции могут быть соблюдены в привычной степени, а без них и праздничного настроения никакого. Как обычно легко поужинав, двойняшки тихо удаляются в выделенную для них комнату, а Иери остаётся в гостиной читать очередную случайно взятую с полки книгу.
Погода в последнее время – совсем ни к чёрту. Ветер всё чаще завывает ночами, словно волчица, оплакивающая убитого охотником детёныша, ветки дерева за окном он клонит почти к земле, сгибает гибкий ствол, грозясь разломить надвое. Забыв о буквах на страницах и необходимости хотя бы делать вид, что смотрит в книгу, женщина завороженно наблюдает за происходящим снаружи дома, но мысли её – витают так далеко, что ни течения времени, ни появившихся рядом двух фигур также не спящих девушек она не замечает. Плохое предчувствие бушует в её душе, а что делать с ним – она не знает. Только когда её плеча осторожно касается Нанако, Иери вздрагивает и переводит взор на двойняшек.
– Что-то случилось? – Голос хриплый, уставший, выдающий её недавно появившийся интерес к человеческим сигаретам. Что-то нравилось ей в горьком вкусе, оседающем на дне лёгких. Так горечь на сердце притуплялась, становилась не такой очевидной.
– Нет… Хотя да… – Нанако прикусывает нижнюю губу, пытаясь подобрать слова.
Из двух сестёр она была более разговорчивой, но свои мысли Мимико выражала лучше. Однако последняя после происшествия месяц назад закрылась в себе, став даже более молчаливой, чем раньше. И всё же, увидев трудности у Нанако, она заговорила:
– Отвезите нас домой, пожалуйста. Ненадолго. – Тихо-тихо, на грани шёпота и так болезненно… Все они волновались, но именно по Мимико было видно, насколько сильно ей плохо из-за тревоги. Размером тёмных кругов под глазами она уже могла посоревноваться с почти никогда не отдыхающей Иери – как бы не стала её маленькой копией.
Женщина кивает, откладывает книгу и идёт за ключами от машины. Штормовое предупреждение настораживает, но разочаровывать девушек она не хочет, поэтому старается вести аккуратнее. Чуть больше часа при такой погоде – вполне себе быстро, можно было даже помедленнее. Всё равно торопиться им некуда.
Едва машина останавливается у развалин, задние двери открываются и две юркие фигуры торопливо выскакивают из салона, по темени бегут к тому, что когда-то было их домом. Иери тоже выходит, но остаётся у авто и закуривает очередную сигарету, решив дать двойняшкам время немного побыть одним. Причина их неожиданной просьбы была ясна, как день – они скучают по Гето. Особенно в те дни, когда он должен быть с ними, то есть в праздники и выходные дни. И особенно в рождество. До этого они ещё хорошо держались, но сегодня, видимо, уже совсем невмоготу. Им нужно было приехать сюда и побыть хотя бы недолго в родных местах, чтобы ноющая рана в сердце немного затянулась, ненадолго прекратив о себе давать знать.
Ветер сильный, зажигалка, даже прикрытая рукой, упорно не хочет загораться дольше, чем на короткое мгновение, и сигарета так и остаётся не зажжённой к тому моменту, как Иери, кажется, слышит, словно её зовут. Она хмурится, но решает проверить – мало ли? – и на каблуках ловко бежит в ту сторону, в которой скрылись двойняшки. Сердце начинает стучать быстрее, интуиция снова скребёт по душе нарастающей тревожностью, она слышит неподалёку всхлипы и приглушённое рыдание кого-то из девочек.
Темно, волосы летают по сторонам и перекрывают обзор, она еле-еле не спотыкается на каменных обломках, сама не замечает, как начинает тяжело и часто-часто дышать. А потом резко прерывается на вдохе, когда останавливается рядом с Нанако и Мимико, что на колени упали на острые камни, чтобы обнять лежащих среди развалин Годжо с Гето без сознания. Всего пара секунд на то, чтобы поверить. После чего она так же падает к ним, тоже хочет обнять, но первым делом тянется к запястьям, пульс и состояние организма каждого проверяет, пытается понять, в порядке ли эти два идиота, что вечно заставляют её так сильно нервничать.
И, по правде говоря, оба – одной ногой в могиле. Затылок сразу начинает остро болеть, зарёванные лица двойняшек, с опаской оглянувшиеся на неё, не делают ситуацию проще, приходится взять себя в руки, быстро переключиться в рабочий режим и строго отправить их к машине, самой же приняться за оказание первой помощи. Если в ней, конечно, ещё есть смысл.
Стерильностью и не пахнет, но некоторые вещи позволительны, когда дело касается ангелов, у которых хотя бы ядро имеется. Первым делом – вытащить спицы из головы Гето, недовольно заметить, что раны не затягиваются сами, с едва трясущимися руками заживить их самой, то же самое – с раной на животе. Каждое движение – быстрое и выверенное, потому что каждая секунда на счету. Хотя бы с физическими ранами нужно закончить, чтобы перейти к тому, с чем дела обстоят намного хуже.
У обоих к чертям разбиты души. И не то чтобы она могла это полностью исправить. Только немного помочь, направить осколки на нужные места с помощью своей способности, недаром же ей даны лечащие руки.
Душа Годжо – мягкая и податливая, сладкой ватой цепляется за свои части, крепко держит, усердно принимается за самовосстановление. Иери это чувствует. Понадобится время, но он справится. Зарастит любые раны и снова будет бегать целёхонький, пусть и с глубокими шрамами на душе – такое без следов не останется.
У Гето – более тяжёлый случай. Кажется, ещё чуть-чуть и он рассыпется пылью. Собрать столько мелких осколков – уму непостижимое испытание, Иери даже кажется, что бо́льшая часть его ран была нанесена очень и очень давно, но почему-то до этого швы не расходились, на силе воли держась друг за друга. И только один единственный последний удар решительно прошёлся по старым сколам, разворошив крупицы в непонятное месиво.
К тому моменту, как она заканчивает, уже светает. Ветер дольше не шумит. Инстинктивная тревога на душе успокаивается, позволяя вздохнуть спокойно. Перестав концентрироваться на одной только работе, женщина резко замечает, как ноют онемевшие ноги и колени, как ломит в спине и шее, как затекли плечи. Как недосып и отсутствие перерывов во время слишком тяжёлого и энергозатратного дела подкосили её собственное состояние. Ментальное перенапряжение вообще упоминать не стоит.
Лечь бы рядом с давними друзьями и вздремнуть, как в старые-добрые. Но Иери тянется к сигарете и, наконец, удачно зажигает прошлую. За несколько затяжек выкуривает всю. Поднимается. Идёт к двойняшкам, чтобы попросить их помочь донести этих двух до машины.
Следующие месяцы в её доме проходят уже намного спокойнее предыдущего – Гето и Годжо тихо-мирно спят на двух кроватях друг напротив друга в отдельной комнате. Тот, что проснётся раньше, вероятно, устроит бедлам, если сразу не увидит другого. Они всегда были такими. И кроме них самих, все это замечали, не только Иери.
Иногда она проверяет их состояние, потому что больше ничем помочь не в силах, и тяжко вздыхает. Двойняшкам не говорит ничего, потому что не знает, как вообще произнести слова, звучащие, словно приговор. «У Годжо есть все шансы очнуться когда-нибудь». О Гето даже в мыслях она не решается строить догадки. Просто поджимает губы и уходит, чтобы не предаваться бессмысленным эмоциям. Да, горько. Но слёзы ничего не изменят. Если бы могли – она бы давно с радостью пролила не одно ведро.
Нанако с Мимико навещают их почти каждодневно. Рассказывают обо всём, надеясь, что их слышно через сон, чтобы Гето и Годжо, когда очнутся, обо всём уже знали. А рассказывать действительно было о чём – весь мир понемногу сходил с ума. Скрывать от девушек содержание телефонных разговоров с Оккоцу с самого начала не получалось, и она просто смирилась с тем, что они обеспокоенно пересказывали каждую новость спящим. Может, это и к лучшему. По крайней мере, Годжо не помешало бы знать обо всём, когда он очнётся – Оккоцу с остальными готовили план по штурму Токио. Вернее, вторую его попытку. Первая, без Годжо, не увенчалась успехом.
Едва очнувшись после инцидента в Сибуе, Маки доложила о происходящем в столице Японии, что и послужило причиной для начала самой настоящей войны. Ангелы поняли, что слишком долгое время оставались в стороне, пока под их носом человеческий мир в прямом смысле рушился, и больше они не могли себе этого позволить. Они обязаны были теперь сражаться, чтобы остановить надвигающуюся катастрофу, апокалипсисом нависшую над всеми ними – и ангелами, и людьми.
За пропажей людей с окраин Токио и последующим опустошением всего города, за крупномасштабным и массовым отловом ангелов, за бесчеловечной кампанией правительства и всего того, что происходило в стране, оказывается, стоял всего один человек. Рёмен Сукуна. Вернее, больше не совсем человек. Как жаль, что они не знали этого в тот момент, когда начали свою операцию по захвату столицы.
Все пропавшие – похищенные – люди аккуратно и тихо перевозились в здание штаб-квартиры Рёмена. Все пойманные ангелы – тоже. Нужно быть очень глупым, чтобы не догадаться, что являлось эпицентром надвигающейся бури. Но зачем и для чего? Дожидаться ответа не пришлось – вскоре с подземным парковок хлынула лавина монстроподобных, мутировавших людей, словно подвергшихся зверским экспериментам, и сразу снесла оставшуюся, еле живую часть населения.
Эти чудовища просто крушили и ломали всё, разрывали и пожирали любое встретившееся живое существо, будь то человек или собака, порою нападали друг на друга. Большая часть – бессознательные куски мяса, действующие на инстинктах. Некоторые – вылитые люди, умеющие мыслить и разговаривать, но более опасные. У каждого такого «эксперимента» имелись способности, подобные тем, что принадлежали когда-то ангелам. Тем самым, что пропали и больше не выходили на связь с Оккоцу.
Всего за пару месяцев Токио превратился в город демонов, населённый жуткими существами, более не являющимися полноценными людьми. Ангелы это проверили. Табу не откликалось на причинение вреда этим монстрам и их убийство, потому они сразу принялись за зачистку. Абсолютно всем пришлось взять себя в руки и отправиться на опасную миссию, для многих ставшую последней – Нанами, Кугисаки, Фушигуро и даже Итадори, проявивший инициативу помочь, пропали, многие сильно пострадали и больше не могли сражаться.
И даже это было не самое худшее. В целом, они бы справились рано или поздно, если бы не человек, на протяжении последних лет мелькавший на телевидении, как «герой человечества». Тот самый, десятилетие назад возглавивший поход против Бога и собственноручно убивший его, а также ответственный за все те зверства, которые творило правительство в нынешнее время. Главный министр, вождь народа и прочие-прочие титулы… Рёмен Сукуна, родившийся человеком, но по неизвестной причине обладавший способностями, невиданными ранее ни одним ангелом, превосходящими по силе подавляющее большинство и равными по разрушительной мощи самим Владыкам Эмпирея.
Рёмен в одиночку отбил атаку, серьёзно ранил каждого своего противника, со смехом и улыбкой разорвал всех, кто осмелился встать против него. Не разбирая ни своих, ни чужих. Вёл себя так, словно просто проверял свои способности на оппонентах, развлекался, проверял свои пределы. Ангелам удалось отступить только потому, что один из человекоподобных монстров решил помериться с ним силами, за что и поплатился. Сгорел и телом, и душой.
Полный крах. Этими двумя словами Оккоцу описал итоги первой попытки зачистить Токио, а вторую предпринимать без кого-то, кто смог бы противостоять силе Рёмена, смысла не было. Они не то что царапины на нём не оставили – не смогли ни ударить ни разу, ни приблизиться. Их последняя надежда была на сильнейшего из них, что давно пребывал в глубоком сне.
Открыл глаза Годжо только к декабрю следующего, 2018 года.
8. Garrote | Гаррота
предыдущая глава | содержание | следующая глава
Иногда люди – течения в океане, что случайно сошлись слишком близко друг с другом и, не совпав направлением, оказались вынуждены бороться за право двигаться так, как изначально хотели. Иногда один поток подавляет другой, прогибая под себя, иногда они равны по силам и расходятся в разные стороны, чётко обозначая границу между собой. Но люди – более многочисленны и разнообразны, уникальны в своём роде, в их противостоянии сложно прийти к компромиссу.
Необходимость выяснять правого – одна из причин существования ненависти. Из несовпадения мнений и чрезмерной уверенности в себе, из нежелания мириться с чужой непохожестью – неправильностью, ведь для каждого только он один прав – из потребности поделиться знанием, получить одобрение и утвердиться. Доказать свою ценность в мире, где в глобальном смысле все – лишь пыль.
Нет ничего удивительного, если ребёнок, рождённый из союза вечно противоборствующих мнений, рано познаёт ненависть. К одному или сразу обоим родителям, к другим детям во дворе, что упрекают отпрыска нерадивых взрослых, вторя сплетням старшего поколения. К самому себе, как предполагаемой причине разлада в семье. Быть нежеланным ребёнком – худшая из судеб.
После ранней смерти отца, а потом и матери, оставшись в полном одиночестве, предоставленным самому себе, он, решивший убить своё прошлое и забыть свои корни, первым делом избавился и от последнего напоминания о предыдущей жизни – имени. Назвался отныне символичным «Рёмен Сукуна» в значении «двуликий дух» и прибился к компании таких же беспризорников, промышляющих воровством.
Отныне жить на улице – его нелёгкая доля, но устраивающая наличием свободы и отсутствием бессмысленных ссор, тех самых, которых он по горло наслушался через стенку в комнату родителей. Зачем подстраиваться под общественное мнение, зачем спорить и ругаться, тратить время на подбор бессмысленных слов, если можно силой доказать своё превосходство? То, что возненавидел ещё с раннего детства, он теперь искоренил из своей жизни, полностью посвятив себя противоположному учению. Попытки найти компромисс ни к чему не приведут. Если хочешь – бери, если хватит на это сил.
Навыки он затачивал полезные исключительно в драках, каждому сопернику, независимо от разницы в силах, отдавался полностью, и к зрелости окончательно подмял всю банду под себя. Настолько упрямый и гордый, признающий только язык боли парень не мог не завоевать уважения у других таких же отбросов. Хулиганство и мелкие кражи давно переросли в крупномасштабные преступления, жадность Рёмена с каждым годом только росла, подкрепляемая ненавистью к слабакам, заработавшим свой авторитет пустыми речами или получившим его по наследству вместе с деньгами.
Разве имеют они право жить припеваючи в своих дорогущих особняках и прятаться за спинами телохранителей? Считать себя лучше тех, кто своего добивается честно и собственными силами? Бахвальные уёбки, не видавшие настоящей жизни. Почему бы не посмотреть, как они будут себя вести, если окажутся в той же ситуации, что и маленький Сукуна? Выброшенными в жестокий мир, где всё решает сила и готовность идти на самые аморальные и бесчеловечные поступки ради выживания.
Пробиться в правление оказалось не так сложно. Угроз и шантажа хватило с лихвой мягкотелым и выросшим с золотой ложкой во рту плесенникам – по-другому уродов, заросших от лени мхом, язык называть не поворачивался. И вот такие ссыкуны управляют целой страной? Смехотворно. Для великих дел нужна смелость и уверенность. Что ж, у него этого очень много – больше, чем кто-либо другой может себе представить.
Добиться принятия заведомо сомнительных законопроектов, увеличить штрафы и налоги, привести страну в упадок, чтобы заставить любого её жителя бороться за право существовать и таким образом избавиться от слабого мусора. Одна беда – с богатенькими уродами оказалось не всё так просто. Может, поднять народное волнение? Бунт, что сравняет с землёй любого, кто окажется слабее позволенного? В такой-то набожной стране, где люди предпочитают страдать при жизни, чтобы отыскать спасение после смерти – почти невыполнимый бред. Или нет…?
Не то чтобы он умел сдаваться. Какая бы тяжёлая не была задача, Рёмен привык идти до последнего, и своего он, в конце концов, добился – сам же и возглавил поход в запретные для людей райские земли, первым же поднял оружие, едва завидев одиноко склонившуюся над полем красных роз фигуру. Пока остальные боялись, он делал. То, что хотел. Брал всё, что мог.
По правде, справиться с тем, кто бесконечно регенерирует, оказалось непросто. Сколько бы крови не лилось на яркую зелень, сколько бы раз мозги необузданного существа не разлетались жирной слизью, сколько бы не было выблевано завтраков солдатами позади него. Сколько бы раз на него не смотрели с безвольной грустью и смирением эти белые глаза, сотканные из чистого света… Рёмен только ухмылялся, понимая, что впервые, наверное, бросил вызов тому, с чем не мог справиться.
«Да когда же ты уже сдохнешь? Ублюдок, человечество больше не нуждается в тебе и твоей глупой морали!»
Он произнёс эти слова в мыслях, риторически, ничего от них не ожидая.
«Да? Это время, наконец-то, пришло?»
Но вдруг в его сознании раздался другой, не его голос. Зарядив следующую пулю в лоб богу, он неожиданно для себя обнаружил, что тот больше не двигался, не вставал, не восстанавливался. Остался неподвижно лежать посреди поля алых-алых роз большим белым, едва искрящимся пятном. С блаженной улыбкой выполненного долга.
Сукуна не сразу поверил в то, что у него получилось. Это было странно. Непонятно. Неестественно. Блять, а разве может быть естественным убийство ебучего божества? Саркастичный, истерический смех раскатом грома прокатился по всем Эмпиреям, не так давно опустевшим от присутствия ангелов, отпущенных заблаговременно господом в людской мир.
Даже бог оказался бессилен перед силой его желаний. Неужели ему и правда дозволено абсолютно всё?
Когда уже собирался уходить следом за остальными, Рёмен краем глаза заметил движение и, обернувшись, увидел, как распадается светом и улетучивается ввысь тело убитого им высшего существа. Красиво, завораживающее, притягательно, словно белый пух, взмывший в небеса после того, как пробежишь по одуванчиковому полю. Это было последнее благословение старшего младшим перед тем, как покинуть больше не нуждающихся в нём детей… Душа Рёмена неосознанно дрогнула, но всего на мгновение. Волна тепла резонансом прошлась от отразившейся в зрачках картины по всему телу и пропала где-то глубоко внутри сердца, срослась с тканями и впиталась в кровь, текущую по артериям и венам.
С тех пор его жизнь стала более чем странной. Всё началось с того, что наутро после сна в его закрытой, обеспеченной лучшей системой безопасности квартире многие вещи почему-то стояли не на своих местах. Какие-то разбросаны, какие-то перевёрнуты, какие-то переставлены. Не так, словно в попытке что-то отыскать. Не так, как после набега грабителей. Не так, словно он по пьяни что-то случайно задел и уронил. Больше напоминало визит ребёнка, что из любопытства рассматривал каждую интересную вещицу, не утруждаясь тем, чтобы поставить потом на место. Может, метафора и странная, но ещё страннее тот факт, что никто в его квартиру не проникал. Записи камер видеонаблюдения снаружи не показали ни одного силуэта. Ещё сильнее Рёмена напрягало то, что он и сам начал просыпаться зачастую совершенно не в том месте, где засыпал. Если бы его побеспокоили посреди ночи в попытке сдвинуть и перенести, он бы это заметил, разве нет? Так какого чёрта происходит?
Пришлось ставить камеры и внутри квартиры. Оказалось, он лунатил. Величайший политик Новой эры, главная надежда человечества на создание нового великолепного мира, герой и первопроходец, а также ещё тысяча других ебанутых льстящих ему званий, выдуманных прессой, когда по факту он – дьявол во плоти и первый предвестник апокалипсиса, новый Иуда. И вот он лунатил? Он? Какого, спрашивается, хуя? Отойдя от шока и отложив ненадолго все планы, Сукуна тут же занялся решением этой своей проблемки. Ну вот не нравилось ему осознавать, что где-то в его психике произошёл сбой, из-за которого его тело 24 на 7 активно и не отдыхает ни днём, ни ночью. Так и кони ведь двинуть недолго. Пусть усталости он никакой пока и не чувствовал.
Обследования толку не давали, врачи не помогали, таблетки оказывались бесполезны. Удалось только выяснить одно: у него, вроде как, раздвоение личности, причём вторая активна только тогда, когда первая спит. Казалось бы, после лунатизма куда может быть хуже? Видимо, есть куда. Наличие второго «я» гарротой* стянуло глотку, надолго забрав у него возможность дышать свободно.
*Инструмент для удушения человека.
В конечном итоге, Рёмену пришлось обратиться к печально известной своими сомнительными исследованиями женщине, готовой ради спонсирования заняться даже этой его проблемой, признанной другими нерешаемой. И кое-что у неё вышло. По крайней мере, дело пошло намного быстрее, когда выяснилось, что его геном по неизвестным причинам перестроился на тот, что Кендзяку изучала уже продолжительное время в своих личных целях. На ангельский, более не совсем человеческий. Как она сказала, Рёмен теперь полукровка, предположив, что изменения в его теле произошли во время похода в райские земли, потому что его старые, еле-еле найденные ей анализы были нормальными.
Как итог, области их интересов пересеклись, и отныне они – партнёры. Она хотела искусственно создать людей по подобию Рёмена, а он – избавиться от проблем в своей голове, возникших как раз из-за того, чем он стал. Его бы устроило и простое возвращение себе человеческого начала, но Кендзяку, эта ведьма, превратила его слабость в силу. Рассказала всё, что знала об ангелах, об источнике их сил – ядрах, которых только они сами и могут коснуться. Они и Рёмен, как оказалось. Хотя он теперь один из них, так что это нормально?
Он никогда не забудет тот день, когда она привела его в лабораторию, к тому самому ангелу, когда-то подаренному ей для экспериментов им же. Бедное создание было истерзано до такой степени, что более отказывалось регенерировать и просыпаться, приходить в себя. Ни ног, ни рук, ни крыльев. Пустое, кровоточащее нутро. Стеклянный взгляд в никуда и спицы, обручем усеявшие лоб по периметру. Бесчисленные шприцы, что до сих пор высасывали последние капли крови из истощённого тела, чтобы она могла продолжать свои опыты на людях, будь то взрослые, дети или старики. Сумасшедшая.
Следуя указаниям Кендзяку, у Рёмена получилось достать из ангела сферу, светом разлившуюся уже по его венам. После чего последние крупицы жизни покинули тело лежащего на столе полутрупа. Прямо на глазах мужчины то рассыпалось светом подобно картине, что он уже видел в Эмпирее.
После обретения им ядра вторая личность, наконец, затихла. Получив то, что хотел, Рёмен в качестве оплаты предоставил Кендзяку полный карт-бланш, позволив использовать население всего Токио в качестве подопытных образцов. На энтузиазме от того, что из него ей удалось создать «идеального человека», женщина десятикратно увеличила обороты на своём экспериментальном поприще, но не учла того факта, что Рёмен уже был более чем человеком, когда обратился к ней. За год усердной работы ей так и не удалось добиться ничего стоящего.
Впрочем, это не его проблемы. Предоставленного ей времени точно должно было быть достаточно в качестве оплаты, и сегодня он собирался сказать, что разрывает их договорённость. В самый канун рождества. Иронично, не правда ли?
Жаль только, что Токио из-за этой суки опустел, из-за чего и вид с самого верхнего этажа здания, где располагалась его штаб-квартира, уже не такой красивый. Ни одного человечка-муравьишки, которого можно было собственноручно раздавить, подавить, поработить. Одни безмозглые монстры – мусорные отходы экспериментов Кендзяку. Зато закат всё так же красив. Кроваво-алые солнечные лучи разливаются сквозь многоэтажки, томно оседая приятным теплом на кончике носа, нагревая его монотонно-чёрные рубашку и брюки. Откровенное наслаждение.
Когда стеклянная дверь в конференц-зал, отведённая сегодня под их скромное празднование, отворяется с гибким клацаньем пружин – его слух стал намного острее по понятным причинам – Сукуна поворачивается к Кендзяку и прищуривается, подмечая засевшие синяки под глазами и первые морщинки старости у уголков рта. Уставшее – нет, заёбанное – выражение лица говорит само за себя, но по упрямому, острому взгляду понятно – она ещё и не думает сдаваться, несмотря на бесчисленные неудачи. Достойное уважения рвение.
Стук каблуков о дубовый, пролаченный паркет эхом разлетается по всему залу, она не ждёт приглашения или позволения, по-хозяйски проходит к накрытому столу, игнорируя вежливые кивки официантов, и садится на одно из двух мест, всё же бросая взгляд на симпатичного юношу, галантно выдвинувшего ей стул. Новенький? Кендзяку видит его впервые среди обслуживающего персонала Рёмена – не то чтобы она запоминала их всех, но светлые волосы трудно не заметить. Слишком яркий элемент внешности.
Мужчина в последний раз мельком осматривает разрушенный Токио через панорамные окна во всю стену, ловит отблески лучей уходящего за горизонт солнца и идёт к своему месту за столом. Прислуга сразу же приступает к работе, разливая вино по бокалам и укладывая льняные салфетки на колени сначала гостье, а потом направляясь уже к хозяину вечера с той же целью. Когда светловолосый юноша оказывается рядом с Рёменом и аккуратно расправляет белое полотно заметно бо́льшего размера, чем полагалось – что оказалось не замечено из-за незнаний этикета как следствия проведённого на улице детства – за спиной мужчины раздаётся звук глухого удара, треск и последующий звон разбившегося вдребезги бронированного оконного стекла.
Осколки летят во все стороны, женская половина персонала визжит, а в центр зала с грохотом приземляется нарушитель, что сразу же цепляется ненавистным взглядом за точно такую же, как у него самого, рыжую макушку, но периферийным зрением замечает два знакомых лица – которые, к слову, и на него смотрят с тем же шоком – и на секунду недоумевающе замирает. Юноша берёт себя в руки тогда, когда в ту же дыру в окне влетает второй человек, приземляясь аккурат рядом и успевая выставить перед ними кровяной барьер, тут же на кластеры разбившийся из-за скорой атаки Рёмена.
– Брат, не спи! – Названный кивает, снова возвращая внимание на врага, за головой которого он и пришёл, и решая отложить приветствие с Уй Уем и Инумаки Тоге. Почему те были одеты в униформу официантов и прислуживали Рёмену, он не знал, да и думать над этим не собирался – времени попросту нет. В их с Чосо сторону уже летит очередной разрез, от которого оба удачно уклоняются, рассредоточившись по разным сторонам, чтобы окружить оппонента и атаковать из слепых зон по очереди. Таким был их план – сражаться, сменяя друг друга.
По правде говоря, Итадори до сих пор не мог поверить, что один из человекоподобных монстров, против которых они сражались во время зачистки Токио, сначала чуть ли не убьёт его, а потом спасёт, унеся с поля боя в бессознательном состоянии, не позволив попасть под удар огненной атаки разбушевавшегося тогда Рёмена. Да ещё и потом выхаживать будет, защищая до тех пор, пока он не проснётся, от других, менее сообразительных монстров. Называть его братом, непонятно откуда взявшимся, и клясться отныне помогать во всех делах.
Помнится, Итадори тогда подумал, что его разыгрывают, но нет. Чосо действительно помог ему разработать план по налёту на штаб-квартиру Рёмена и последующему спасению Фушигуро – того утащили в недра злосчастного здания, окружённого несчётной охраной, ещё в самом начале тогдашней операции, и единственным выходом сейчас было напасть с крыши, что эти двое и сделали.
Достаточно быстро сориентировавшись и определив противников, Рёмен коротко ухмыляется, направив всё внимание на того, кто выглядел более опасным в сравнении с простым мальчишкой. Один из экспериментов Кендзяку, да? Помнится ему, Джого, едва заполучив чуточку силы, также оскалился на кормящую руку и продул, что и неудивительно. Хотя битва была неплохой, может, и этот сможет его занять ненадолго…
Два перекрёстных разреза летят в Чосо, он в последний момент уклоняется, отделавшись царапиной вдоль щеки, что быстро зарастает, ловко ныряет за столпившихся и напуганных официантишек, думая, что по своим Рёмен бить не будет, но ошибается. Прямо у его носа пара лбов невинных сползает наискось и со смачным шлепком падает на пол, открывая вид на плавающие в черепушке нижние половинки мозга. И подобное оказывается… неожиданно мерзким, даже для него, выращенного в пробирке из образцов ДНК какого-то ангела и не видавшего нормального мира.
В сравнении с шоком на лице Итадори в противоположном конце зала, Чосо ещё хорошо справляется. Следующие разрезы он встречает кровяным барьером, что тут же распадается, но за мгновение до этого он соприкасается ладонями и выпускает алое копьё в направлении противника. Попасть прямо в голову не выходит – Рёмен едва наклоняет её вбок, уходя от атаки, и в это время, воспользовавшись коротким мигом, потраченным на уклонение, Чосо приближается почти впритык, решив, что сражаться с дальней дистанции – не самый действенный способ. Всё, что он успел узнать о способностях этого человека – это дальнобойная огненная стрела разрушительной мощи и разрезы, атакующие всё, что находится дальше вытянутой руки.
Не факт, что никаких козырей для ближнего боя у врага не имелось, но не попробует – не узнает. Чосо краем уха слышит, как Итадори кричит уцелевшему персоналу уходить, помогает им перебраться до двери, переживая, что кто-то ещё пострадает. И хорошо, пусть пока побудет на безопасном расстоянии, позволив старшему брату сделать всю работу. Но рано он обрадовался возможности уберечь младшего – Рёмен с готовностью встречает его атаку блоком и моментально переходит в рукопашную, начиная более в издевательской манере бить кулаками по рёбрам не успевающего защищаться Чосо. Каждый удар сверхъестественно быстрый и мощный, из-за чего волна боли расходится по всему тему – скорость и сила очень сильно напомнили ему о поединке с Итадори в их первую встречу. Вот только у его нынешнего противника имелось кое-что ещё – бесценный опыт и навыки, отработанные годами.
Раздаётся хруст. Даже усиленная кровяной бронёй грудная клетка не выдерживает, острые кости врезаются в лёгкие, и изо рта Чосо бурным потоком выплёскивается кровь. Последний размашистый удар под брюхо, и его откидывает к стене. Перед глазами всё плывёт из-за боли, но он отчётливо видит, как Итадори, сжав зубы, прекращает своё прошлое занятие и бросается со спины на направившегося к Чосо с целью добить Рёмена. Кулак юноши, искрясь чёрными всполохами, приземляется аккурат между лопатками и разрывается яркой вспышкой, застав противника врасплох.
Мужчину отбрасывает немного вперёд, но он успевает сгруппироваться и развернуться, пальцами врезавшись в деревянное покрытие пола и остановившись, а когда поднимает голову – в него летит очередной искрящийся кулак, прямиком в лицо, и попадает в цель. Он начинает злиться и чуть ли не рычит, скрипя зубами друг о друга.
– Ах ты гад мелкий… – Ругательство само вырывается из его рта, и вместе с тем какое-то смутное чувство узнавания этого ребёнка скребётся на подкорке головного мозга. Кажется, он уже видел мельком этого пацана во время инцидента несколькими месяцами ранее, когда из ниоткуда взявшаяся орава ангелов попыталась устроить штурм его здания, но потерпела фиаско.
– Кто бы говорил! – Новая вспышка с разворота в прыжке попадает голенью прямо по челюсти, Рёмен всё же отлетает снова в сторону, спиной уткнувшись в ту часть оконного стекла, что оказалась удачно нетронутой. Ещё бы чуть-чуть, и вылетел бы головой вниз в высотки… – Самому не стыдно похищать людей!? И ангелов! Ублюдок, верни их всех, что они тебе сделали?!
Очередной кулак, летящий в черепушку, Рёмен ловит ладонью и с силой сжимает кисть до хруста, прыская со смеху со слов юноши. Не то чтобы он кого-то похищал. Но оправдываться не собирается, упускать хорошую возможность подраться – тем более.
Выворачивая руку под хруст суставов и болезненный вскрик мальчишки, он откидывает того в бок, как раз к пробитой в стекле дыре, норовя сбросить наглеца из окна, но тот цепляется здоровой рукой за край, усыпанный осколками. С ладони Итадори начинает растекаться кровь, жжёт болью от впившегося в плоть стекла, а Рёмен неторопливо подходит к краю и двумя пальцами, указательным и средним, сложенными вместе в манере пистолета, целится прямо в лоб. Огонь начинает плазмой полыхать в его руке, готовясь в любой момент стрелой пробить голову противнику, но в последний миг за его плечо хватается Кендзяку и тянет на себя, и пламя устремляется мимо своей цели.
– Не вздумай его убивать! – Она шипит на него, совершенно не страшась за свою жизнь, потому что знает – их уговор всё ещё в силе. – Я просила найти и привести его ко мне, а не избавляться от трудов всей моей жизни!
– А, – с одну секунду Сукуна смотрит на лицо женщины, вторую – на мальца, из последних сил цепляющегося за обломки. – Так это он? В любом случае, я разрываю наш договор. Свали, – и откидывает её с силой, явно не заботясь о вреде хрупкому человеческому телу.
Кендзяку ловит в полёте тот самый юноша со светлыми волосами, до этого бывший занятый тем, что помогал эвакуироваться другим официантам, и торопливо уносит к дверям в два прыжка. Ангел – мелькает мысль в её голове, заставляя скривиться и резко отстраниться, упав с чужих рук.
– Мадам, вам лучше уйти отсюда, – не поняв её реакции, бросает Уй и торопится вернуться к попавшему в беду Итадори, в которого уже целилась вторая огненная стрела, но оказалась прервана выкрикнувшим «Замри!» Инумаки.
Подаренного времени хватает, чтобы юноша удачно взобрался обратно внутрь и увернулся с траектории пламенной атаки, отпрыгнув к Чосо, всё ещё пытающемуся восстановить внутренние повреждения. Помощь, однако, не обходится Инумаки без последствий – Рёмен мстительно запускает в него разрез, тут же отсекающий левую руку по плечо, да ещё и отдача от собственных способностей не заставляет долго ждать – голосовые связки сводит судорогой, он морщится болезненно, краем глаза замечает приближающегося Уя и понимает, что пора. Сейчас – единственный шанс сделать то, ради чего они вдвоём притворились официантами и проникли в здание.
Горло разрывает изнутри, но он снова из последних сил кричит команду остановиться приближающемуся к Итадори мужчине и тут же отхаркивает густой комок крови. Уй, поняв знак, вытягивает белое полотно, до этого замаскированное под льняную салфетку и накидывает на Рёмена, перемещаясь вместе с ним на многие километры в одно мгновение. К тому моменту, как действие слов Инумаки заканчивается, юноша еле-еле успевает убраться с поля готовящегося сражения, чуть не попав под разрез, выпущенный в него в последний миг до исчезновения.
Рёмен остаётся в полном одиночестве.
Темно. Одинокие звёзды сверкают над головой, выстраиваются в замысловатый калейдоскоп созвездий, скудно освещающий вечернее иссиня-чёрное небо. Бескрайние высохшие поля, зачерствевшие за годы простоя. Ветряные потоки, ураганом сталкивающиеся, воющие на всю округу, не желающие уступать победу друг другу. Абсолютный эталон мёртвых земель. Причина, по которой Рёмена закинули не пойми куда, была ему, конечно, неизвестна, но не могли же нападавшие понадеяться, что он умрёт от голода вдали от цивилизации? Это было бы наиглупейшим стратегическим решением, не сто́явшим тех усилий, что они предприняли для его доставки сюда. Что-то тут явно было замешано.
За неимением других идей, мужчина решает пройтись в случайном направлении, что и делает, но вскоре краем глаза замечает свет вдалеке. Лиловый, струящийся подобно северному сиянию, рассветом выглядывающий из-за горизонта. Но не рановато ли? Да и не может солнце быть фиолетовым, разве нет? Но все доказательства на лицо – яркая пылающая сфера плавно увеличивается в размерах, словно надуваемый шарик, а потом замирает, резко прекращает расти. Почему-то и ветер стихает. Звёзды тускнеют в сравнении с новым светилом и перестают стыдливо подглядывать за происходящим внизу с небосвода, боязливо прячутся от чего-то.
Фиолетовый ореол уже отпечатался на сетчатке, въелся под кожу плохим предчувствием – казалось, отведи он взгляд, тут же окажется съеден. Не выдержав, Рёмен моргает. И в эту же секунду пылающий шар срывается со своего места, начав приближаться настолько быстро, что за несколько секунд преодолевает всё расстояние – уклониться не успел бы – жаром накрывая мужчину, опаляя одним лишь прикосновением, обугливая кисти рук, протянутых в попытке защититься. Свет усиленно циркулирует по венам, гонимый ядром и попыткой хозяина укрепить тело, чтобы элементарно не сгореть под высокотемпературным давлением. Но чужая атака – явно заранее подготовленная – выжимает последние силы, на атомном уровне расщепляя что-то внутри, неосязаемое, саму душу.
Уже находясь почти на грани, Рёмен замечает, что тяжесть больше не давит на него так сильно, как в самом начале. Фиолетовый свет, закончив атаку, распадается и исчезает так же быстро, как появился. Оставляет его в том же одиночестве, в каком и встретил, но раненого, едва на последнем издыхании, удивлённого. Такого он явно не ожидал, оказавшись среди пустыря.
Пока раны затягиваются сами собой, он концентрируется на том, чтобы выровнять дыхание и успокоить взбесившееся сердце, снова чувствует дуновение ветра кожей лица. В установившейся тишине раздаётся взмах крыльев. В десятке шагов от него приземляется беловолосый ангел с шестью глазами, каждый из которых с особым вниманием рассматривает его состояние.
– Ого. Думал, сразу помрёшь. – Некая доля разочарования слышится в голосе, на что Рёмен довольно ухмыляется.
– А ты сильный. Намного сильнее всех тех ангелов, с которыми я уже сражался, – искренняя похвала. До этого никому не удавалось даже ранить его – недавний малец не в счёт, не ангел он. Хотя всё же удивительно, что отпрыск Кендзяку и Дзина оказался настолько способным. На голову превосходящим обычных людей, но с такими-то генами ожидаемо.
– Допустим. Перед тем как начнём, не против прояснить некоторые недопонимания? Для меня это важно. – Рёмен удивлённо выгибает бровь, не ожидая, что оппонент не захочет воспользоваться его состоянием и даже даст время на восстановление. Видимо, и правда считал себя достаточно сильным, чтобы давать фору. Интересно. Мужчина одобрительно улыбается и кивает. – Похищение ангелов – твоих рук дело?
– Не то чтобы прямо моих. Но приказ на это отдал я, – потому что попросила Кендзяку, но кого волнуют детали? Оправдываться он не собирался, что сделал – то сделал.
– Ясно, – шестиглазый едва заметно сводит брови, явно не обрадованный полученным ответом. – Тогда… Год назад в Фукуоке кто-то подослал дронов и подорвал дом, после чего похитил его хозяина. Тот тоже был ангелом. Тоже твой приказ?
Рёмен пытается вспомнить что-то подобное, но события годовой давности? Ему все эти дела с ангелами были настолько неинтересны, что он и на следующий день всё забывал. Порой просто скидывал Кендзяку на Ураюме, чтобы мозги себе не ебать.
Он честно пожимает плечами, понимая, что уже вполне в состоянии двигать руками. Ещё немного и восстановится полностью.
– Его ещё заставили отлавливать других наших. Железки в голову напихали, – всё не сдаётся, хочет узнать правду. И Рёмен, кажется, и правда припоминает. Только потому что в рукопашной тот оказался неплох, умелых соперников забывать – непростительное неуважение к силе.
– Да. Приказ отловить его мой. Да и обезвредил своими руками. Людей с ним тоже своих отправил на ловлю ангелов, – мужчина улыбается, замечая, как чужой взгляд пустеет. Отлично. Пусть злится. Значит в битве будет полностью отдаваться.
Но ангел, на удивление, только вздыхает, всё ещё оставаясь спокойным.
– Странно. Умом понимаю, что должен ненавидеть тебя, но не получается. Что-то, значит, ещё есть в тебе от человека.
– А? – Рёмен от удивления все слова проглатывает. За кого его держат? За тех трупов, обратившихся монстрами из-за опытов Кендзяку? Вообще-то, он пока целиком и полностью человек. Просто лучше. Намного лучше. – И что теперь, перехотел сражаться?
– Нет. Я должен защищать свой вид, такова уж моя работа. Да и, опять же, умом я совершенно не прочь надрать тебе зад, так что ничего личного.
Рёмену становится откровенно смешно. Забавный противник ему попался в этот раз, но не слишком ли самоуверенный? Таким приятнее всего показывать их место в пищевой цепи… Смысла в том, чтобы отвечать нет, все его раны уже затянулись, а значит можно начать то, что нравится ему намного больше пустых разговоров. Старую-добрую драку не на жизнь, а на смерть, ставшую ему ближе сердцу, чем кровные родители. С чего бы начать? Сразу пойти в нападение или поблефовать и сыграть в защиту?
Мысли не успевают зайти дальше, силуэт ангела резко пропадает, после чего Рёмен чувствует боль под челюстью и только потом проекция противника догоняет скорость рывка и последовавший удар. Он еле успевает разглядеть появившегося под носом врага и выточенный апперкот*, как оказывается подброшен на несколько десятков метров над землёй. Годжо было не до игр.
Едва только очнувшись с месяц назад, первым, кого он увидел, оказался тихо спящий Сугуру. Совсем рядом, протяни руку – коснёшься выбившейся прядки чёрных волос из чёлки. С трудом верилось, что это реальность, что он не бредил на границе между мирами живых и мёртвых, что у него получилось. Что он выжил после того, как поставил себя под удар, нарушив табу. Видимо, двух десятых долей секунды оказалось недостаточно, чтобы убить тех людей, несильно только навредив их сознанию, поэтому и Годжо выжил. Отдача оказалась не такая сильная.
Счастливая улыбка сама натянулась на лицо, он приподнялся и приблизился к Гето, ладонью коснулся его щеки, огладив большим пальцем. Подумал, этого хватит, чтобы разбудить. Конечно, он не был в курсе того, как они выбрались, кто им помог и что вообще произошло, но они рядом и оба выглядят целыми, значит, всё в порядке? Но Сугуру почему-то не реагировал на его прикосновения. Даже когда он потряс его легонько за плечо. Даже когда позвал. Даже когда в панике затряс слишком сильно, чуть не уронив с кровати, после чего сам упал коленями на кафель, обречённо уставившись пустым взглядом на бессознательное тело перед собой.
Прибежавшая на шум Иери нисколько не удивилась, увидев подобную картину. Только ободряюще похлопала Годжо по плечу, предложив выйти и поговорить. Давать пустые надежды не в её принципах, она сразу предупредила, что состояние Гето более чем плачевное, и должно произойти чудо, чтобы он очнулся. И самое худшее – оказалось, виноват был сам шестиглазый. Пусть на людей ему было тогда откровенно плевать – он был готов пожертвовать собой – но на Сугуру, его Сугуру, он всеми силами пытался оказать минимум воздействия территорией. Но… не вышло? Почему?
Ком отчаяния застрял в горле. Иери понимающе вышла, дав ему немного времени побыть наедине с собой и наплакаться вдоволь, при этом не потеряв перед ней лицо. А потом… разговор с Оккоцу и шок от того, что прошёл почти год, пока он спал. Ситуация в Токио. Угроза существованию всего человечества и даже ангелам в лице печально известного Рёмена Сукуны. У Годжо не было даже времени погоревать и подумать о том, что, возможно, Гето больше никогда не проснётся. Его сразу же отправили в бой.
Хоть попрощаться успел – и ладно. Буквально перед битвой пришёл к полумёртвому другу, думая что-то сказать, но так ничего толкового и не выдавил из себя. Да и смысл? Всё равно его не услышали. Не услышали… Что бы он ни предпринимал, Сугуру и не мог его услышать, на что он вообще надеялся? Какой же он идиот. Лучше сосредоточиться на сражении.
Взмах крыльев поднимает уже самого ангела на ту же высоту, где в невесомости на секунду застыл Рёмен. Тот явно не поспевает за заданным темпом битвы, из-за чего едва только замечает очередной замах и удар кулаком по переносице, как снова отлетает вниз по наклонной. Он буквально врезается спиной в окаменелую землю и пробивает собой глубокий, уходящий на метр вглубь кратер, начиная осознавать уровень противника. Но вместо страха в его глазах мелькает любопытство. Довольство. Радость. Предвкушение.
В Годжо же, наоборот, почему-то растёт беспокойство. Пока что Рёмен не показал ничего, достойного волнения и всё же… Что-то странное было во всём этом, от чего тянуло в груди.
Стоило немного приглядеться, как он заметил на своей душе трещину поверх заросших ещё совсем недавно шрамами ран. Тех, что он получил в качестве наказания за нарушение табу. И новая трещина – такая же. Жгучая и кричащая, отчаянно пытающаяся дать о себе знать, чтобы предостеречь хозяина от роковой ошибки: «Не трожь его, он – человек. Нельзя вредить людям». Сразу не замеченная им только потому, что по сравнению с уже испытанным маленькая трещинка – ничто. Да и вечно крутящаяся на задворках сознания тревога о Сугуру заглушала любую боль. А если подумать… раз Рёмен – человек, то…? Каким бы ни был исход поединка, Годжо умрёт в любом случае.
Когда паззл полностью складывается в его голове, он, на удивление, чувствует не страх, а спокойствие. Как море после шторма, утихшее и позабывшее о недавней буре. Даже судьба к нему, видимо, благосклонна, раз не собиралась обрекать на вечность в разлуке с Сугуру – как мило с её стороны.
Задумавшись, Годжо не сразу замечает стрёкот пламени с той стороны, куда упал Рёмен. Не стоило отвлекаться только потому, что до этого тот показал не больше способностей, чем имелось у среднестатистической груши для битья, так что теперь шестиглазый ловит полностью заряженную – в отличие от тех, что Рёмен наскоро кастовал против Итадори – огненную стрелу лицом, не успевая даже развернуть перед собой защитный барьер из бесконечности. Огонь мстительно плавит кожу, заставляя зажмуриться от острой боли в глазах, и опаляет перья крыльев, до этого удерживавших его парящим высоко над землёй и теперь потерявших эту возможность. До того, как Годжо начал бы свободно падать вниз, к нему, дезориентированному из-за обожжённой сетчатки, оттолкнувшись одной лишь силой ног, подлетает Рёмен и, кувыркнувшись в небе, голенью пробивает по затылку, с ускорением впечатывая в землю уже его. Зуб за зуб, как говорится.
Но будто бы и этого мало – он падает сверху и пятками приземляется ровно между лопатками, с силой вдавливая глубже в почву, хватается рукой за одно из трепыхающихся крыльев и вырывает с корнем, откидывая далеко в сторону.
Ангел давит в себе вскрик, скрипит зубами и, покрывая бесконечностью кулак, замахивается за спину, переворачиваясь и сбивая противника с ног, попадая ему ровно под рёбрами и откидывая от себя. В ответ летит разрез, отсекающий руку по локоть, что, впрочем, почти мгновенно отрастает заново, как и второе крыло. Годжо щурится, всё ещё чувствуя неприятное жжение в зрачках, высматривает Рёмена, поднявшего пыль во время последнего своего удара. Начинает понимать, что легко не будет. Укрывает всё свое тело бесконечностью и выжидает хотя бы малейшего движения среди песчаного тумана, чтобы тут же атаковать.
Но ничего. Всё стихло. Зато последние повреждённые клетки в глазах восстанавливаются, позволяя, наконец, активировать их возможности на полную и с ярко-голубым сиянием, исходящим из глубины радужек, найти притаившегося за холмом врага, усиленно залечивающего пробитые внутренности. Ангел хмыкает и концентрирует на кончиках вытянутых пальцев сходящиеся потоки бесконечности, готовясь нанести прицельный выстрел Синим, усиливает как можно больше и отпускает с протяжным грохотом содрогнувшейся поверхности.
Не ждавший скорой атаки, Рёмен не смог бы увернуться, даже если попытался бы, оба это понимали. Только принимать в лоб и пытаться нивелировать урон. И всё же он даже руки не выставляет для блока подобно тому, как встречал Фиолетовый, не двигается ни одной мышцей, самостоятельно подписывая себе смертный приговор. Годжо это почему-то не нравится, предчувствие говорит, что так просто бы противник не сдался, и на его величайшее несчастье опасения подтверждаются.
Годжо своим глазам не верит, когда за спиной мужчины за мгновение до удара появляется колесо, что после принятой атаки с щелчком поворачивается.
Всё тело Рёмена превращается в одну огромную кровоточащую рану, из которой в нескольких местах выступают белёсые кости, а слои особо сильно повреждённых мышечных тканей разрываются с кипящим бульканьем. Стоило ли это того, чтобы ускорить адаптацию? Глупый вопрос. Наблюдая за регенерацией Годжо, Сукуна, кажется, осознал, как она работает. Не проходит и двух секунд, как его тело с щекочущим шипением восстанавливается до идеального состояния, и он с вызовом поворачивается к ангелу, неверяще уставившемуся на колёсо, принадлежавшее явно не его сегодняшнему сопернику.
Но сомневаться времени нет – Рёмен сразу атакует, пользуясь моментом, и наотмашь бьёт по лицу, поняв, что глаза – слабое место. Натыкается на барьер из бесконечности, но так даже лучше – колесо снова щёлкает, заставляя Годжо отступить, потому что позволять противнику приспособиться к его навыкам – последнее, что ему нужно.
Приходится выключить бесконечность и встретить снова атаковавшего мужчину в рукопашной битве, что почти сразу не задаётся. Ангел несомненно бьёт быстрее и чаще, половиной ударов обходя чужую защиту и попадая по телу оппонента, но тот, в свою очередь, явно вкладывает больше сил, из-за чего за каждой попыткой встречать его блоком следует хруст костей и необходимость быстро их регенерировать. В противном случае после повторного воздействия руки просто оторвутся, а такое восстанавливать явно сложнее и энергозатратнее, чем заживлять одну лишь костную ткань.
Довольно быстро напряжённый темп высасывает все силы из обоих, они одновременно отступают, отдаляясь на небольшое расстояние, пытаются успокоить учащённое дыхание, не выпуская друг друга из поля зрения. Адреналин стучит в ушах, выключая здравый смысл, но вопрос, поселившийся в мыслях Годжо, теперь не даёт ему никакого покоя.
– Откуда оно у тебя? – Говорит не про колесо, а ядро, в котором чувствует шестью своими глазами настоящего владельца. Оккоцу предупреждал, что от Рёмена ощущается присутствие уже давно пропавшего Камо Норитоши, но это было во время первого набега на Токио. Сейчас нет. Сейчас он видит тень Фушигуро Мегуми и с опаской понимает, что его противник, пользуясь чужими ядрами, копирует и их способности. И это без учёта собственных разрезов, ранее ни у кого из ангелов не виданных. Откуда вообще у этого человека эта сила?
– Забрал у одного из пойманных ангелочков. Уж больно его способности понравились, – ни капли раскаяния в голосе, скорее, просто как факт.
– Что с ним сейчас? – Не может не спросить. Ангел без ядра – беззащитный ангел. Вина за своё долгое отсутствие резко падает на плечи, нашёптывая тысячи уничижительных оскорблений. Если с Фушигуро что-то случится, он никогда себе не простит.
– Без понятия. Вряд ли жив, учитывая, в чьи руки попал, – Рёмен удовлетворённо подмечает образовавшуюся складку недовольства между чужих бровей. И ещё более довольно он подмечает рождающуюся из злости решимость, уже понимая, на каком этапе битвы они сейчас находятся.
С идеальной синхронностью оба складывают пальцами рук каждый свою печать и произносят роковые слова, одновременно раскрывая обе территории. Годжо бы удивился – откуда другому известно даже об этом? – но его лимит эмоций на сегодня уже исчерпан. Единственное, чего он сейчас хочет – одержать победу. Уже даже не для того, чтобы выполнить свой долг, а потому, что признал Рёмена достойным противником. Равным себе по силам.
Стратегический ум, приспособляемость к быстро меняющейся обстановке, моментальная реакция на действия оппонента и невероятный талант, позволивший овладеть ангельскими способностями в кратчайшие сроки… Даже Годжо понадобилась пара лет, чтобы освоить территорию, Оккоцу и Цукумо – примерно столько же. Гето вообще ни разу не упомянул того, что умеет так же, а на вопросы отнекивался, говоря, что ему и не нужно. А они вчетвером – сильнейшие в Эмпирее, у остальных потенциал куда меньше. Этот же человек обошёл их всех.
Бесконечная пустота сталкивается с Гробницей зла, оказываясь равной с ней по мощи, что означает только одно – эффект гарантированного попадания никакой территории не проявит себя до того момента, пока одна из двух не разрушится. У Годжо возникает плохое предчувствие, которое оправдывается буквально в следующую секунду – его собственный барьер начинает рушиться атакой извне. Территория Рёмена не ограничивается барьером. Он этого не знал. Как такое вообще возможно?
Бесчисленные разрезы сыпятся на Годжо, рассекая плоть сеткой мелких, но глубоких ран, вынуждая его отступить, попытаться сбежать из области действия гарантированного попадания – всё же отсутствие барьера не во всём хорошо – и, благо, скорость шестиглазого позволяет, Сукуна точно не угонится. Оказавшись на границе, ангел быстро регенерирует раны, издалека наблюдая за следующим ходом противника.
– Клубничные кикуфуку, серьёзно? – Того времени, что была активна Бесконечная пустота, хватило узнать только это? Про себя Годжо подмечает, что Рёмен, видимо, совсем не восприимчивый в этом плане, он-то достаточно много полезного о противнике почерпнул для себя. И не потому, что лишние две секунды простоял под разрезами.
– А почему нет? Они очень вкусные, жаль, в Эмпирее их не делали, – ангел во все зубы улыбается, сощурившись, ямочки появляются на щеках. Рёмен бы рассмеялся, да времени нет – Годжо снова раскрывает свою территорию, в этот раз увеличив барьер до невообразимых размеров, покрыв всю область действия Гробницы зла. Почти сразу же и Рёмен за счёт уменьшения точности попадания расширяет область своих владений, чтобы снова атаковать снаружи, но это оказывается именно тем, что от него и ожидали.
Барьер Бесконечной пустоты резко сжимается до небольших размеров и меняет полярность, как итог, становясь намного прочнее снаружи, чем внутри, где Годжо уже грубой силой теснит противника, явно не привыкшего к воздействию чужих знаний на свой мозг.
– Блять, ты только о еде и думаешь что ли? – Лицо Рёмена страдальчески морщится, когда в его мыслях по одной появляются картинки моти, коктейлей, конфет, пирожных и других сладостей, а виновник всего этого хохочет, радуясь тому факту, что привычка дурачиться даже в душу его въелась настолько глубоко, что всё сокровенное и там хорошо спрятано. Однако ни один из них нисколько не сбавляет темпа атак, оставляя на телах друг на друга бесчисленные вмятины и пробоины.
Когда удары шестиглазого становятся всё агрессивнее, напоминая больше предсмертный хрип и последний рывок, мужчина решает довериться чутью и отступить, поиграть немного из защиты, чтобы вытянуть причину столь сильной торопливости. И именно в тот момент, когда он даёт больше свободного пространства Годжо, тот – что странно – улыбается. Атакуя храм в центре территории. Разбивая её вдребезги. Понимать своего врага, пока тот не может того же – большое преимущество.
С опозданием в несколько секунд Рёмен также разбивает внутренние, более не такие прочные стены барьера, разрушая и вторую территорию. Быстро сориентировался – мелькает мысль в голове ангела, но ведь и он не хуже. Не проходит и мгновения, как в оторопевшего мужчину летит алая сфера, однако тот успевает увернуться, совершенно не замечая, как Красный, сделав оборот по кругу, возвращается и ударяет его со спины. Да ещё и мимолётное действие Бесконечной пустоты даёт о себе знать, сосуды в голове лопаются от давления, начиная кровоточить из ушей, глаз и носа, но ему это словно и не мешает вовсе. Колесо за спиной снова щёлкает. Прошло достаточно времени, чтобы адаптация вышла на новый этап. Ещё один оборот – и о бесконечности, как оружии, можно забыть.
Задача Годжо – победить до того, как это случится. У Рёмена – дожить. И желательно восстановиться, чего быстро не выходит – поражённые участки мозга не реагируют на команду регенерировать, потому что Бесконечная пустота задевает больше не физическую оболочку, а душу. Проблемно. На следующую атаку ангела отвечает уже не он, а появившийся перед ним химерический зверь – Агито, принадлежавший когда-то Фушигуро. Пока мужчина медленно, но верно разбирается со своими ранами, тот успешно занимает всё время Годжо, пусть и достаточно быстро напарываясь на выпущенный Синий, вывернувший его всего наизнанку и после этого расплющивший до состояния взорвавшегося под давлением кровяного шара, алым дождём окрашивая шестиглазого с головы до ног.
Совершенно уставший, ангел тяжело дышит, но времени на отдых у него нет. Он разворачивается, глазами ища следующую свою цель, решительно собираясь покончить, наконец, с Рёменом. Но тот даже не прячется. Смотрит с вызовом и ухмыляется. Раздаётся последний, четвёртый щелчок.
Вышедший из тени Махорага сразу же переходит в нападение, начиная теснить уже давно сражающегося без передышки Годжо. Ещё и скорость у того повыше будет, чем у Агито и Рёмена – дела совсем плохи. Даже бесконечностью не прикрыться, клинок игнорирует теперь эту защиту. В касте Синего тоже смысла нет.
Когда Рёмен заканчивает регенерировать и присоединяется к бою, шестиглазый оказывается в настолько невыгодном положении, что все те ангелы, что прямо сейчас с помощью ворон Мей Мей наблюдали за столкновением, закопошились. Особенно Оккоцу Юта, всё сражение не отводящий взгляда от своего наставника, готовясь в любой момент отдавать приказы исходя из ситуации. Не то чтобы кто-то думал, что Годжо проиграет. Они просто тревожились, что он сильно пострадает. Не так давно шестиглазый едва очнулся, а уже отправился в бой, и никто не знал, как на него повлияют только затянувшиеся раны, пусть пока что он и не подавал вида, что ему некомфортно. Но это ведь Годжо Сатору. Он никогда не позволял себе показывать другим свои слабости – это стало понятно ещё после инцидента с Гето. Любого из инцидентов с ним.
И сейчас всем действительно кажется, что Годжо уже на грани, что его пора вытаскивать, что лучше прийти на подмогу… Но Сёко не позволяет. На удивлённые возгласы отвечает коротким и лаконичным: «А вы не видите? В его глазах всё больше решимости. Он что-то готовит». Все замирают после этих слов. Вглядываются в экраны, прекращая моргать, чтобы не упустить момент триумфа их Сильнейшего.
Когда Махорага и Рёмен окружают его, собираясь нанести последний удар, Годжо кастует Красный, но вертикально вверх, находясь ровно под зависшим высоко в небе Синим, оставшимся парить после атаки Агито. До этого он отступал и притворялся, будто вот-вот проиграет, чтобы приблизиться как можно ближе к оставленной заблаговременно сфере и иметь возможность слить её с Красным, а затем – подорвать Фиолетовый.
Единственная причина, по которой он победил – Рёмен ничего не знал о его способностях. Жульничество ли? Нет, стратегическая хитрость.
Взрыв Фиолетового впритык оказывается намного сильнее того, что Рёмен принял в самом начале их сражения. Он полностью сметает Махорагу, разложив на атомы, по локоть расщепляет руки Рёмена, даже при условии на полную работавшей регенерации и усиления конечностей. Он подпаливает всего мужчину, добирается до лёгких, травмировав их воздухом-плазмой, растекается по остальным внутренностям, обугливая сердце, кишечник, печень, выплавляет глазные яблоки, сжигая лицо и переднюю часть черепа, добираясь до лобной доли головного мозга. Безоговорочная победа.
Всё, что остаётся Годжо – подойти и вырвать ядро до того, как противник успеет хоть немного восстановиться. Но он почему-то медлит. Стоит на месте, уставившись на полуживой труп Рёмена, больше ничего не предпринимая. Одну секунду. Вторую. Третью. Десятую. Наушник неприятно жужжит, шестиглазый слышит обеспокоенный голос Оккоцу. Голос. Только голос. Слов почему-то не понимает.
– Юта, – собственное горло вроде хрипит. Свои слова разобрать тоже не выходит. Язык ощущается до невозможности неповоротливым. – Поторопитесь, ладно? Я уже не смогу. Он – человек.
«Он – человек, и я за весь этот бой не раз навредил ему».
«Он – человек, и я только что почти убил его».
Предупреждение, чтобы они могли избежать неприятных ситуаций в будущем, если что-то выйдет из-под контроля.
Всё его тело горит изнутри, полыхает в адском пламени возмездия. Больно, но это ничего, не впервой. Кажется, ему уже даже привычно это. Зато на сердце легко. Он выполнил свой долг и теперь собирался встретиться с Сугуру. Там. Где-то там, по другую сторону.
Закрыв глаза, он теряет сознание, спиной падая на земли родного Эмпирея. Оказаться похороненным дома – не такая уж и плохая участь.
9. Ave | Возрадуйся
предыдущая глава | содержание | следующая глава
Для любящих своего дитя родителей нет ничего важнее его благополучия. Заботиться о своей маленькой копии, самоотверженно защищать от любой напасти и отдавать всего себя без остатка, чтобы малыш действительно ни в чём не нуждался, заложено на уровне инстинктов. Если нужно, родитель готов терпеть бесконечные неудобства, если благодаря этому ребёнок вырастет лучше и способнее его самого, а значит и никогда не столкнётся с теми трудностями, с которыми пришлось справляться его предкам. Таковы правила жизни в круговороте Сансары. И среди людей эти правила зовутся одним простым словом – любовь.
От любви идёт желание заботиться и защищать, от любви берут корни самоотверженность и безвозмездность, любовь даёт начало жизни и помогает эволюции совершенствовать биологические виды. Такое прекрасное явление. Очень удобное. Удобное для того, чтобы заковать в оковы судьбы и запереть в тюрьме иллюзорной свободы ничего не подозревающих созданий. А даже если и заподозрят, что с того?
С самого рождения быть заложником своего собственного существования – незавидная участь, от которой избавиться – недостижимая, эфемерная мечта. И несмотря на это люди, пытающиеся воплотить её в жизнь, существуют. Прикладывают титанические усилия, чтобы достичь недостижимого, путешествуют по лабиринтам разума, чтобы познать непознаваемое*, выходят за границы человеческих возможностей, чтобы коснуться неприкосновенного.
*Снова отсылка на Ницше (см. примечания к 4 главе).
Истина постоянно витает где-то рядом, но всё ещё течёт сквозь пальцы, оставаясь неизведанным знанием, непостижимым и недоступным для людского разума. Удастся ли человечеству когда-нибудь выйти из эпохи тьмы и познать вечное нетленное счастье, осознать смысл жизни и смерти, обуздать Сансару и приручить свободу? Удастся ли преодолеть страдания и боль, победить ненависть и утихомирить бушующий океан страстей в сердце? Удастся ли выбраться из оков человечности?
Тысячи вопросов, десятки тысяч стремлений, сотни тысяч попыток, а итог – всегда один. Безысходность. Подавляющая отчаянием и пониманием своего бессилия. Некоторым мечтам, видимо, так и не суждено сбыться.
Но какими бессмысленными не были бы любые потуги, какого-то успеха всё же удалось достичь. Пусть небольшой, микроскопический и неощутимый, но прогресс был, и он – первый шаг человечества на пути к обретению спасительной истины, воплощённый всего в одном ребёнке.
Это дитя вырастили в абсолютно тепличных, идеальных условиях. Без горя и радости, в идеально равновесном состоянии, спокойствии и умиротворении. Эмоциональные тревоги и переживания – мусор, ненужные контакты и общение – пустая трата времени, обучение – единственное достойное занятие. Быть окружённым сотнями гениальных людей, что ежеденно готовы делиться своими знаниями и отвечать на вопросы по поводу устройства мира, но не проявляют ни капли сопричастности к жизни ребёнка, поначалу ещё пытавшегося отыскать немного тепла и любви в этом мире – таково было её детство. Курсы, занятия, кружки́, секции, уроки, лекции, семинары, тренинги, сессии – можно заниматься чем угодно, если это касается саморазвития. В этих маленьких ручках были ключи к бесконечным возможностям, стекавшимся в голову бесчисленными потоками благодаря привитой тяге к знаниям, приобретённой из-за скуки и отсутствия возможности делать что-либо ещё.
Больше, больше, больше знаний, больше информации, больше навыков, больше пользы. И ни секунды потраченного впустую времени. Ни секунды потраченного на жизнь времени.
Вырастить почти идеального ребёнка, которому под силу решать сложнейшие задачи из любых разделов науки, оказалось так просто. Но всего одно пресловутое «почти» встало костью поперёк горла всех её воспитателей. «Почти» идеальный человек – не награда, а клеймо, выжженное оковами на сознании и душе, страшное преступление, достойное смертного приговора, несмываемая вина против всего человечества. Какое разочарование. Какая неблагодарность. Какая потеря.
Кендзяку не выбирала свою судьбу, она лишь неудачно родилась с ней и оказалась её пожизненным заложником. Не то чтобы она была недовольна. В конце концов, она лучше любого из ныне живущих – это неоспоримый факт. За советом к ней обращаются все те, кто когда-то взращивал её, она находит ответы на задачи, считающиеся нерешаемыми, её уважают и ей восхищаются. Для всего научного сообщества она – гений среди гениев. И только те, кто растил её, знают, что она – всего лишь неудавшийся эксперимент. Но знаете? Если успеха в этом деле вообще возможно достичь, ей это непременно удастся. То, с чем не справились её учителя, вполне может быть решено тем, кто превзошёл их всех вместе взятых. Такую цель перед собой поставила Кендзяку.
Но идти тем же путём – медленным взращиванием нового поколения – она не хотела, поскольку время – не бесконечный ресурс. Да и доказательство того, что возможности естественной эволюции ограничены, уже имелось, причём в её лице, а значит единственный выход – создать новый вид более совершенного человека искусственно. Безумство ли? Ещё какое! Это же буквальное насилие над всем человеческим родом, его устоявшимися моральными принципами и самой собой. Это ужаснейшее преступление, на которое способен пойти лишь человек, готовый заплатить любую цену ради достижения своей цели, даже если эта цена – отказ от человечности.
Если не она, то никто не сможет.
Начинать исследования с нуля всегда сложно, особенно если не знаешь, в какую сторону идти, чтобы достичь необходимого результата. Именно поэтому Кендзяку старалась захватить все разделы наук, чтобы иметь возможность как можно чётче видеть общую картину и замечать любые детали, связующие все составляющие понятия «человек». Собрать подробнейшую карту на несколько томов со всесторонним объяснением – самое простое из того, что ей предстояло сделать. Беспристрастно отыскать прорехи в организме и сознании – уже сложнее. Найти способ устранить эти прорехи – на грани невозможного.
Лучшие годы своей молодости она посвятила этому делу, а потом мир погрузился в хаос, и стало сложнее. Однако и среди тьмы нашёлся луч света – то, что считалось небылицами и не более чем выдумками религиозных фанатиков, оказалось правдой, открывшей ещё одну, ранее нетронутую нишу в исследованиях. Ангелы. Не шутка ли? Разве могут эти существа действительно существовать? Существовать и игнорировать законы мироздания, которым люди просто обязаны подчиняться. Не это ли тот ответ, который она искала?
Если бы не Рёмен со своей настойчивой просьбой о помощи, её желание изучить крылатых созданий осталось бы невыполненным, но ей повезло. Образец, едва пойманный и названный ей KN-1, оказался удивительным и интересным подопытным, однако его ДНК настолько сильно отличалась от привычной человеческой, что вставал вопрос, а возможно ли вообще биологическое скрещивание двух видов? Не попробуешь – не узнаешь. Цель поставлена, начало положено, решимость в достатке. Разобрать на составляющие, извлечь и изучить каждый внутренний орган, разложить на ткани и распять на лабораторном столе, раскидав по колбочкам почти всё, что можно.
Оно регенерировало. Медленно, но верно восстанавливало своё тело по кусочку, вызывая широкую улыбку на лице Кендзяку, не верящую в то, что материалов для экспериментов у неё безграничное количество. Так те детские сказки оказались правдой? Ангелы действительно бессмертны? А то, что они ни за что не навредят человеку, тоже правда? Всему ли из того, что сохранилось в фольклоре, можно верить?
Тревожное чувство щекотало у затылка, не позволяя желанию проверить все легенды выйти из-под контроля. Ангела ей доставили в изувеченном, полумёртвом состоянии, и в таком же он пребывал до этих самых пор, а дожидаться его полного восстановления только для выяснения пары спорных моментов – слишком большой риск. Умные люди не любят риск. Кендзяку тоже. На некоторые вопросы ответам не суждено найтись, но пока они не так важны, пусть и остаются неизведанными. Впрочем, вскоре они самостоятельно отыскали её, совершенно случайно и неожиданно.
Тогда она впервые познакомилась с Итадори Дзином. Случайно забрела не в ту комнату после того, как допоздна просидела за медкнижками Рёмена, пытаясь разобраться в том, что уже удалось выяснить другим врачам – ересь чистой воды, если честно, голова раскалывалась после всего этого – а Дзин просто стоял у окна. Смотрел на луну. Увлечённо что-то разглядывал в небе и даже не заметил незваной гостьи.
Когда она начала закрывать за собой дверь, он обернулся и улыбнулся ей, бросив мягкое и нерешительное «Привет», словно извиняясь за то, что посмел побеспокоить. Она не обязана была отвечать, но почему-то кивнула напоследок и снова собралась уходить, а Дзин с такой большой и отчаянной грустью посмотрел на неё, что ком в горле застрял. И она осталась. Зачем же? Она и сама не поняла. Просто он выглядел одиноко и чем-то напоминал её саму в детстве – в ту пору, когда она ещё искала человеческого тепла и надеялась найти понимание у своих воспитателей. Хотела любви.
На удивление, с Дзином оказалось даже интересно. Болтал он обо всём и ни о чём на свете, а она внимательно слушала, не замечая, как приближается пора рассвета. Следующим вечером Кендзяку снова его навестила. И на следующий. А потом ещё. Объяснения своим действиям она и сама не могла дать, предпочитая много не думать и оправдываясь тем, что её просто успокаивала его болтовня. Голос у Дзина был очень приятным, как и манера речи. Так, как он, не говорили ни бесчисленные учёнишки, размышляющие о физических парадоксах, ни молодые ассистенты в её лабораториях, глуповатые и чудаковатые. Абсолютно все люди немного, но раздражали её. А Дзин почему-то нет. Он был каким-то особенным. Не до скучного умный, не до смешного глупый, просто искренний и светлый, как единственный луч света, настойчиво пробивающийся сквозь промозглые тучи.
Именно он оказался тем, кто случайно преподнёс ей ответы на все вопросы. Просто начав рассказывать о своих снах. Дзин и сам не подозревал о том, что всё это было не обычным плодом его фантазии, а проекцией реальных событий, которых он никогда не видел из-за того, что его держали взаперти, но которые он чувствовал. А всему виной – то божественное благословение, оставленное напоследок Господом человечеству, что не смогло воплотиться в Рёмене, а потому перешло на его брата вместе со всеми знаниями об эмпирейских порядках. Знаниях, что нашли выход во снах Дзина и к которым Кендзяку совершенно случайно получила теперь доступ. Каждый такой рассказ она запоминала и, возвращаясь к себе, досконально записывала в одном из блокнотов слово в слово. Подчёркивала нужное и выискивала непонятные места, чтобы потом уточнить у Дзина, а он всегда с радостью отвечал на её вопросы, считая, что ей просто интересно.
Со временем Кендзяку поймала себя на том, что частенько перечитывала эти записи не ради работы, а бесцельно. Представляя, словно это Дзин пересказывает ей свои истории его успокаивающим голосом. Улыбаясь мягко, едва лишь уголками губ, со счастливым блеском в глазах и замиранием сердца, она забывалась на долгие часы в ожидании следующей возможности встретиться. Научная ценность записей резко стала неважной, а та информация, ради которых они были сделаны, оказалась такой незаметной, всё время ускользающей из её мыслей.
Исследования сошли на нет, её эксперименты прекратились, а отчёты для Рёмена о подвижках в поисках решения его проблемы перестали писаться. Когда-нибудь он заметил бы, что она контактирует с Дзином. Разозлился бы. Запретил бы их встречи. Но на его беду, это произошло достаточно поздно, чтобы случилось непоправимое – она признала, что влюбилась, и во время одного из последних случаев близости забеременела. Непреднамеренно.
Ребёнка она не хотела и не собиралась рожать, особенно при том, что почти с самого начала периода ей было невыносимо плохо. Огромное раздражение на всё и на всех, необоснованные принципы агрессии и меланхолия, которых раньше никогда не было. Вся жизнь превратилась в один единый день сурка, болью пульсируя в висках и тяжестью давя на всё тело. Любая деятельность давалась с трудом. Ничего делать не хотелось, ничего не делать было невыносимо. А от одного лишь взгляда на Рёмена хотелось блевать, выворачивая внутренности наизнанку и выплёвывая желудочную кислоту на его аккуратно выглаженный костюм. Будь он проклят.
Кендзяку злилась на него. Очень сильно и безрассудно. Но понимала, что это не то, что она должна испытывать, эмоции и чувства – оковы обычного люда, и её они не должны сковывать. Ведь они никогда её не сковывали. Что же изменилось?
Своё недовольство она проглотила и переварила, свою злость выкорчевала из сердца, а отчаяние выцедила из разума. Всё, что противоречило её привычной жизни, она изничтожила, пусть и с огромным трудом, а то, что она обрела благодаря Дзину, она убила в себе, предпочтя забыть. Потому что то, насколько плохо она себя чувствовала после расставания с ним, оказалось настолько отвратительным, что нельзя было не возненавидеть любую возможность испытать это когда-либо снова. Не хочешь последствий – избавься от причины.
С тех пор Кендзяку ни разу не попыталась даже навестить Дзина – не из-за запрета Рёмена, но из своих убеждений – а любое воспоминание о нём загнала настолько далёко в своё подсознание, что и не подумала бы о нём ни разу, если бы не мельтешащие перед глазами блокноты.
Ребёнка она всё же оставила. Дала ему жизнь из рассудительности и надежды на то, что дитя Дзина просто обязано быть особенным. Потому что его отец тоже таким был. Не по субъективной оценке сердца Кендзяку, ни в коем случае, а из-за того, что человеческому разуму просто не дано осознать.
Юджи же был очень громким. Несуразным. Непоседливым, но крепким. Ярко-ярко улыбающимся при виде неё, будто один взгляд на мать делал его самым счастливым на свете. Отцовские рыжие волосы пушились на макушке, а маленькие, пухленькие ручки тянулись к ней так же, как Дзин тянулся к её обществу в первую их встречу. Одно сплошное напоминание. Но она сильнее всех этих сантиментов – Юджи нужен ей только для того, чтобы проверить гипотезу относительно природы «необычности» Дзина.
Казалось, именно в этом и крылся ответ на все вопросы и конечный успех в деле всей её жизни – всего в одном ребёнке. Который пропал быстрее, чем она смогла реабилитироваться после родов и приступить к изучению своего собственного сына. Единственное, что ей удалось узнать, это то, что в тот день на камерах в больнице был замечен Итадори Васуке, который, как ей известно, часто с ссорами посещал Рёмена, но после пропажи Юджи прекратил и пропал со всех радаров.
Кендзяку готова была проклясть всю их безумную семейку, но притворилась, что верит Рёмену на слово, будто бы он совершенно не в курсе мотивов дяди и сразу же послал людей усиленно искать младенца по её просьбе. Она уверена, что он не посылал. Что он сам с радостью и избавился от маячащего перед глазами факта своего проёба в обмен на спокойствие и отсутствие в своей жизни нравоучений старика Васуке. Проклятая семейка, благословлённая одним лишь Дзином.
Миллионы проклятий рождались в её мыслях и норовили сорваться с языка, но ни одно так и не слетело. На лице каменным изваянием застыла улыбка, насмехающаяся над всем миром и тем самым говорящая: что бы ни случилось, она всё равно добьётся своего, вырвет победу из рук Фортуны, несмотря и вопреки. Даже если всё в этом мире будет против неё… Пускай. Она примет этот вызов и преодолеет любые трудности.
Своего сына она, к сожалению, так и не нашла даже спустя годы, хотя нанимала собственных детективов. До сих пор она даже не знала, как Юджи выглядит будучи повзрослевшим, но одного лишь взгляда хватило, чтобы узнать его по шелковистым волосам, забывшим про укладку, но принявшим опрятную причёску благодаря любовным порывам ветра, по блеску в глазах, притаившемуся на дне колодцев-радужек, по прямым и аккуратным бровям, доставшимся от бабушки, и точёному лицу от дедушки. С самой собой она ни одного сходства не видела или просто не хотела видеть, поэтому переводила всё на своих родителей, чьи фотографии внимательно рассматривала в детстве, но которых ни разу так и не смогла встретить. Было уже некого.
Ринуться в самое пекло сражения ради того, чтобы защитить своего ребёнка, получилось как-то само. Ни одной мысли, ни одного желания найти и осознать мотивацию своим действиям, только одно единственное «Не позволю!» и готовность хоть ногтями разорвать Рёмену лицо, лишь бы только спасти. Лишь бы только все её и надежды и мечты, воплощённые в этом дитя, не рассыпались прахом. Больше десяти лет было потрачено ею на то, чтобы найти способ создать более совершенного человека, но ни один результат её экспериментов не мог считаться полноценно успешным.
Юджи – последняя возможность, что у неё была. Последний шанс. Пусть и случайный, пришедший в её жизнь не по её воле, подобный подарку свыше, но такой ощутимый и близкий.
Ей больше не нужны экспериментальные доказательства того, что этот мальчик – особенный. Она это и так чувствует и видит. Прямо на её глазах он с необъятной решимостью рвётся в бой с заведомо более сильным врагом, без страха и сомнений, только для того, чтобы отвоевать для своих друзей право на жизнь. Какое глупое дитя. Но о мотивации не спорят, пусть, если хочет, главное – он превзошёл все человеческие лимиты и бьётся почти наравне, а то и тесня иногда Рёмена. Рёмена, которому требуется чужое ангельское ядро, чтобы пользоваться украденными силами, Рёмена, который годами ковался в огнях битв без правил, Рёмена, который ничего от жизни не ищет кроме хороших драк и утоления своего всеподавляющего голода.
У Юджи, на удивление, ничего из этого нет, только знание того, что он обязан выстоять. Что он обязан победить, потому что его врагу нельзя позволить того же. Глупое, такое глупое, но сильное дитя.
В его кулаках искрит огонь, в его руках – сила, воплощённая из веры, в его глазах – знание об этой силе, сам он – глаз бури нового времени, решивший, однако, утихомирить начавшийся руками Кендзяку шторм. Потому что мир, созданный ею для него, способного единолично возвыситься над всеми, ему не нужен. Потому что сила – не основное превосходство, а дополнение к личности, умеющей сострадать и понимать, а потому дозволенной карать.
Возможно, именно в этом и состоял главный секрет существования ангелов, живущих в мире, где не за что ненавидеть и так легко быть просто счастливым. И Кендзяку вовсе не так представляла себе совершенство. Так же как и не подозревала, что случайно родит спасителя и в какой-то степени повторит судьбу святой девы Марии, будучи величайшей грешницей. Не слишком ли иронично даже для проказы судьбы? Или это последняя шутка Бога затянулась дальновидно и для него предсказуемо?
Как бы то ни было, круговорот событий уже запущен и она не властна над тем, что произойдёт вскоре, а каков будет итог – решать не ей, но тем, кто намерен сражаться за свои желания дальше. Жить дальше. Её же конец предрешён – удар Рёмена, пришедшийся по рёбрам, оказался сильнее, чем способно вынести смертное человеческое тело. Но значения это уже не имеет – своей цели она добилась и может со спокойной душой отдаться на растерзание Сансаре, жалея только о том, что не сможет попрощаться с Дзином.
Что-то всё же осталось в её сердце, раз оно сейчас так болит сожалениями и тоской. Что-то, чего не должно быть у неё, от чего она избавилась, что она отрицала в себе, сколько могла. Некоторые вещи принимаешь в себе только в самом конце пути, когда время уже ушло и ничего не вернуть, и потому всё сокровенно спрятанное становится таким необходимым и желанным, таким слезливо манящим и благодатным, словно проклятым сокровищем на затерянном в открытом океане одиноком острове. Забрать не сможешь, но всё же ищешь. Потому что по-другому не можешь. Просто люди по-другому не могут. Такова их природа, таково их отчаяние и таков их выбор.
Однако Юджи жив, и это главное. С огромным облегчением на сердце Кендзяку смотрит на пустоту, где ранее стоял мужчина, и впервые в жизни благодарит судьбу за её подарок. Впервые в жизни она чувствует удовлетворение из-за того, что всё так удачно складывается, и с довольной улыбкой опирается на стену, чтобы приподняться и подойти к самому особенному дитя из созданных ею.
Итадори же обеспокоенно осматривает раны Чосо, что почти затянулись до состояния, позволяющего хотя бы нормально передвигаться, после чего бежит к Инумаки, уже с минуту блюющему кровью и корчащему такое страдальческое лицо, что, кажется, ещё чуть-чуть, и его душа просто улетучится. Сам юноша, несмотря на порезы на ладонях, выглядит самым целым среди всей компании налётчиков на штаб-квартиру Рёмена, поэтому первым делом помогает справиться с ранами друзьям и только после этого решает обеспокоиться вопросом того, что же произошло и что делать дальше.
Ответом служит зазвонивший телефон Инумаки и Оккоцу на том конце, что сразу же принимается ругать Итадори за то, что пропал, заставил их волноваться да ещё и пришёл в такое опасное место драться с тем, кто явно ему не по зубам. И чуть-чуть за то, что едва не разрушил их план, из-за чего парень стыдливо просит прощения и клянётся, что не хотел делать ничего плохого.
– Господин Оккоцу, я просто хотел спасти Фушигуро… Я не специально… – Ангел вздыхает и переводит взгляд с экранов с происходящим в Токио на те, что проецируют зрение ворон Мей Мей, притаившихся в небе опустевшего Эмпирея.
– Знаю. Я сейчас скажу Ую забрать вас с Инумаки, а потом, не волнуйся, мы все вместе вернёмся за Фушигуро и остальными. Сейчас некогда, – гудки сброса обрывают дальнейшие слова, но Итадори и так всё понимает. Понимает, что сейчас все силы ангелы направили на главную причину бед Японии, а про ставших первыми жертвами этой катастрофы решили ненадолго забыть. Но он не хочет забывать. Не собирается мириться с чужим решением и отсиживаться вместе со всеми в безопасном месте, ожидая, пока закончится эта война.
Извинившись перед Инумаки за то, что уходит, и попросив сильно не волноваться, Итадори перекидывает руку Чосо через своё плечо и помогает ему встать, чтобы вместе отправиться ниже по этажам. Самоназванный старший брат вряд ли позволил бы ему пойти в одиночку, да и вскоре тот уже должен достаточно восстановиться для того, чтобы вновь вступить в бой или прикрыть юношу от новых противников. В здании всё ещё достаточно охранников, в том числе и на первом этаже, под которым – вход в подземную лабораторию, где предположительно и прячут пропавших ангелов. Помощь Чосо действительно будет ему кстати.
Почти у самого лифта Итадори неожиданно кто-то окликает по имени, и он оборачивается, замечая еле-еле передвигающуюся женщину, прижимающую ладонь к растекающемуся алому пятну на боку. Она тяжело дышит и, видно, терпит сильную боль при каждом движении, но юноша её не знает, так откуда его имя известно ей?
– П-подожди. Возьми… – Тонкие брови страдальчески сходятся к переносице, она достаёт из кармана ключ-карту и протягивает ему, – минус пятый этаж. Тот, кого ты ищешь, должен быть там. – И оседает на пол у стены, едва пластмасса с чипом оказывается в пальцах сконфуженного Итадори.
Кто это и почему помогает? Откуда знает, как тут всё устроено? Плохой ли это человек или союзник, и нужно ли ей помочь? Но времени на вопросы нет, поэтому он лишь бросает формальное «Спасибо» и заходит в открывшиеся двери лифта вместе с Чосо, также недоумённо поглядывающим на незнакомку.
Какое-то время они едут вниз с десяток этажей, и только после этого тот неожиданно вскрикивает прямо на ухо юноше, наконец, вспомнив Кендзяку. Однако предпринимать что-либо поздно, да и старший не знал, как младший отреагирует на новость об их матери и на то, каким человеком она была. Меньше знает – крепче спит. Поэтому больше он не издаёт ни одного звука и не произносит ни единого слова. До первого этажа они едут в странной тишине, где один не решается спросить, а другой не хочет объяснять.
Да и что объяснять? Как объяснять? Его воспоминания – сплошные пятна, среди которых только иногда прослеживаются нечёткие образы, но в себе он уверен на все сто. Эта женщина – причина всего того, что происходит, она его создатель, и вероятно Итадори тоже родился только благодаря ей. Их братья, не пережившие прошлую битву с ангелами в Токио, также были выращены ею в пробирках, это неоспоримый факт. И сейчас это чудовище так близко, но одновременно далеко, умирает в одиночестве, отдав ключ ко всем своим трудам Юджи… Для чего?
Лично у Чосо не было причин ненавидеть Кендзяку, но он предпочёл бы никогда не рождаться, если бы это означало, что все те, кто пострадал для этого, окажутся невредимы. Он бы самолично хотел убить эту женщину, но её исход и без этого понятен, а он нужен брату. Поэтому он останется здесь, с ним, и убережёт от всех бед, от каких сможет. Юджи слишком молод. Его психика ко многому не готова.
Кабина лифта останавливает движение, дисплей издаёт звонкое «пилик», предупреждая о достижении цели и предстоящем открытии дверей, но ровно за мгновение до этого, по спине Чосо пробегает бешеный табун мурашек. Его чуткий нос, привыкший к этому запаху, просто не мог ошибиться. Руки сами тянутся к лицу Итадори и закрывают ему глаза, не позволяя увидеть то, что предстало бы перед ним на первом этаже самого охраняемого здания в стране – штаб-квартиры легенды Новой эры и главного министра современной Японии, самого Рёмена Сукуны.
Перебитое стекло, потрескавшиеся и осыпающиеся стены, в полнейшем хаосе разбросанные по всему залу переломанные тела охранников и телохранителей, смердящих кровавой вонью и более не похожих на нечто человеческое, скорее на олицетворение фразы «мать родная не узнает». Потому что узнавать не по чему. Единственное из признаков: то, что осталось от костюмов, запачканные бейджи, плавающие в алых лужах на полу, и раскиданные тут и там огнестрелы служебного назначения.
Итадори даже не рыпается и не сопротивляется, с опозданием, но почувствовав стойкий и крепкий кровавый запах. Только сглатывает и добровольно отворачивается к стенке лифта, уставившись на кнопки, пока Чосо выходит и осматривается в зале, дабы выяснить местоположение существа, устроившего подобную резню. Выяснить и желательно обойти, чтобы не столкнуться. Какое чудовище вообще решилось бы ворваться через главные ворота, охраняемые сотней вооружённых солдат снаружи и изнутри?
Только нечто, знающее о своём превосходстве или до невозможного безрассудное. Или оба варианта. А ещё очень жестокое, судя по состоянию его жертв, разорванных с таким остервенением, что и Чосо стало ужасно не по себе, просто проходя мимо мясных мешков, местами вывернутых наизнанку, местами выпотрошенных, местами изуродованных словно когтями дикого бешеного зверя, а местами – растерзанных до состояния пережёванного фарша.
Чосо даже представить себе не может, кого разозлил Рёмен, но уже был бы готов сочувствовать ему, если бы не два нюанса: во-первых, тот уже давно покинул стены своей штаб-квартиры, а во-вторых, Рёмен и сам подобен монстру, с которым лучше не иметь никаких дел. Кто одержит победу, когда этим двоим удастся столкнуться? Интерес щекочет затылок, но здравый рассудок кричит: лучше быть подальше от места схватки в тот момент. Ещё лучше и сейчас поскорее закончить бы здесь все дела и скрыться от греха подальше, сам он сражаться с этим чудовищем не собирается. С Рёменом готов был – по крайней мере, тот лишь убивает, но не издевается над своими противниками, с особым наслаждением и креативностью разделывая каждого из них.
К счастью, на всём этаже было тихо и ничего, кроме следов отлично проделанной по зачистке работы, не присутствовало. Что, на самом-то деле, невероятно удобно для Чосо и Итадори – самим не придётся тратить силы на битву. Вернувшись к лифту, старший об этом и рассказывает младшему, но не то чтобы кто-то из них особо радуется такой удаче. Это, как минимум, неправильно с точки зрения морали – наживаться на чужом горе. Юноша в последний раз тяжело вздыхает, мысленно желая всем сегодняшним жертвам найти покой на той стороне, после чего достаёт ключ-карту из кармана.
– Как нам это использовать? Лифт вниз не едет. Снаружи не было ещё каких-нибудь особых дверей? – Чосо качает головой, подтверждая то, о чём уже подозревал. Просто так найти вход в лабораторию вряд ли удастся, и он уже начинает подумывать осмотреть подземную парковку, с которой Кендзяку и выпускала все свои неудачные эксперименты, как дисплей лифта снова пиликает, после чего на нём загорается синий прямоугольник на ранее пустом месте. Прямоугольник ровно того же размера, что и ключ-карта в руках Итадори. – Это оно? Почему только сейчас? Ты что-то сделал?
– Нет. Возможно, это та женщина. Предлагаю больше не думать об этом и направить все силы на то, ради чего пришли. – Юноша недовольно, но кивает, не понимая причины, по которой другой не хочет говорить о той незнакомке, но уважает его желания. Потому молча подставляет пластмасску с чипом к нужному месту, после чего дисплей одобрительно звякает и на нём появляются новые сенсорные кнопки с числами от минус одного до минус десяти. Старший с секунду сомневается, но всё же нажимает на тот этаж, на который им ранее указала Кендзяку, молясь про себя, чтобы это не было какой-нибудь ловушкой. Двери лифта закрываются, и они направляются вниз.
Чосо правильно угадал. Прямо сейчас, наверху, Кендзяку действительно еле-еле, но смогла добраться до своего телефона, с небольшой задержкой дистанционно активировав систему скрытого перемещения. Боль от сломанных рёбер, возможно вдавившихся во внутренние органы, но, благо, не пробивших их насквозь, сильно замедляла любые её действия, отвлекая нейронные связи от их привычной работы, но ей удалось, и она надеялась, что не сильно опоздала, а Юджи не успел покинуть стены безопасного лифта. В противном случае, он столкнулся бы с большими проблемами, выйдя на первом этаже. Лишь бы её удача ещё немного подсобила, лишь бы ещё не закончилась…
Собственные мысли смешат – всё-таки люди слишком сильно надеются на благое провидение в особо тяжёлые жизненные ситуации, и она не исключение. Быть человеком – ужасная насмешка судьбы. Хорошо, что это не навсегда. Хорошо, что всё в этом мире не навсегда, и всему когда-нибудь придёт конец, ведь даже отсутствие верховного карателя в лице Бога не означало, что потопу не быть. Что Судный час не начнётся одним прекрасным днём, когда человечество переступит черту и самостоятельно подпишет смертный приговор себе и всему живому в земном мире. Конец неизбежен. Конец необходим для того, чтобы что-то начать сначала.
Закрыв глаза, Кендзяку с особым спокойствием и умиротворением на душе улыбается. Конечности расслабленно расстилаются по полу, спина прислоняется к стене, она прислушивается к своим ощущениям, выжидая тот момент, когда начнёт терять сознание от потери крови, чтобы в последний миг суметь почувствовать смерть. Чисто в научных интересах. Рассказать, конечно, никому не сможет, но интересно же ведь, не так ли? Чувственное восприятие после отключения зрения обостряется, запах собственной крови бьёт в нос, бок притуплённо болит, а в ушах раздаётся звонкое «Кап… Кап… Кап…» Что-то протекает? Во время драки задели трубы?
Постепенно запах крови становится сильнее, звон капель, разбивающихся о кафель, громче и будто бы приближается – сначала в коридоре, потом у самых дверей и после их страдальческого скрипа уже внутри зала. И более никаких других звуков. Только гнетущее предчувствие опасности, знакомо рождённое в подсознании, и раздающийся прямо перед ней судорожный звон капель. Улыбка на губах Кендзяку ломается, за чем следует тяжёлый вздох, она открывает глаза и снизу вверх смотрит на гостя, чей визит ожидала давно, но явно не сейчас.
На удивление, она не встречает ненависти в выражении лица напротив. С такой безучастностью мстить не приходят, и даже кровавые капли на щеках не добавляли устрашения. Только стекающая с пальцев кровь, капающая на кафель, подавляюще воздействовала на ум, заставляя представлять то, что какие-то жалкие минуты назад вытворяли эти руки. Расслабленные и безвольно свисающие сейчас, но разрывающие жертв на части совсем недавно. Хорошо, что Юджи уехал на лифте. Значит, точно не столкнулся с ним на лестничной площадке.
– Ты припозднился, – короткое, но слишком всеобъемлющее начало последнего в её жизни диалога. Это «уже слишком поздно» в значении, что она и без его помощи скоро умрёт. Это и «уже слишком поздно» в значении, что всего, чего хотела, она уже достигла, и останавливать её смысла нет.
– Вижу, – в этот раз вздыхает уже он. Вздыхает и проходит мимо, в направлении разбившегося окна, с горечью уставившись на следы прошедшей битвы. Ни одной души, кроме Кендзяку. Действительно, он слишком сильно опоздал. С несколько секунд Гето, словно в прострации, стоит со стеклянным взглядом, переживая внутреннее крушение внутри, но быстро берёт себя в руки и начинает думать. Размышлять об имеющихся подсказках и возможных действиях, что могли бы помочь разрешить ситуацию. А в ушах всё звенит назойливое «Обманщик».
Обманщик. Обманщик. Обманщик. Оно по кругу повторяется снова и снова, тревожно засев на подкорке. Не даёт думать ни о чём, кроме отчаянного голоса, надломленного и не способного произнести других слов. Потому что остальное слишком болезненно отдаётся в груди, выводя душу из равновесия, а ему сейчас не до новых слезливых приступов – Годжо скоро уходить сражаться с Рёменом, а он решил навестить перед этим Гето, чувствуя, что должен сказать что-то, словно напоследок. Но ничего, кроме одного единственного слова, так и не сумел.
Лжец. Гето такой лжец. Где его «остальное»? Где?!
Годжо очень сильно злился. На всё. На Сугуру, на свои обязанности, о которых нельзя просто забыть, на ситуацию в Японии, на всю свою жизнь и на то, что он не может просто быть рядом с тем, кого любит. На своё отчаяние, которое он слишком привык прятать за улыбкой, а потому не мог даже облегчить себе душу, выговорившись кому-нибудь. Всё, что он мог – бессильно ругаться в пустоту, даже не надеясь, что Гето услышит. Единственный утешительный приз – возможность украсть одно или два прикосновения губ, не способных ответить ему взаимностью. Вот такое «остальное» и ждало его, да? Обманщик.
Гето не должен был просыпаться, не должен был ничего слышать – не должен был и не мог физически. Если бы Годжо резко не пришла в голову мысль попробовать достучаться через своё Расширение территории. Последние оставшиеся перед уходом минуты он потратил именно на это, но Гето так и не отреагировал, после чего шестиглазому, не добившись успеха, пришлось уйти с одинокой мыслью: «А чего я ожидал?»
Но Гето услышал. Не смог сразу осознать слова, не сразу и негодование поднялось в его душе, заставив через силу проснуться, чтобы вмешаться в весь тот чёртов план, что он случайно подслушал в Бесконечной пустоте. Что там придумало ангельское сообщество? Отправить одного лишь Сатору ради сражения с не пойми кем? Придурки. Ситуация не была бы настолько плоха, если бы он самолично уже не встречался с тем человеком в тот последний раз, когда ещё имел контроль над собственным телом. Рёмен Сукуна… Гето тогда не узнал его, но картинка, переданная в его голову из головы Годжо, на все сто процентов совпадала. Это был тот самый знакомый Кендзяку, который смог разрушить его цепи, но не потому, что больше не являлся человеком, а потому, что обладал сверхчеловеческой силой.
Годжо в опасности. В большой опасности. Его нельзя отпускать, ему нельзя сражаться, нельзя нарушать табу, да просыпайся ты уже, ты обязан проснуться и остановить его! Чёртово тело не слушается, нервные импульсы просто не проходят, связь между душой и физической оболочкой разбита. Но… если Годжо старается и переступает через себя, оставаясь ответственным руководителем, разве не должен и он тогда, как настоящий друг, поддержать его и разделить это бремя? К чёрту всех остальных. К чёрту всех тех, кто, побоявшись, приговорил Гето к казни. К чёрту тех, кто заставил Годжо привести эту казнь в исполнение.
К чёрту все Эмпиреи, к чёрту Бога, к чёрту всё человечество, ради которого он раньше так старался!
До того, как они снова встретились спустя многие годы, Гето утопал в сомнениях между ненавистью ко всем людям и душевной потребностью делать то, ради чего его создали. Сейчас он хочет всего лишь одного – спасти то счастье, что мелькает в трёх парах голубых глазах при его виде. Всегда мелькало и всегда будет. Он верит Годжо, и поэтому поднимется. Во что бы ни стало. Убережёт и выполнит обещанное. Потому что он вовсе не обманщик.
Единственная проблема заключалась в том, что он не был в курсе всех деталей плана, придуманного ангелами, в том числе и место сражения Годжо и Рёмена осталось для него неизвестным. Может быть, если Бесконечная пустота чуть дольше была бы активна… Но нет, поэтому он надеялся, что успеет до того, как Рёмена перенесут из центра Токио в неизвестное место. Пусть столица и была почти опустошена, но небольшое количество людей всё же присутствовало, поэтому смена обстановки – разумное решение. Чтобы ненароком не зацепить никого.
Но Гето не успел вмешаться ещё в самом начале, не смог, как планировал, предотвратить столкновение Рёмена и Годжо. Несмотря на то, с каким остервенением старался и торопился разобраться со всеми, кто пытался помешать ему добраться до цели. Не повезло. Как же ему не везёт сегодня, да и вообще в последнее время: то противники используют нечестные способы, то собственные навыки подводят, то над его телом забирают контроль, заставляя охотиться на своих. То его душа прожаривается в Расширении территории Годжо до состояния пылающих красным жаром угольков. А потом снова в ней же его атакуют обвинениями – пусть и обоснованными – и приходится заставлять себя функционировать, игнорируя адскую боль подобную той, что чувствуешь от бесконечного сгорания заживо.
И ведь это именно то, что сейчас с ним и происходит. В самом буквальном смысле. Вот только упорства ему не занимать – какую бы сильную боль он не испытывал, он выдержит, если это необходимо для того, чтобы защитить всех дорогих его сердцу, поэтому…
Он стоит на самом верхнем этаже штаб-квартиры Рёмена, игнорируя манящий греховный запах умирающей Кендзяку, и пытается думать.
Какое достаточно безлюдное и обширное место могли выбрать для сражения, учитывая масштабы большинства сильнейших атак шестиглазого? Какой уголок Японии мог бы послужить минным полем для человека, совсем недавно получившего сверхчеловеческие силы? Загородные поля, заброшенные деревни, закрытые и запрещённые для посещения территории… Что угодно, на самом-то деле. Выбор настолько большой, что по-хорошему нужно осмотреть всю страну, если не больше, но столько времени у Гето, конечно же, нет. У него времени совсем нет.
Отчаянный шёпот на подкорке стихает. Боль во всём теле отходит на второй план, незаметно абстрагируется от сознательности. Сигналы начинают бешено носиться по нейронам, разгоняя мысли до невообразимых скоростей, и само время замедляется до возможности разглядеть любую пылинку, пролетающую перед глазами. Вся концентрация Гето уходит на мозговую активность и попытку предугадать чужие умозаключения, но у всего есть пределы и даже у его упорства. Однако, стоя посреди хаоса, оставленного прошлыми налётчиками, он отказывается мириться со своим бессилием и непредотвратимостью будущего – если одним лишь упорством проблему не решить, то остаётся лишь использовать то, что всегда было припасено на крайний случай.
Последние предохранители в самых глубинах его души лопаются. Ровно половина. Половина всех тех грехов, что он успел поглотить и переварить в прошлом, до своей казни, получают разрешение выйти на свободу, когтями разрывая ткань мироздания, открывая врата наружу и снося уцелевшие стёкла, пробивая стены, срываясь в пропасть с самого верхнего этажа, падая наземь, бешено ворочаясь и поднимаясь, наступая друг на друга. Все они жаждут лишь одного – плоти таких же грешников, какими и они были при жизни. Цепи натягиваются, ошейники душат их всех, они рвутся и рвутся, зная, что численное преимущество на их стороне, но Гето держит. Звенья скользят по душе, пытаясь вырваться, разгоречают, но что значит эта боль по сравнению с тем, что он уже испытал?
Так много за раз он никогда не отпускал, но сейчас другого выхода у него нет. Любыми способами. Он должен это сделать любыми способами. Сделать невозможное.
Всем этим монстрам он отдаёт лишь один приказ: обойти, облететь или обползти всю территорию Японии и отыскать Сатору, где бы он ни был. Большая часть слушается сразу же, каких-то приходится припугнуть, затянув оковы, некоторые, самые буйные, сопротивляются долго и с особой старательностью, всё пытаются ослушаться и наброситься на источник грешного зловония за спиной мужчины. А он не позволяет, прогоняет, в конечном итоге снова оставаясь наедине с Кендзяку, притихшей после того, как стала свидетелем нашествия тысяч тварей с человеческими лицами. Не из-за страха. А интереса.
Наблюдать за последними остатками человеческих желаний, воплощённых в совершённых при жизни грехах, так удивительно, не правда ли? Да и мешать не хочется. Она подождёт своей очереди, торопиться ей некуда.
Гето же достаёт из кармана сигареты, какое-то время ищет зажигалку и закуривает. Ему уже давно хотелось курить, но случая не подворачивалось, сейчас же – пока подручные не выполнят поручение – у него есть определённый запас свободных минут. Помимо этого он надеялся, что никотиновый запах перебьёт вонищу от Кендзяку, и его больше не будет тянуть к ней так же, как всех тех безмозглых чудищ. За первой сигаретой следует вторая, потом третья, от его питомцев новостей до сих пор не слышно. Гето ещё раз проверяет, надёжен ли контроль над всеми ними, и, получая удовлетворительный ответ, недовольно хмурится. Долго. Даже чересчур.
– Тебе до меня совсем нет дела? Что изменилось с прошлого раза? – Когда четвёртый окурок падает наземь, позади слышится слабый, но уверенный, всё ещё полный жизни голос. Мужчина замирает всего на мгновение, после чего достаёт очередную сигарету, стараясь дышать только табаком.
– Ты и так умрёшь. И мне сейчас не до тебя, – может быть, он хотел бы заставить её расплатиться за всё содеянное, но та злость, что была в нём ранее, как-то поугасла, потускнев на фоне пережитого. Не хочет он больше распыляться на всё и всех. Устал. Устал от своей эмпирейской работы, записанной в саму суть и требующей следовать своему долгу, устал от невозможности выполнять его из-за изгнания, устал от разрывающих душу сомнений, устал от ненависти и обиды, от переживаний, устал разочаровывать себя.
– Так значит, ты выбрал забыть о своём призвании? – Слова, произнесённые осторожно и немного разочарованно, неожиданно сбивают с толка. Пару секунд сигарета брошенно тлеет между пальцами, после чего оказывается отправлена на пол к остальным недокуренной. Гето поворачивается к Кендзяку и впервые за вечер обращает внимание именно на неё, неверяще пытаясь разглядеть в её лице ответ на свои подозрения. Она же улыбается, а в нём будто бы что-то рушится внутри. – Я привыкла быстро учиться.
– …Как знал, что не стоило срываться и открывать свою территорию, – говорит это больше самому себе, обещая отныне не предпринимать безрассудно ничего подобного. Его личное мнение – лучше умереть, чем открывать кому-либо свою душу. Ни врагам, ни друзьям. В его душе нет ничего красивого, на такое и самому неприятно смотреть, что уж говорить о посторонних. Гето до сих пор не понимал, как Годжо так легко смог открыться ему, да ещё и потом упрашивал сделать то же самое в ответ. Дурак, совсем никакого стыда не имеет.
– Зря ты так. От отрицания самого себя лучше не станет, – Кендзяку не знает, почему говорит это. Похоже на какие-то подбадривающие речи, не странно ли? Не то чтобы ей было дело до переживаний, поедающих Гето изнутри – подумаешь, случайно за несколько секунд узнала буквально всё, что гложет другого, ну и что с того? Эти знания ей никак не пригодились и не пригодятся, ей не за чем распинаться, но… – тебе не за что ненавидеть свою территорию, Гето. Ты сам её не понимаешь, как не понимаешь и смысла своей работы.
– Не твоё дело. – Ожидаемо, он недовольно хмурится и скрипит зубами. Кому вообще понравится ковыряние случайного человека в собственной душе? – Пытаешься заставить меня раньше времени закончить твои страдания? Не дождёшься. Помирай медленно и мучительно.
Кендзяку закатывает глаза и тяжело вздыхает, мысленно сравнивая его с ребёнком. И вот этому ангелу несколько тысяч лет? Как можно умудриться за столько времени не разобраться в себе?
– Лично я от тебя ничего не жду. Считай моим прощальным подарком за то, что развеселил немного в первые две наши встречи. – Жизнь действительно скучна, когда знаешь почти всё обо всём, а заниматься бездельничеством с детства отучили. Единственное её развлечение в последние годы – попытка решить невыполнимую задачу, но даже ей уже найден ответ. – Твоя территория – не оковы для человеческих душ, а укрытие от всевидящего ока Сансары. Просто, наверное, нужно быть человеком, чтобы почувствовать разницу. И прекращай уже притворяться, что ненавидишь людей от и до, не путай с разочарованием и обидой.
Пара секунд неловкого молчания сильно затягивается, Гето никак не реагирует, застыв, словно с проглоченным языком, поэтому Кендзяку решает продолжить:
– Я может и злодей в этой истории, но не лицемер. Всё, что я делала, я делала осознавая жестокость своих поступков, но люди ставят эксперименты на крысах, так почему нельзя на людях? – Голос дрожит в попытке смеяться через боль. – Я не понимаю этой морали. Морали, для которой люди считаются выше остальных, хотя сами – те же куски мяса. Поэтому я не сожалею о том, что делала. Люди по своей натуре убийцы. Мы только и умеем, что разрушать, хотим того или нет. Даже наша пища – другие живые существа, без этого никак не обойтись. Это моя исповедь, Гето Сугуру, исповедь, которая отрицает раскаяние и сожаление. Надеюсь, там я застряну надолго, отмывая свои грехи, и не скоро вернусь в этот мир грешить вновь. В одном ты, и правда, оказался прав: в том, чтобы спасать людей, смысла нет. Как человек тебе говорю. Не забывай эту мысль.
Закончив свой монолог, она устало выдыхает, потратив на слова намного больше сил, чем рассчитывала, и довольно прикрывает глаза. Больше ей ничего не нужно, поэтому можно спокойно дожидаться своего конца. Прислушается ли Гето к ней или нет, уже не её забота – всё, чем можно было, она помогла.
– …укрытие от Сансары? Это шутка такая что ли? – Кендзяку морщится, но ничего не отвечает. Объяснять она не собирается, раскладывать всё по полочкам – тоже, если умный мальчик – сам поймёт. Она не лгала и не шутила – свобода, которую она тогда почувствовала всего на несколько секунд, была реальна и осязаема настолько, насколько никогда раньше не бывала. Умереть от рук Гето – сама по себе удача, а умереть в его территории – спасение, о котором даже мечтать не стоит.
Его предназначение – спасать даже самые пропащие души, а он даже не подозревал об этой возможности. Впрочем, это ведь и хорошо? Незачем спасать тех, кто окончательно пропал. Ни Кендзяку, ни таких, как она.
Снова отвернувшись и уставившись на ночное небо через пробитые окна, он больше ничего не спрашивает. Размышляет над услышанным, совершенно не желая верить в правоту слов Кендзяку, но ни одного аргумента против найти не может. Как было бы хорошо, получи он прямо сейчас ответ от одной из своих тварей, уйдя и больше не думая ни о чём бессмысленном, но ментальная связь стабильно молчит, а внутри него рождается какое-то новое чувство лёгкости и спокойствия.
– Знаешь, обычно только после просветления люди начинают осознавать равноценность всех жизней, но совсем не в том контексте, что и ты. Если бы не посвятила свою жизнь столь «великой» и аморальной цели, может, ты смогла бы вознестись, – аккуратно подобранные слова никакого ответа не получают, и либо Кендзяку всё равно на его признание в ней наличия чего-то стоящего прощения, либо она не понимает чужих намёков. Хотя, должна бы, учитывая, что почти вся его душа теперь для неё как на ладони. – Я мог бы… провести тебя в следующую инкарнацию.
– Теперь твоя очередь разбрасываться словами, что звучат, как шутка? Мне это не нужно. И тебе это не нужно. Люди не достойны спасения, помнишь?
– Если бы не твой «подарок», так бы всё и было. Старые привычки не искоренить, знаешь ли, даже если отрицать их наличие столетиями. – Не то чтобы Гето готов прямо сейчас пересмотреть своё отношение к людям, не то чтобы хочет сразу же вернуться в лоно прошлой работы. Но мысль о том, что он не был не прав, когда начинал всё то, была подобна глотку свежей прохладной воды в самый жаркий и испепеляющий день.
Он не был не прав, он не был не прав, он не был не прав…
– Тебе правда хочется спасти кого-то вроде меня? – Кендзяку открыто насмехается, даже не стараясь притворяться, что не считает его проявление последнего милосердия глупым поступком. Глупым и безрассудным. Даже если он заберёт все её грехи и позволит душе переродиться в обход Сансаре, она, вероятно, сразу же примется за старое и, не дав миру исцелиться, снова примется разрушать. В чём смысл? В чём польза от этого решения? Треклятая ангельская любовь к людям, туманящая здравый рассудок.
– Не хочу. Люди и правда неисправимые убийцы, – на ночном небе цветками распускаются мерцающие созвездия, усеивают своим светом весь небосвод, вторя сиянию полной луны. Гето наблюдает за этой картиной и делает глубокий, но спокойный вдох, чувствуя, как что-то внутри него будто бы раскладывается по своим местам, упорядочивается и ликует, наконец, дарованным правом на существование, – но это не значит, что они не имеют права начать всё с чистого листа. Если то, что ты сказала мне – правда, тогда моё предложение не может быть неправильным решением. Так ты примешь его?
Переведя взгляд со звёздного неба, он снова поворачивается к Кендзяку и делает несколько шагов в её сторону, опускаясь на одно колено и теперь смотря ей в глаза на том же уровне. Запах греха отчётливо ощущается с такого расстояния, но почему-то больше не манит, лишь едва щекочет рецепторы, отпечатываясь каждым оттенком и отчётливо рассказывая обо всём, что когда-либо было совершено ею: каждое мелкое прегрешение и крупное преступление расстилаются перед глазами, открыто рассказывают о себе и истории своей хозяйки. И самым большим грехом Кендзяку являлась отнюдь не жестокость по отношению к бесчисленному количеству людей, теперь он это чувствует и понимает. Знает о том, что она никогда не расскажет самостоятельно. Теперь они квиты.
– Делай, что хочешь, – Кендзяку смеётся, удивлённая тем фактом, что ей предоставляют выбор. Смеётся искренне и не верит, что даже в эту их третью встречу у Гето ещё осталось, чем позабавить её. Какой же всё-таки он интересный человек – то есть ангел – и как же жаль, что друзьями им не стать. Как же жаль, что она не сможет остаться здесь чуть подольше. Но об этом лучше не думать, сожаления ей ни к чему.
К запаху различимо примешивается новый оттенок, и Гето считает его конечным её ответом. Поэтому ненадолго опускает взгляд в пол и делает глубокий вдох, пытаясь самому морально подготовиться к тому, чего не делал уже несколько долгих столетий. Давая время и ей справиться с накатывающей дрожью, от которой невозможно избавиться – люди всегда подсознательно чувствуют страх в его присутствии, кто-то больше, кто-то меньше. Но Кендзяку знает обо всём из его Расширения территории. Ей легче смириться и справиться с предстоящим испытанием.
Однако в её глазах уже начинает темнеть, а боль в боку ощущается всё приглушённее – кажется, её время уже подходит к концу. Гето это тоже видит по немного расфокусированному взгляду, что пытается спрятаться за закрытыми веками, чтобы не показывать слабость хозяйки, поэтому протягивает руку и едва ощутимо касается плеча, прощупывая душу, уже начинающую медленно ускользать из своей оболочки. Он удерживает её, крепко накрепко стабилизируя в теле, пальцами сжимая, не позволяя сбежать раньше времени. Кендзяку делает последний спокойный вдох. Теперь она не сможет умереть, пока он не отпустит её.
Короткий кивок. Она готова. Гето наклоняется ближе, заставляя её сердце начать клокотать сильнее и быстрее, в ушах белым шумом шуршит участившийся кровоток, его дыхание уже чувствуется открытой кожей на шее, и дрожь в теле снова возвращается, но подавляется ею почти мгновенно. Резко становится слишком тихо. Словно весь мир вокруг решил остановиться и понаблюдать за ликованием жизни над непреложными правилами Сансары, которые можно обойти всего лишь одним способом.
Прикосновение к шее, невольный взвизг на короткий миг, прерванный сжавшими её и насильно наклонившими голову вбок пальцами, клыки весьма ощутимо касаются кожи недалеко от артерий и резко сжимаются, оставляя после себя холодеющее чувство пустоты, резко перерастающее в горячую, острую боль.
Вскрытое на живую горло разрывает от желания кричать, оно вспыхивает нервными импульсами, отдающимися больше не в нейронах мозга, а в душе, от которой вместе с плотью отрываются грехи. Ни одного звука издать у неё так и не выходит. Она просто не может, больше никогда не сможет, потому что глотка отсутствует, потому что и от трахеи больше ничего не осталось, потому что возможность шуметь и кричать впредь ей больше недоступна.
Он специально и намеренно всегда начинает именно с этого места. Немного эгоистично, но кто захочет глохнуть из-за истошных криков того, кому вроде как пытаешься помочь? Не очень, конечно, приятным способом, но всё же. Единственный минус – из-за близкого расположение сонной артерии его нижняя половина лица сразу же оказывается залита кровью, и эта мокрота на коже не то чтобы очень приятная, но и в сравнение не идёт со вкусом того, что сейчас покоится у него во рту.
Алый кусок плоти между зубами воняет, ужасно воняет скованным в нём грехом и отдаёт в ноздри, из-за чего в животе предвкушающе урчит – тело-то всё помнит. И даже если для этого он и был когда-то создан, даже если это всё естественно для него, но самосознание всё равно немного брыкается и протестует, говоря, что Гето мерзкий. Но сейчас уже поздно отступать. Он твёрдо решил, что сделает это для неё. Для Кендзяку.
Сжав челюсти, он языком проталкивает кусок плоти в глотку и прямо слышит, как чернеющий шлейф грехопадения кричит внутри, пытается сбежать, спастись, но безвозвратно и беспомощно поглощается, почти мгновенно переваривается в желудке, распадается на атомы. И Кендзяку, болезненно морщась, смотрит на него, потрескивая дрожащими зубами друг о друга. Её рот наполнен вытекающей из неё же кровью, она трясётся, пытаясь пережить боль, привыкнуть к ней, а в её зрачках отражается чистейший ужас. Она понимает – знает – что это только начало. Что дальше будет только хуже и больнее.
Клыки снова тянутся к ней. Осторожно касаются кожи рядом с первой раной и мгновенно врезаются в плоть, случайно задевая уже пострадавший и кровоточащий участок. Больно, больно, как же это, чёрт возьми, больно! Она жмурится, сжимается вся, по инерции пытается вскрикнуть, но вместо собственного голоса слышит лишь булькающие хрипы. В её зрачках, отражаясь, Гето проглатывает новый кусок её плоти, и она, кажется, даже видит это эфемерное чёрное марево, исчезающее между его клыками. Это зрелище завораживает. Немного отвлекает от боли и жара, расползающегося по всему телу, но это не помогает так, как хотелось бы.
Её шеи снова, в третий раз, касаются острые зубы. Из-за кровавой влаги они случайно скользят и врезаются в мясо не резко и быстро, а под углом и потому медленнее и растягивая страдания, по одному разрывая слои тканей, каждый раз отдаваясь болезненными вспышками в измождённой душе, неспособной выдержать эту муку. Как бы ей не хотелось стойко выстоять это испытание, Кендзяку просто не может.
Чем больше откусывает от неё Гето, тем ужаснее её трясёт, лихорадит, она начинает рыдать как никогда раньше не рыдала, стучать зубами и безмолвно лепетать мольбы о пощаде, а вскрытая шея – продолжать извергать алые моря крови. Ей так хочется потерять сознание от боли, хочется перестать чувствовать, хочется умереть, очень хочется!
И всё равно на искупление, всё равно на то, что огонь в котле Сансары ещё более болезненный, всё равно на то, что потом будет только хуже, если остановиться сейчас. Потом – это проблемы будущего, а она уже сейчас не справляется, какое ей дело до того, что будет дальше?!
Пожалуйста, отпустите её, отпустите её, отпустите её. Ей слишком больно, и не телу, а душе, что обжигается каждый раз, когда Гето откусывает от неё грехи, ей так больно, словно от погружения в плазму адского огня, так больно, что хочется распасться на мельчайшие частицы, оказаться развеянной в космосе, но свободной от этой жестокой участи – гореть за содеянное. Хочется безвозвратно разрушить собственную душу, хочется больше никогда не испытывать чего-то подобного, хочется выйти из круговорота Сансары и больше никогда в него не возвращаться, не рождаться, не грешить, не умирать, не страдать.
Ни за что. Больше никогда и ни за что она не сделает ничего плохого, никому не станет вредить, ни над кем не будет измываться, только – пожалуйста! – отпустите её, избавьте её от этой боли, от этого огня, от этого ада и…!
Бесполезно. Гето не останавливается, продолжая поедать её плоть и грехи, как бы умоляюще она не смотрела, как бы много не плакала, как бы сильно не сожалела о своей недавней решимости принять его предложение. Она просто обречена пройти через это, даже если больше не хочет. Никто не захочет. Совершенно никто.
Она только и может сейчас, что отчаянно схватиться обессиленными руками за его плечи и попытаться оттолкнуть, впиться протестующе в него ногтями, что тут же сломаются по центру ногтевых пластин, вскрывая мягкую кожицу, не привыкшую к нахождению на открытом воздухе и тут же начинающую кровоточить. Это нисколько её не спасает, не останавливает пытку, не прекращает её бесчеловечную казнь.
Беспомощные слёзы начинают течь по щекам ещё обильнее, а лёгкие из-за лишних телодвижений окончательно заливаются кровью доверху. Жидкость начинает давить на стенки мягкого органа изнутри и разрывать его внутренним давлением, из-за нехватки кислорода Кендзяку пытается истерически дышать, но только расширяет раны и рытвины в лёгких. В глазах темнеет. Она надеется потерять сознание. Гето хватается за её душу крепче, не позволяя отключиться, и она, больше не в силах страдать, начинает биться в безудержных конвульсиях – лишь бы оттолкнуть. Пожалуйста. Она умоляет, хватит…
Гето лишь тяжело вздыхает. Отстраняется ненадолго и смотрит на неё, чувствуя огромную тяжесть на сердце, ждёт, когда она возьмёт себя в руки. Он даже говорит что-то успокаивающее, но она словно не слышит или не понимает больше человеческой речи, становится не более, чем тупо болеющим едва живым организмом на грани глухой к её горю смерти. Это нормально, так обычно и бывает, он привык и знает, что делать. Продолжать, как бы жестоко это ни звучало.
Но руки, эти бестолковые руки мешают ему. По-хорошему нужно заняться сначала ими, а потом уже продолжать с остальными телом, поэтому он хватается за них, фиксирует в воздухе и торопливо раскрывает рот пошире, чтобы откусить за раз как можно больше, наскоро глотает, игнорируя то, что глотка болезненно саднит – слишком большой кусок, слишком! – и так несколько раз, пока на её руках не остаётся ни одного участка нетронутой кожи, пока не приходится проглотить даже пальцы, преднамеренно вырвав залаченные ногтевые пластины – не проглатывать же эту химозную дрянь? – пока им не оказываются подъедены даже суставы, потому что как-то слишком глубоко в этих местах въелся тошнотворный запах. Запястья особенно громко хрустят, разнося по всему помещению новость: он добрался до костей.
Подъесть и их в паре мест, и всё – ни капли греха не остаётся в руках, что, однако, каким-то образом продолжают сопротивляться, слабо пытаясь отталкивать. И это снова мешает. Очень мешает. Гето нужно отпустить их и продолжить, но тогда Кендязку точно полезет беспалыми конечностям ему в лицо – глазницы, уши, нос или другие уязвимые места – а ему это не нужно. Скрепя сердце, он хватается за её плечи, сгибает и просто выламывает кости, разрывая мышцы под хлюпающие хрипы боли и протеста, после чего откидывает ненужные конечности в сторону. Бормочет «Прости». Клянётся «Так нужно».
Конечно, вряд ли она, даже если бы разобрала эти слова своим уже чересчур воспалённым от боли мозгом, смогла бы понять и простить его. Наверное, он говорит их больше для себя, чтобы собственное сердце так сильно не обливалось кровью. Он знает, как ей больно и что она чувствует. Он ничем больше не может помочь – только если закончит её страдания как можно быстрее. И он принимается снова есть её.
Давится, игнорируя неприятный железный привкус, игнорируя мысль о том, что сырое мясо совсем, вообще-то, не вкусное – но ведь не жарить же её заживо! – игнорируя начинающий болеть живот из-за того, что попадающие внутрь него грехи не успевают перевариваться и распадаться. Хорошо хоть, что он точно чувствует, насколько глубоко вросла вонь в определённые участки тела, и всегда откусывает ровно столько, сколько нужно, не больше и не меньше, при этом не останавливаясь, быстро и спешно, не давая ни себе, ни Кендзяку продыху, потому что смысла в нём нет. Растягивать её страдания смысла нет.
В его сердце так много сочувствия к ней, что даже странно. Она же совершила столько всего отвратительного! А он всё равно жалеет её. Всё-таки это правда – по-другому он просто не может. Ангел же.
Вскоре он заканчивает и с остальными участками поражённой гнилью плоти, из-за чего Кендзяку становится непохожим на естество жизни созданием, искусанным и кровоточащим со всех сторон и спазмически дёргающимся при любом прикосновении к изодранным участкам кожи. Она всё так же ещё жива, потому что Гето держится за её душу, она всё так же чувствует всё и ощущает, она всё так же горит и пытается кричать, но только сухо хрипит – вся кровь давно кончилась, истекла из её тела, истощилась. В её глазах нет больше слёз, потому что они высохли, покрылись трещинами и начали крошиться, извергая густоватую яблочную жижицу, будто тая. В ней самой не осталось ни сил, ни желания сопротивляться – её жизнь оказалась полностью проглочена.
А Гето даже не подавился ни разу. И он рад, что это, наконец, закончилось для неё.
Все совершённые ей грехи теперь отпущены и прощены высшим порядком, её судьба вырвана из следующего цикла Сансары, и ей подарена возможность начать заново хоть прямо сейчас – нашлось бы новорождённое тело, в котором можно воплотиться. Она хорошо перетерпела своё распятие, выдержала кару и воздаяние за содеянное, пережила возмездие за все погубленные ею души и их боль, что она обязана была испытать на себе для того, чтобы освободиться.
Душа болит равноценно вросшим в неё грехам, не больше и не меньше – это хорошо известный Гето факт. Поэтому всё справедливо и всё правильно. Он не сожалеет о том, что провёл её через всё это.
Рвать и кусать без сожалений, не колебаясь – его обязанность как палача, а если он усомнится хоть на мгновение, то превратит казнь в пытку временем. У него не было такого права. Поэтому он не думал много, откусывал и глотал, уже рефлекторно повторяя привычные действия выверенной техникой, пытаясь не обращать внимания на запах, отдающий блевотной, гниющей вонью, засевшей в ноздрях. Возможно, он просто привык к этому ещё тогда, до своей собственной казни. Удивительно, что даже к чему-то подобному, отвратительному и извращённому можно привыкнуть.
Если бы кто-то спросил, чего он больше всего желает, он бы не раздумывая ответил – перестать чувствовать вкус. Так было бы проще, так не нужно было бы осознавать, что он ест. Людей. Он ест людей. Живых, с чувствами и эмоциями – это правда ужасно.
Но, что ещё хуже – грехи. К кровавому вкусу ещё можно приспособиться, но вот к греховному – нет, он убивал рецепторы в самой душе, медленно растлевал сознание, опухолью разрастался на жизненных принципах и шептал ужасные вещи, делясь причинами отвратительнейших поступков, совершённых хозяевами. Пытаясь склонить палача на свою сторону и выпросить прощения, но вместо этого очерняя его, Гето, моральные принципы.
Всё же он был единственным из ангелов, понимающим человеческую жестокость. Поглощающим её с их плотью и кровью.
Но понимать и одобрять – вещи разные, и одно из другого не вытекает, а Гето – всё ещё оплот ангельского общества и связующее два мира звено. Изгнанник в обоих, и для обоих – спаситель по тем или иным причинам, и он обязан выполнять свой долг. Пусть никогда и не желал его. Как думаете, каково это? Поглощать всё греховное, что есть в людях, переваривать и навсегда превращать в своих пожизненных спутников, что во веки веков будут скрестись в душе и пытаться выбраться. Терпеть отвратительный вкус и есть, есть и есть. Издеваться над собой, не понимать, почему именно он должен испытывать всё это и ради спасения человеческих душ страдать вместе с медленно разлагающимися на языке грешниками. В чём лично он провинился? За что эта нелёгкая судьба досталось именно ему?
Он не знал, и даже Бог ему не мог ответить, а самостоятельно догадаться всё не получалось. Но теперь он знает. И искренне благодарен за это Кендзяку.
Её жизнь и её история, её принципы и мотивация, её желания и возможности – всё воплотилось в запахе, передалось ему через горький вкус, врезалось в мысли и осталось там стойким ощущением схожести двух одиноких судеб, в каждой из которой было по одной лишь яркой путеводной звезде. И нет ничего плохого в том, чтобы захотеть пойти за этим светом и, несмотря ни на что, преодолеть все трудности и выстоять сильнейший шторм. Есть ли силы на то или нет – не важно. Вот только способы у каждого свои.
В конце концов, то, что осталось от Кендзяку, мало походит на человека, но в каком-то ироничном смысле может быть названо, как она и хотела, «идеальным человеком». Абсолютно лишённое грехов существо. Существо, с отсутствующими верхними слоями тканей по всему телу, где-то глубже, где-то только на поверхности. Грехи – вещь непостоянная, они врезаются в душу иногда сильнее, иногда едва касаются, задевают участки, соответствующие то рукам, то ногам, то туловищу, иногда селятся у внутренних органов, иногда на затылке или даже внутри головного мозга. Задача Гето – найти и ликвидировать всё, для этого ему и дано такое чуткое обоняние.
Перевариваясь же, грехи неизменно обретают нечеловеческие очертания, олицетворяющие совершённые проступки, и только те места, что были свободны от скверны, имеют право на людской внешний вид. Чаще всего среди тварей Гето встречаются те, что имеют, как минимум, нормальное лицо и ещё пару частей тела. А у Кендзяку ничего от человека, вероятно, не останется.
Признаться, до неё он не встречал людей с таким обилием грехов на душе, покрывающих всё тело и не только. Всё то, что он не любил поедать больше всего, воплотилось в ней, и удалось даже открыть новые участки в организме, пополнившие список «отвратительного». Может ли вообще кому-то понравиться выколупывать склизкую серую жижицу из аккуратно пробитой черепной коробки, усердно пытаясь не задеть чистые кусочки, чтобы ненароком не съесть лишней гадости? Пожалуй, мозги чересчур превозносящих свои знания людей – самое ужасное блюдо. Надо же кому-то свою любознательность доводить до греховной крайности…
Остаётся только надеяться, что в следующей жизни Кендзяку сдержит обещание и не будет никому вредить. Может, сможет даже вознестись душой и окончательно и навсегда покинуть пределы Сансары. Гето был бы очень рад. А сейчас он отпускает её душу. Теперь может.
Игра ли это его воображения или нет, но в последний миг её единения физической оболочки с духовной ему кажется, что на её лице мелькает едва заметная улыбка – уголки губ самую малость, но дрожат, изворачиваясь дугами-полумесяцами. Возможно ли это с надкусанными вдоль и поперёк лицевыми мышцами? Навечно останется загадкой. Она уже не ответит, да и ему нет нужды спрашивать. Её грехи теперь навечно с ним.
По стенам крадутся полуночные тени, звёздное небо и луна за разбитыми окнами прячутся за густыми тучами. Ветер сквозняком обдувает брошенное и истекающее кровью истерзанное тело, охлаждает до температуры глубокой ночи. Среди могильной тиши, ставшей невольной свидетельницей произошедших за этот вечер событий, скорбно и оглушающе раздаётся гром, предвещая неутешительное будущее. Ливень обрушивается на Токио, смывает следы любого зверства, произошедшего за последнее время, а оглушённый собственными мыслями Гето приходит в себя только на третий или четвёртый грохот, разлетающийся в вышине, переводит взгляд с того, что осталось от Кендзяку, и нерешительно подходит к краю, подставляясь под освежающие капли зимнего дождя, очищающего разум и тело.
Ментальная связь с чудищами молчит. На вопрос о местонахождении приходит вынужденное «на всех концах Японии» и пугающее «цель не обнаружена». Годжо находится вне границ этой страны, и Гето снова не знает, что делать. Внутри начинают копошиться оставшиеся твари, недовольные новым соседом, к ним тут же присоединяются остальные, призванные мужчиной обратно за неимением необходимости и дальше держать их на свободе. Каждый из них недоволен теми или иными событиями. Все они рычат, скребутся по нутру, кусаются и ревут дикими, нечеловеческими голосами, а у Гето нет ни сил, ни желания их всех утихомиривать.
Что-то отчаянное начинает распускаться и кровоточить в сердце, но оказывается прервано громом, значительно более оглушительным, чем от непогоды. Пол и стены начинают потрясываться, но успокаиваются, через несколько секунд – снова грохот. Ещё через время. Потом опять. В уме мелькает догадка – что-то происходит у основания здания и надо бы уйти от греха подальше, пока несущая конструкция не обрушилась, но больше ничего не происходит. Гето остаётся один на один с дождём, хлещущим по лицу, и вернувшимся к нему назойливым звоном в ушах, что вторил по кругу всего одно единственное слово.
10. Rose of Empyrean | Роза Эмпирея
предыдущая глава | содержание | следующая глава
Люди всё время куда-то торопятся. Бегут, не оглядываясь, стремясь как можно скорее покончить с одним делом, чтобы поскорее начать другое и, соответственно, и его закончить раньше. Бесконечно повторяющийся цикл, слепое следование которому никогда не принесёт радости, не сделает счастливее.
Так зачем бежать? Для чего торопиться? С какой целью пытаться успеть сделать как можно больше?
Может быть, этот порыв исходит из понимания ограниченности имеющегося в запасе времени, а может – от страха. Страха того, что время кончится в любой момент, что его в разы меньше, чем кажется, что не получится оставить после себя хоть что-то значащее в этом мире. Что окажешься забытым и брошенным, одиноким и незначительным камешком, не сделавшим ни одного круга разводов на водной глади, сразу утонувшим и не впечатлившим бросившую руку.
Человеческое время конечно. Его настолько мало, что по сравнению с великим Вечным жизнь всей людской цивилизации, от начала и до самого её конца, сходится в одну крошечную точку на огромной, бесконечной плоскости пространства-времени, сливается в единое множество мгновений и просто пропадает из виду. Конечно же, люди понимают это. Вот и торопятся. Веря, что смогут что-то этим изменить, но нет.
Время – не ресурс. Оно не конечно и не исчерпаемо, время – всего лишь идея человеческого разума, не позволяющая ему сойти с ума в попытке осознать устройство Вселенной. Оно не существует и никогда не существовало, а Вечность – не огромное множество временных точек, а всего лишь один миг, повторённый бесконечное множество раз. Миг, не отличающийся от ближайших копий более чем на атом, но с увеличением промежутка всё более не похожий на себя прежнего, а в последнем своём отдалении – изменившийся до такой степени, что становится вновь идентичным первоначальному виду. Таким образом, закольцовывая самого себя, становясь поистине Вечным.
Время никогда не кончится. Однажды, сделав круг, оно снова вернётся в состояние, когда ни эта, ни любая другая история ещё не были написаны и не начинали читаться, когда ни автор, ни читатель ещё не рождались, когда слово не обретало пока силы и влияния на жаждущие умы. И однажды точно так же все истории окажутся завершены и прочитаны, после чего – отправятся в небытие забытых воспоминаний. Этого не изменить. Как ни беги. Как ни торопись. То, чему не суждено случиться, никогда не случится, потому что никогда не случалось, потому что будущее и прошлое – едины и единовременны. Это не безысходное «судьба», а красивое «реальность» – реальность, которую можно понять и принять, которую легко простить и полюбить. Реальность, в которой каждый имеет право быть частью великого Вечного.
Пусть местами она жестока. Но от того не менее красива. Она – наш родной дом. Первое и последнее пристанище, первопричина и следствие всего происходящего, несуразный родитель с нелепыми попытками в заботу, которого принимаешь таким, какой он есть. Сколько не злись, он физически не сможет исправиться, но и менее родным не станет.
Понимая это, Итадори, несмотря на то, в какое тяжёлое время родился, ни разу так и не смог разозлиться ни на что в этом мире, возможно, интуитивно понимая нечто, неподвластное никому больше.
Не злился он ни на уличных хулиганов, от которых ещё ребёнком помог отбиться оставшемуся без мамы и потому беззащитному щенку – вероятно и их когда-то обижали, иначе зачем причинять боль невинным и слабым? – ни на грабителей, обнёсших их с дедушкой квартиру – вероятно, тем совсем не на что жить было – ни на самого дедушку, что, наверное, врал каждый раз, когда говорил, что родители Юджи погибли из-за несчастного случая, а сам при этом хмурил брови при просмотре новостных каналов, горько поглядывая в сторону внука.
Не смотря на свой юный возраст, он не был глупым и многое понимал – все факты как-то сами складывались в голове в целостную картину. И вечное недовольство Васуке с его неодобрительными речами в сторону «героя Новой эры», и его сонное бормотание с просьбами о прощении, адресованными отцу Юджи, и его «Стань хорошим человеком, пожалуйста», которое он повторял чуть ли не каждый день. И до жути похожий на юношу чертами лица и цветом волос человек, которого он впервые увидел во время первой операции по зачистке Токио.
Настоящий безумец, рушащий всё, убивающий и бровью не ведя. Рёмен Сукуна. Самый настоящий монстр, эталон «плохого человека» по словам дедушки, недостойный жизни грешник, не заслуживающий ничего кроме ненависти. Лишённый с самого детства любви – думает Юджи.
Каким ещё должен вырасти человек, брошенный на произвол судьбы там, где только силой и можно выбить себе хоть какие-то крохи уважения? Где только за жесткость и любят? Где выживает только тот, кто думает лишь о себе и своих желаниях, а на других плюёт с высокой колокольни? Поэтому приходится соответствовать. Чтобы не умереть. Не хотеть умереть – нормально.
Итадори чувствовал жалость к Рёмену больше, чем к кому-либо другому ранее, и, возможно, это бы не изменилось, если бы в самом разгаре сражения с Чосо он не заметил краем глаза Фушигуро, которого в бессознательном и побитом состоянии тащили в сторону главного здания, принадлежащего Рёмену. В общем-то, сам Рёмен и тащил ангела, скучающе зевая и без особого энтузиазма встречая нападающих ленивыми разрезами, в одно мгновение превращающими бедолаг в решето.
Итадори хотел броситься на помощь другу, но не мог. Впервые в жизни злость накрыла его с головой, заставив потерять контроль над собой и ситуацией, из-за чего он и проиграл Чосо, однако выжил. Проснулся, совершенно ничего не понимая, прямо напротив обеспокоенно смотрящего на него будущего брата, неловко пытавшегося объяснить что-то про их родство, но резко вспомнил про Фушигуро и взвыл так, что распугал всю живность в доме, служившем им укрытием – крысы тревожно забегали в стенах и под полами, зашуршали ветки на улицах, с которых вспорхнули вороны-падальщики.
Любой ценой. Любыми способами. Он поклялся спасти Фушигуро, чтобы больше не чувствовать огромную дыру в сердце, чтобы не злиться из-за этой боли, чтобы не ненавидеть себя за беспомощность. Даже если придётся бороться против заведомо более сильного врага, он не испугается, соберёт решимость и смелость в кулак и ударит всеми силами, что у него есть, вложив свои взрывные эмоции и чувства в Чёрную молнию. Преодолеет все лимиты. Превзойдёт себя, врага и друзей, вернёт всё на круги своя.
Никакого страха. Врываясь к Рёмену, он чувствовал только решимость и готовность пожертвовать своей жизнью, и если бы не Инумаки Тоге с Уй Уем, так бы и случилось. Если бы не помощь неизвестного, расчистившего им с Чосо путь, если бы не ключ-карта, если бы не случайно подаренные судьбой многочисленные шансы, ничего бы не вышло. Он бы не добрался сейчас до своей цели, не вышел бы по совету на минус пятом этаже и не отыскал бы практически сразу же склад с огромными колбами-криокамерами, за стеклом которых мирно спали все похищенные за недавнее время ангелы. Почти в целости и сохранности, на удивление.
– Как… как-то можно достать их оттуда? – Итадори сразу же поворачивается к брату, надеясь, что тот помнит что-нибудь полезное из времени, когда был заперт в этих же устройствах. Что угодно. Любая подсказка могла бы помочь.
Чосо задумчиво кивает. Жмурится, в памяти ища нужную картинку среди редких воспоминаний, подходит к пульту управления у первой камеры и набирает кажущуюся верной комбинацию. Раздаётся щелчок, клапаны стеклянной дверцы отходят, запуская внутрь тёплый воздух, параллельно начиная разморозку. Какое-то время они вдвоём ждут, чтобы удостовериться, что всё хорошо и способ рабочий, а через минут пять или шесть спящий ангел, наконец, открывает глаза и расфокусировано глядит на своих спасителей.
– А? Вы ещё кто? – Откровенно говоря, конкретно с этой женщиной Итадори не был знаком, пусть и со всеми из Киотского купола виделся хотя бы раз. Нужно ли что-то говорить, чтобы объяснить, что они не враги? Поверит ли этот ангел неизвестному человеку и одному из неудачных экспериментов, не так давно выпущенных на волю и разгромивших всю столицу?
Однако незнакомка смотрит на них с каким-то особым спокойствием, граничащим с интересом, ведёт глазами по обоим, словно сканируя, а спустя несколько секунд, уже удовлетворённая полученными данными, улыбается.
– Итадори Юджи. А это мой друг, – названный показательно кашляет в кулак, – то есть… брат, Чосо. Как себя чувствуете?
Ангел кивает в знак приветствия, устало ведёт плечами и, морщась от боли, выходит из камеры, дверь которой Итадори заблаговременно распахнул для неё. Вот только далеко отойти не успевает и сразу же обессиленно падает, наваливаясь на подоспевшего на помощь Чосо.
– Могло быть и лучше… Цукумо Юки, приятно познакомиться, – сверкнув глазами, она подмигивает своему невольному помощнику, довольно подмечая, как тот заливается краской. – Я же правильно понимаю: вы тут нас спасаете или что-то в этом роде?
Итадори кивает в ответ и обрадованный хорошей новостью о возможности благополучной разморозки бежит к следующим колбам, начиная прожимать на всех кнопки в показанной братом последовательности. Пока юноша суматошно занимается этим делом, Цукумо осматривается в помещении и неторопливо шагает вслед за ним, всё ещё прижимаясь грудью к красному и не осмеливающемуся хоть как-то выказать своё недовольство Чосо. – Стой! Того нельзя.
Прерванный неожиданной командой, Итадори застывает на месте, едва ли успев хотя бы обрадоваться тому, что, наконец, нашёл того, кого больше всего хотел спасти.
– Что? – Юноша смотрит на Цукумо, переводит взгляд на спящего Фушигуро, после чего снова поворачивается к ней, обеспокоенно прикусывая губу. Волнение начинает скрести на душе, и он не может найти в себе силы спросить хоть что-либо, поэтому ждёт её объяснений.
– Я не чувствую у него ядра. Вряд ли он переживёт разморозку, – Цукумо вздыхает, сочувствуя молодому ангелу, которого не раз видела в присутствии Годжо. Видимо, один из его подчинённых? Пусть в последнее время и происходит одна чертовщина, но шестиглазый вряд ли оставит одного из своих ребят в таком состоянии, так что она даже не переживает за его судьбу.
Встретиться бы только с ним и остальными, да только проблемка в том, что её слишком долго не было в Японии и она вообще не в курсе происходящих событий. Она примчалась из за границы сразу же, как услышала о всей здешней херне, но, вот беда, попалась на глаза старому знакомому. Только почему тот вместо разговора вырубил её, она не знает, но очень хочет узнать.
– То есть Фушигуро уже…? – Уйдя в свои мысли и анализ ситуации, Цукумо совершенно не замечает изменившейся атмосферы, но стоит Чосо нервно сжать пальцы и надавить ей на бок – не специально, он, честно, не хотел ей делать больно, но забылся – как она сразу же обращает внимание и на обеспокоенного, чуть ли не дрожащего Чосо, с болью в глазах смотрящего на брата, и на самого Итадори, на чьём лице отчаяние проступает настолько явно, что только глупец не понял бы: так горестно даже лучших друзей не оплакивают…
Цукумо виновато поджимает губы, мысленно проклиная свой язык без костей, и поспешно договаривает, пытаясь исправить ситуацию:
– Всё хорошо, его ещё можно спасти. Просто его клетки застыли в состоянии между ещё живыми и уже мёртвыми, так что нужно просто вернуть ему ядро и после этого уже размораживать. Тогда регенерация сама всё сделает, как и в моём случае, – напоследок она мягко и успокаивающе улыбается, но ни это нехитрое действие, ни её слова, внушающие надежду, совершенно не помогают. Итадори сжимает зубы, пытаясь снова не взвыть из-за распирающей изнутри боли, и отходит на пару шагов назад от Фушигуро, к одной из бетонных колонн, поддерживающих потолок, будто боясь чего-то. Боясь самого себя и почти совершённую случайно ошибку.
А если бы Цукумо не остановила его? А если бы он поторопился? Если бы нажал на кнопки раньше, чем узнал бы, что этого делать нельзя? Если бы собственноручно убил друга…
Мысли панически бегают по подкорке, щекочут мозг, нервируют, воспаляют бесконечно возможными исходами событий, каждый из которых неудачный, шумом отдаются в ушах, дыхание сбивают и учащают до чёрной пелены перед глазами. Итадори пытается успокоиться, пальцы сжимает в кулаки, самому себе пуская кровь, зубами скрежещет до кромсающего хруста. Ему страшно. Как же ему стало страшно, неконтролируемо и подавляюще, до желания кричать и молить о скорой смерти. Кого молить? Зачем вообще он рождался? Никакой пользы от него, одни лишь проблемы, только мешается постоянно со своей инициативой и попытками кого-то спасти.
Итадори никогда ранее не злился ни на что в этом мире. Только на себя, когда не удавалось ни спасти щеночка, ни образумить его мучителей, ни сохранить последние ценности, деньги с которых могли бы ненадолго продлить жизнь больного деда, ни заработать что-то самостоятельно в силу возраста, ни позаботиться о себе после того, как остался один. Даже друга спасти, и то не смог.
Кажется, Чосо что-то говорит ему сейчас. Кажется, Цукумо тоже пытается его успокоить. Даже им доставляет проблемы. Итадори ничего не слышит, кроме шума собственной крови, почти ничего не видит и только чувствует боль в ладонях, тупую, ноющую, но недостаточно, абсолютно точно недостаточную, чтобы… Чтобы что?
Быстрее, чем он успел бы сообразить и одуматься, его кулак впечатывается в колонну позади, оставляя немалую вмятину и кровавый след от костяшек, глаза жжёт от слёз, горло болит и кричит навзрыд, ревёт оглушающим отчаянием. Но и этого словно мало и снова недостаточно, Итадори бьёт и другим кулаком с разворота, намного сильнее, вбиваясь вглубь почти в половину толщины, выдирает руку, оставляя куски кожи на острых бетонных сколах, и снова бьёт, и ещё раз, пока кто-то – Чосо, пытаясь остановить – не хватает его за руку. Но юноша откидывает вредителя от себя легко, как пушинку, не позволяя себе мешать. Однако следующего удара не следует.
Шум в ушах резко стихает. Картинка перед глазами становится в разы чётче. Перед ним – вдребезги раскрошенная груда камней, ранее бывшая одной из несущих колонн здания. По потолку шуршаще расползаются трещины, но останавливаются в двух метрах от источника – к счастью, остальных колонн оказывается достаточно, чтобы потолок, а следом и вся конструкция здания не рухнули.
– Ты в порядке? – На плечо ложится ладонь Чосо, Итадори с испуганными глазами смотрит на него, но успокаивается сразу же. В глазах старшего: «Всё хорошо, ты ни в чём не виноват, я рядом». Юноша, кажется, впервые чувствует, каково это – иметь заботливого брата. Хочется верить ему. Верить, что всё действительно будет хорошо.
– Да… Простите, – Цукумо облегчённо вздыхает, стоя рядом с Фушигуро, одновременно и опираясь на его камеру – сил всё ещё не хватало – и приготовившись защищать её от случайных повреждений. Все трое замолкают, прислушиваясь к шорохам, боясь, как бы ничего вокруг не рухнуло в один момент.
В это время по одной начинают отворяться двери остальных камер, а из них – выходить ранее пропавшие ангелы. Конечно же, каждый из них в таком же тяжёлом состоянии, что и Цукумо, если не хуже – всё-таки её регенерация омертвевших от холода клеток идёт в разы быстрее. Итадори нервно сглатывает слюну и бежит помогать им всем выбраться, а Чосо занимается разморозкой остальных криокамер, иногда поглядывая на Цукумо. То ли для того, чтобы убедиться, что кроме Фушигуро других несчастных больше нет, то ли из-за того, что долго не смотреть на неё попросту не получалось. Странное дело – думается ему, но сопротивляться он даже не пытается.
Когда с последней камерой оказывается покончено, он возвращается к ней и, словно так и должно быть, снова подставляет своё плечо, чтобы продолжить играть роль молчаливой опоры, иногда поглядывая в сторону Итадори, намеренно увлёкшегося своим занятием, чтобы не думать лишний раз о плохом. Чосо тоже не хочет сейчас ни о чём думать. А от Цукумо исходит ощущение того, будто у неё всё под контролем, и ему это почему-то очень нравится.
Команды, которые она раздаёт, никто не смеет оспаривать, и даже те ангелы, что видят в Чосо угрозу – монстра, а не человека – непонимающе, но молчат. Видимо, в ангельском обществе Цукумо – авторитет. Только благодаря ей вся операция по вызволению ангелов проходит гладко. Единственная проблема – вывести всех не представляется возможным, так как самостоятельное передвижение никому из них недоступно, да и положение дел снаружи неизвестно.
– Подождём, пока все не встанут на ноги, потом попробуем выбраться, – она вздыхает, понимая, насколько патовая ситуация, но и другого выхода нет.
– А что с Фушигуро? – Так и слышится тревожное и недосказанное «Не оставлять же его здесь одного? А если что-то случится? Если здание всё-таки рухнет?» Цукумо качает головой, бросает тихое «прости» в значении «придётся оставить и надеяться, что ничего плохого не случится, а уже потом вернуться с его ядром». Если найдут, конечно.
У Итадори сердце замирает, но снова потерять контроль он себе не позволяет – ничего хорошего не выйдет из того, что он что-то опять может сломать, скорее наоборот. Ему просто нужно постараться отыскать потерянное как можно скорее, и всё будет хорошо. Но кто может знать местонахождение ядра Фушигуро? В голове возникает два варианта – женщина, отдавшая им ключ-карту, и Рёмен Сукуна, являвшийся, как минимум, главным причастным ко всему, что касалось пропажи ангелов. Первая уже была при смерти какое-то время назад и вряд ли ещё жива, значит, придётся идти ко второму. Других догадок у юноши не было.
От мыслей его отвлекает тихий шорох за спиной. Итадори тут же оборачивается, уже готовый отбиваться от кого бы то ни было – естественная реакция на неизвестность, учитывая место, где они находились – после чего из ниоткуда появляется белое полотно, а следом за ним уже давно знакомая фигура Уй Уя, мягко приземлившегося на землю после телепортации. Юноша облегчённо опускает напрягшиеся плечи, а неожиданный гость удивлённо хлопает глазами, уставившись на толпу ангелов.
– Ого, ты всё-таки сделал это… – Вернувшись за Инумаки и Итадори и не найдя последнего, Уй сначала перенёс под Киотский купол одного, после чего отправился на поиски второго. Приказ есть приказ, как-никак. Однако присутствие юноши он чувствовал крайне слабо из-за незнакомого ангела – интуиция подсказывала, что к нему лучше не лезть – впрочем, всё же смог сконцентрироваться и уловить нужное ощущение, пока расхаживал по нижним этажам. Телепортировался наугад и не прогадал, да ещё и наткнулся на всех тех, кого даже не думал отыскать, а потому не пытался вычислить. Пространственное чутьё – одна из его уникальных особенностей. Следы присутствия того, кого ищет, он чувствует намного лучше любого другого ангела.
Быстро отойдя от шока, Уй скоро набирает Оккоцу по телефону, чтобы доложить ситуацию, но аппарат резко оказывается вытянут у него из рук – Цукумо с хитрой улыбкой забирает его себе, чтобы лично со всем разобраться. Потому что имеет право на это или, скорее, обязанность. Разговор выходит не долгим. Прекратив звонок, она обращается к Ую:
– Хорошо поработал, малыш. А теперь перенеси-ка меня с этим ребёнком к Оккоцу. Этого дружочка тоже не забудь, – широко и ярко улыбаясь, Цукумо крепче обнимает Чосо. – Остальных потом заберёшь, как всё закончится.
Ангел кивает и, подойдя к первой троице вплотную, взмахивает белой тканью, после чего они пропадают и появляются уже в другом месте. Комнате с парой десятков мониторов, вещающих грандиознейшее событие с разных ракурсов, за чем и наблюдают собравшиеся ангелы во главе с Оккоцу Ютой. Тот быстро оборачивается, встаёт со своего кресла и кивает в знак приветствия прибывшим, но его глаза быстро возвращаются к экранам. Годжо Сатору вот-вот нанесёт решающий удар и одержит победу, такое пропускать нельзя.
Цукумо подходит ближе и садится на освободившееся место, подзывая Итадори и Чосо подойти ближе, Уй – уже в объятиях Мей Мей и так же наблюдает за представшей картиной. Счастье у него на лице читается с такой лёгкостью, что и стараться не нужно. Да и может быть иначе? Цукумо буквально разрешила ему посмотреть на историческое событие со всеми – точнее под боком у Мей – и только потом заняться оставшейся работой по перемещению спасённых ангелов. За пару минут ничего точно не случится, потому что, во-первых, Цукумо перед уходом немного увеличила вес и, соответственно, несущую силу пары колонн, а во-вторых, присутствия ни одной посторонней живой души рядом не чувствовалось. В крайнем случае, так много ангелов в обиду себя точно не даст, да и Нанами был в силах присмотреть за всеми.
Битва с Рёменом подходит к концу. Годжо стоит посреди выжженных Фиолетовым земель прямо напротив проигравшего человека. Все в комнате радостно выдыхают, не заметив, как задержали дыхание, кто-то обнимается, кто-то даже кричит от счастья. Одной Цукумо что-то не даёт покоя – она обеспокоенно стучит пальцем по подлокотнику, и Оккоцу тоже начинает нервничать, потому тянется к кнопке экстренной связи с Годжо, спрашивает, всё ли в порядке. Но ничего не в порядке.
– Он – человек, – хрипит почти незнакомый – до такой степени севший – голос. И внутри Оккоцу что-то словно умирает. Цукумо болезненно хмурится, Итадори пальцами впивается в спинку кресла и неверяще бормочет мольбы о том, чтобы всё это было не взаправду. Никто и не думал, что Сильнейший может проиграть.
Нет, Годжо и не проигрывал, он однозначно вышел победителем. Он сражался через боль от отдачи табу, и виду не подавая о своём невыгодном положении, он знал свой исход заранее, он и не думал убегать. Он жертвовал собой без тени сомнения. Абсолютно каждый из присутствующих здесь ангелов независимо от того, что думал о шестиглазом, не мог не преисполниться уважением и неким восхищением. Каким бы невыносимым и доставучим порой тот не был, Годжо навсегда останется их Сильнейшим.
– Вы же продумали заранее, кто пойдёт следующим? – Ровный голос Цукумо выводит всех из оцепенения. Оккоцу испуганно смотрит на неё, после чего виновато опускает взгляд. – Конечно же, нет. Вы слишком привыкли полагаться на этого несносного паренька.
Раньше Владыка севера Эмпирея и предводительница первого и старейшего поколения ангелов Цукумо Юки единолично занималась всеми важными делами. Она, наверное, единственная не привыкла рассчитывать на силу и способности Годжо, почти всё время оставаясь начеку и холодно оценивая ситуацию. Изменилось ли что-то после рождения шестиглазого? Только то, что она, уйдя на пенсию, стала более свободной и раскрепощённой, однако в нужный момент способной снова войти в рабочий режим. И, кажется, её долгосрочный отпуск подошёл к концу – эти дети совсем не справляются.
– Я пойду, – хорошо знакомый голос. Кашимо, первый из её свиты, так же давно уже отошедший от дел и ставший легендой для молодого поколения. Вероятно, если не Годжо, он бы первым вызвался сражаться с Рёменом.
– Не боишься? Видел же, что нарушение табу сделало с ним, – Цукумо с вызовом смотрит ему в глаза, но не видит ни капли сомнения. Как и думала. Любой из её поколения уже слишком долго живёт и не против, наконец, покончить с этим. – Просто забери у него ядро, не выделывайся.
Она отворачивается к мониторам, а Кашимо подхватывает Уй, после чего они оба появляются рядом с Годжо. Последние двое исчезают – сразу же к Иери Сёко – а оставшийся, не ожидая, пока враг проснётся, торопится выполнить приказ. Нужно просто забрать ядро, да? В одну секунду он оказывается рядом с Рёменом, его рука замахивается ровно над нужной точкой на животе, намереваясь пробить насквозь и вырвать сияющую сферу, но оказывается исполосована сеткой разрезов. В нос ударяет запах собственной крови.
Ангелы слишком долго разбирались с ситуацией. Как итог – противник успел восстановить большую часть внутренних повреждений и вовремя среагировать, защитив самое ценное. Кашимо отскакивает до того, как разрезы начали бы распространяться дальше по телу, и довольно ухмыляется, понимая, что простым «вытащить ядро» дело уже не ограничивается, а значит, можно пуститься во все тяжкие. Цукумо, видя начинающий по новой разворачиваться бой, не может не напрячься. Просто точно не будет.
– Что ж, пока есть время, введите меня в курс дела, – того, что Оккоцу успел наскоро рассказать по телефону, слишком мало для составления хоть сколько-то адекватного плана. – Каким образом этот человек «получил ангельские силы и, украв ядро Фушигуро, теперь бесчинствует»? – Она периферийным зрением следит за реакцией младшего из Владык, который уже готов был всё выложить, как оказался перебит взволнованным Итадори, услышавшим то, что не могло не заинтересовать его.
– Ядро Фушигуро? Оно у Рёмена? Можно мне…!
– Притормози, дитя, – голос строгой матери, привыкшей к тому, что ей и перечить не смеют. Или даже бабушки, главы всего семейства. – Я видела, на что ты способен, так что может и пригодишься. Как минимум, чтобы нанести последний удар. Ты же человек, табу на тебя не действует. Сможешь или боишься?
Итадори удивлённо хлопает глазами, не ожидавший – как и Оккоцу, даже рот открывший от шока – того, что его так высоко оценят и решат вписать в общий план. Он уверенно кивает, всем своим видом показывая готовность сражаться до последнего, и Цукумо одобрительно улыбается, ни на секунду не отвлекаясь от боя Кашимо, а Оккоцу торопливо рассказывает обо всём известном им на данный момент. Когда речь заходит о Гето Сугуру, её бровь дёргается, однако более она никак не комментирует этот случай. Впрочем, ей теперь известно, почему тот так поступил. Хотя бы не из-за старой обиды, как ей сначала показалось.
Когда Оккоцу заканчивает говорить, ситуация на поле битвы накаляется до предела и совершенно не в пользу Кашимо. Даже Сильнейший из них теснил Рёмена с большим трудом, чего они ожидали? Единственным адекватным вариантом кажется долгосрочное сражение с целью вымотать врага как можно сильнее и при этом – желательно – не потерять всех своих. В идеале бы менять бойцов до того, как табу оставит смертельный отпечаток на каждом из них, что вполне возможно, если наберётся достаточное количество добровольцев вступить в бой. А это – уже проблема.
– У меня есть идея, – до этого молчавший Хигурума подаёт голос. Кашимо на экранах – почти на грани поражения. Пытаться выиграть чистой силой не выходит, может, стоит поменять стратегию? Судить Рёмена за его проступки так же, как и обычного ангела – этим Хигурума и занимался в Эмпирее – главное доказать, что тот виновен.
Следует короткое в силу отсутствия времени обсуждение, быстрая подготовка и сбор первой команды с Хигурумой в качестве главного действующего лица. Как только Уй перебрасывает их, Цукумо и Оккоцу концентрируют своё внимание на экранах, поначалу молчат. Младший, будто заразившись от предшественницы спокойствием, теперь тоже становится подобен стороннему зрителю с хладным умом и цепким глазом, способным здраво и беспристрастно оценивать ситуацию. Вдвоём думать проще. Легче.
План, предложенный Хигурумой, однозначно имел все шансы на успех, по крайней мере, если бы они хорошо знали противника. То, что они придумали, опиралось больше на интуицию и допущения, а также информацию, полученную во время битвы Годжо. Рёмен не был безгрешным в любом случае, значит Территория Хигурумы сработает на нём, но вот сможет ли тот выбраться – дело случая. И если удача окажется не на их стороне, в дело вступит Кусакабе, чья единственная задача – защищать судью, а Итадори и Чосо – последний отказался отпускать младшего брата одного – прикроют.
– После битвы с Годжо ещё ни разу Рёмен не открывал своей территории. Видимо, Бесконечная пустота выжгла её основательно, это значительно облегчает задачу, – первой всеобщее молчание нарушает Цукумо.
– Думаете, они справятся? – Оккоцу осторожно спрашивает, словно опасаясь ответа, который знает, что получит. Она ожидаемо качает головой. Пусть этот раунд начался совсем недавно, Рёмен уже показал, что в состоянии с легкостью обдурить своих противников. Юный ангел закусывает губу и, наконец, решается. – Я пойду следующим. До этого не мог, но раз вы здесь… во мне больше нет сильной нужды.
– Помирать собрался что ли? Вопрос риторический, не отвечай, – она тяжело и горько вздыхает, но тоже понимает, что так будет лучше. У Оккоцу есть Рика – примерно то же самое, что и Гето Сугуру, только упрощённая и более «безопасная» версия. Рика беспрекословно слушается команд своего хозяина, и табу на неё не действует, только она слабее полноценного стража будет. Создавалась она, конечно же, чтобы закрыть брешь в системе безопасности Эмпирея после изгнания Гето, только не смогла справиться со своей задачей. Рика – единственное, что они могут противопоставить Рёмену, и Оккоцу бы давно выступил с боем – сразу после Годжо – если бы не был скован необходимостью координировать всех ангелов. Но сейчас этим занимается Цукумо. Теперь он может выполнить свой долг и защитить всех. – Ладно, иди. Не делай больше, чем мы договаривались, не геройствуй. И друзей своих в обиду не давай, просто потяни время, понял?
Цукумо впервые за последнее время улыбается привычно кокетливо и подмигивает ему с Зенин Маки, пытаясь таким образом поднять им настроение напоследок, но стоило Ую забрать их на замену Хигурумы, как её лицо снова принимает спокойное выражение. Она даже на секунду недовольно кривится с этих своих резких перемен – личина «ветреной старшей сестрёнки» ей нравилась намного больше «ответственной и угрюмой тётеньки». Со стороны она так и выглядит, хотя внутри и до жути переживает за всех.
Если у них сейчас ничего не выйдет… что ожидает человеческий мир? Неужели такой конец Всевышний задумал для своих детей, и не было смысла в том, чтобы стараться? Сильнейший из ангелов отдал свою жизнь, чтобы ослабить врага, но этого оказалось мало, Хигурума изо всех сил старался, чтобы заблокировать часть навыков Рёмена и дать следующей команде больше шансов на успех, но достаточно ли этого? Сейчас в бой выдвинулся второй из трёх действующих Владык Эмпирея, и это буквально последний рубеж: Цукумо до сих пор не боеспособна и еле двигается. Отчаяние. От всей этой ситуации тянуло первородным отчаянием, тяжёлым грузом осевшим на её плечи.
– Мей. Он и правда в коме? – Она старалась не думать о Гето, как о решении всех нынешних проблем, но мысли сами уходили в том единственном направлении, которое подразумевало наиболее высокие шансы на победу. Пусть Рика и в состоянии свободно атаковать Рёмена, но её сил явно недостаточно. Всё, что делает Оккоцу – пытается заставить врага открыться, а тот лишь играет с ними двумя, ни разу так и не подставившись под удар. Бессмысленно. То, что отражается на сетчатке Цукумо, совершенно не имеет никакого смысла. Кого выдвинуть сражаться следующим? Если все, кто мог биться, уже не могут этого делать.
– Гето? Да, был в коме, – совершенно не задумываясь, легко бросает Мей, словно наживку в пруд, продолжая орудовать пилочкой для ногтей. На экраны ей смотреть нет необходимости – то же, что и её вороны, она видит свободно, поэтому параллельно занимается своими делами. Среди всех ангелов именно она – а не Цукумо, как считало большинство – имела полное право называться настоящим эталоном спокойствия и непоколебимости. Как говорится: кто владеет информацией, тот владеет ситуацией.
– Мои вороны видели, как он покинул Фукуоку незадолго до начала нашей операции, потом появился в штаб-квартире Рёмена. Почти сразу же после того, как Уй забрал Тоге. То, что было потом, мой честный совет, лучше не видеть. – Мей в курсе, как правильно вести дела, поэтому тягуче-мягко проговаривает каждое слово, зная, что ей чуть ли не в рот готовы заглядывать. Закончив с последним мизинцем, она убирает свою пилочку в сторону, поднимается с места и плывёт, каблуками отстукивая по полу, к креслу Цукумо. Усаживается прямо на подлокотник, театрально печально склоняя голову, при этом хитро сверкая глазами, и шепчет на ухо то, что другим слышать необязательно. За полезные сведения она всегда требует соответствующую плату.
– Найди его и приведи сюда. Я знаю, что ты можешь, – цена не имеет значения, поэтому Цукумо твёрдо кивает. За белой косой, закрывающей половину лица, виднеется довольная быстро прошедшими торгами улыбка.
– Считай, уже сделано, – Мей плавно поднимается и удаляется к своему месту, оставляя после себя хоть какую-то, но надежду, поправляет складки на костюме и, садясь, картинно закидывает ногу на ногу, снова переключившись на свои дела. Улыбка так и не сходит с её лица, полностью выдавая её с головой, Цукумо же остаётся только ждать.
Продержатся ли Оккоцу с остальными до прибытия Гето? Мысленно она уже думает над тем, как пройдёт бой между ним и Рёменом, вспоминает уровень навыков бывшего стража и соотносит с тем, что на данный момент выдаёт враг. Откровенно говоря, возможности второго вполовину ограничены из-за последствий прошедших битв, то есть имеется более чем призрачный шанс на победу. Если же и Гето не сможет закончить начатое… она выйдет сама и на смерть вгрызётся в победу, отдав жизнь ради благой цели. Титул Владыки Эмпирея – не только всеобщее уважение, но и огромная ответственность.
На экранах Оккоцу пока что твёрдо стоит на ногах, но ни для кого не остаётся незамеченным, как он нервничает. На Рику сыпется слишком много атак, из-за чего она не может не злиться, а его контроль над ней начинает проседать, и только редко бросаемые Маки слова поддержки помогают ему концентрироваться. Цукумо, наблюдая за этим, хмурится, интуиция снова кричит о чём-то неразборчиво, и как бы внимательно она не наблюдала, всё равно не могла понять, что же не так. Ответ всплывает на поверхность сам, когда она ясно начинает ощущать знакомое присутствие. Проблема была не в картинке на экране.
Цукумо успевает только перевести взгляд в нужном направлении и выругаться шёпотом, как по стенам и потолку вибрацией проносится грохот, отдельные куски кирпичей разлетаются от эпицентра удара, а в воздухе поднимаются непроглядные клубы бетонной пыли, в некоторых только местах не такие тёмные из-за света от уличных фонарей. На секунду электричество во всём здании выключается, но, мигнув пару раз, принимается снова усердно освещать кашляющих тут и там ангелов, не ожидавших такой подставы и не успевших закрыть глаза, рот и нос. Однако никто серьёзно не пострадал – уже хорошо.
Пыль медленно оседает. Сквозь неё Цукумо уже может увидеть силуэт виновника произошедшего, что не удосужился зайти нормально через дверь, а пробил стену здания на том же чудище, на котором и долетел от Токио до Киото. Одним прыжком Гето слезает со своего питомца, после чего тот пропадает, стекая чёрным желе в неизвестность, а его хозяин беззастенчиво проходит вперёд. С секунду смотрит на Цукумо, на Мей, потом – на остальных забившихся в угол присутствующих, после чего переводит взгляд на бесчисленные мониторы и, найдя на экранах Рёмена, но не Годжо, замирает, больше не обращая ни на кого внимания. Ему и так всё понятно. Не успел. Вся его жизнь – ёбаная шутка.
Мей Мей. Чёрт бы побрал её саму и её ворон, так удачно попавшихся на глаза и напомнивших о существовании Киотского купола. И как Гето сразу не догадался, что те не раскрыли бы своего присутствия, если бы Мей не приказала? Его, уже не знающего, что делать, и готового беспомощно сдаться, провели, воспользовавшись моментом. Моментом, когда на эмоциях он не заметил никакого обмана.
Сердце в груди делает последние скорые от волнения удары и мгновенно успокаивается, черствеет, более не собираясь ни о чём переживать. Выражение лица каменеет. Больше от него ничего не зависит, всё уже случилось, и волнуйся, не волнуйся, ничего не изменится. Битва Годжо окончена. Помочь ему уже не получится.
Гето поистине можно считать бездушным, и, к сожалению, он даже согласен с этим. Слишком многое успело выпасть на его долю, жизнь буквально заставила его привыкнуть к потерям. Но чёрта с два он смирится, если с Сатору случилось что-то непоправимое. Нахер всё разнесёт и заставит поплатиться виновных, уничтожит и человеческий, и ангельский виды, всё живое, блять, выкосит на этой планете.
Но только если с Сатору что-то случилось. Если. Сначала нужно, как минимум, узнать, случилось или нет.
– Где Годжо? – Холодно произносит он, без тени эмоций глядя на ту, с кем в последнюю очередь хотел бы видеться. Но ничего не поделать – иногда и с неприятным прошлым приходится иметь дела.
– Выглядишь не очень, если честно, – Цукумо хмыкает, спокойно встречая его взгляд. Действительно, Гето весь потрёпанный, в запёкшейся крови по пояс и локти, настолько густой, что даже дождём не до конца смывшейся. Каждый присутствующий здесь понимает: эта кровь не его. Они знают. Они помнят. В их глазах он такой же монстр, как и Рёмен Сукуна, если не хуже. От людей и не ожидают ничего хорошего, но ангел – всегда другое дело. – У Иери Сёко, в Фукуоке. Каково это, сделать круг по всей стране и ничего не добиться, а, Гето?
Она дружелюбно улыбается ему, словно старому другу, видимо, довольная шуткой, а в Гето просыпается желание въебать ей под рёбра. Но он спокоен, совершенно точно спокоен, и его не волнует ни одно её слово. Всё, что ему важно – состояние Годжо, поэтому он лишь разворачивается, чтобы уйти тем же путём, что и пришёл, снова забыв обо всех под Киотским куполом.
– Кстати, мне тут птичка напела, что ты был почти мёртв и вряд ли бы проснулся, но поглядите. Собираешься разбудить своего дружка тем же способом? Тогда должен понимать, что он снова отправится в бой по пробуждении. Годжо – ответственный мальчик всё-таки, – Цукумо говорит расслабленно и буднично, словно о погоде. Потому что точно знает, как добиться своего, как вытянуть из Гето нужный ей ответ, как заставить сделать то, что она хочет. Он всегда был перед ней как на ладони и как бы не злился, так и не смог этого изменить.
– Угрожаешь? – Мужчина останавливается почти у края, так и не успев призвать одну из своих летающих тварей. Удобно – думает Цукумо и признаёт, что любого другого ангела лишение крыльев сковало бы полностью, но Гето, как не иронично, спасает то, что и стало причиной его изгнания.
– Ни в коем случае, просто говорю как есть. Ты ведь сам знаешь, что так и будет. Уважь наставницу, помоги разобраться с этой проблемкой, – она показывает пальцем в сторону мониторов, – а дальше делай, что хочешь. В качестве благодарности, допустим, с тебя снимут все обвинения прошлого, как тебе? И друга спасёшь, и в плюсе останешься.
– Как мило со стороны бывшей наставницы так заботиться обо мне, – намеренно выделив слово «бывшей», он оглядывается на неё, не выдержав. Гето правда не хотел поддаваться её уловкам, он понимал, что его пытаются вывести из себя, надавить на больное, вынудить сделать то, что им всем нужно. – Думаешь, я хочу вернуться? В общество тех, кто ссытся от страха, когда я просто прохожу мимо? Тех, кто брезгливо поносит меня за спиной? Тех, кто, блять, будет вне себя от радости, если я сдохну?! Иди ты…!
– Сугуру, пожалуйста, – в ответ на ругань – спокойный голос. Во взгляде – искреннее сожаление, а не привычная для неё легкомысленная улыбка. – Будь наш враг ангелом, я бы не стала просить. Для нас сражаться с человеком – самоубийство, а я не хочу, чтобы вся ангельская раса загнулась в одночасье из-за какого-то человеческого выскочки. Это моя вина, что я недоглядела за тобой, не злись на остальных. Проси, что хочешь, только… умоляю, помоги.
Гето так и застыл с открытым ртом и недосказанными проклятиями, хмурясь то ли от злости и недовольства, то ли уже от негодования. И вот что отвечать в такой ситуации? Как реагировать? Даже школьник, перед которым неожиданно начинает рыдать мать, не чувствует себя так неловко, как он сейчас. Он готов был к бесконечным спорам на повышенных тонах, к взаимным оскорблениям, к самым болезненным обвинениям, вскрывающим старые ранки на сердце. Но почему она не ругает его за ошибки, а говорит, что сама виновата?
– …хорошо, – сдаётся. Морщится, прикрывая ладонью глаза, делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Откажитесь от Годжо и впредь, что бы ни случилось, не трогайте его. Это моё условие.
Всё-таки Кендзяку была права. Это не ненависть, а обида и разочарование привыкли говорить за него. По крайней мере, он может отвоевать для Годжо спокойную жизнь – ту, о которой тот мечтал, но и не думал просить. В которой его не считают оружием, не заставляют нести тяжкий груз ответственности, не клеймят «Сильнейшим» и не заставляют забывать о том, что и у него есть право иногда быть слабым. Иногда хотеть отдохнуть. Сидеть под деревом и ничего не делать, не думая о том, что выходной скоро кончится и придётся разлучаться с другом, снова ждать неделями и месяцами возможность улизнуть. Годжо в глазах окружающих – тот ещё непоседа. Никто так и не понял, что он дурачится тем больше, чем сильнее пытается спрятать свою боль от других.
Гето же – идиот. Тоже не понимал, пока ему в голову насильно не запихнули эту информацию. Грубил и избегал, стоило им встретиться впервые за столетия, чуть ли не прогонял. Ушёл, пообещав вернуться, но не справился, заставил волноваться, да ещё и чуть не убил себя у него на глазах. Покалечил обоих и… Гето был сильно виноват перед ним. И хотел хоть как-то извиниться.
Цукумо кивает, соглашаясь с выдвинутым условием. Сама же сказала, просить, что он хочет, так что грех жаловаться, но не вздохнуть тяжело она не может: без Годжо Сатору будет тяжело, но это – проблема будущего, которое не настанет, если не решить проблему настоящего.
– Сколько у меня времени? Я хочу сначала проведать его.
– Минут пять или около того. Я позвоню, – она протягивает ему телефон и взглядом отдаёт команду Ую, они исчезают. Цукумо болезненно хмурится и выглядит так, словно терпит невыносимую боль в желудке – переваривать и признавать собственные ошибки никогда не бывает легко. Все молчат, не решаясь и взгляда поднять на неё, и даже Мей, кажется, из-за несуразности ситуации выпадает из колеи. Но делать нечего – нужно как-то принять произошедшее и функционировать дальше, особенно при том, что времени горевать особо нет.
– Так он знает способ разбудить Годжо? – Отказываясь мириться с душной и неловкой тишиной, подаёт голос Мей. Просто чтобы разбавить обстановку.
– Вероятно. Сам же как-то очнулся.
– Тогда почему бы им вместе не покончить с Рёменом? Тем более тот уже ослаблен настолько, что, будь у нас больше бойцов, можно было бы и измором его взять без особых проблем, – в теории всё просто, но Цукумо отрицательно качает головой. Было кое-что, что Мей упускает.
– Каждый из этих дураков готов из кожи вон лезть, чтобы другой оставался в безопасности. Так было всегда, сколько их помню. А ещё… – она молчит, так и не решаясь озвучить свою мысль, но всё-таки продолжает шёпотом, – Гето боится, что не вернётся. Что не сможет разбудить его потом.
И это – чистейшая правда. Рёмен держался наравне с Годжо, разве сможет Гето справиться с ним? Должен. Должен, чтобы со спокойной душой потом послать всех к херам и всю следующую вечность прожить в кругу самых дорогих его сердцу. С Сатору, Нанако и Мимико, с иногда захаживающей в гости Сёко. Он хотел, наконец, освободиться от своего прошлого, отпустить всё и жить настоящим, не задумываясь и не волнуясь о будущем.
Всё, что ему сейчас нужно сделать: разбудить Годжо, быстренько разобраться с Рёменом и вернуться в Фукуоку к девочкам и Иери, отремонтировать дом и снова зажить счастливо и беззаботно. С остальным пусть разбираются ангелы, хоть какой-то толк от них будет. Простая цель, не так ли? Такая же простая, как и недостижимая мечта.
Потому что стоя прямо над телом Годжо – Иери удивилась, увидев Гето, но свободно пропустила без вопросов – он оказывается словно парализован и не способен хоть на миллиметр сдвинуться. Все физические раны шестиглазого аккуратно обработаны и залечены врачом, порванная одежда заменена на свежую и чистую, на лице – вселенское спокойствие, граничащее с блаженством. Гето и по своему самочувствию понимает: в их состоянии сон – лучший вариант. Через сон боль не может достигнуть сознания, оставаясь за невидимой стеной и никак не проникая в душу и тело. Но стоит проснуться и…
Нет, он не может так поступить с Сатору. Одно дело терпеть самому, другое – обрекать на это лучшего друга. И как бы сильно ему не хотелось, чтобы Годжо продолжал жить, даже если Гето погибнет в надвигающемся сражении, он просто не может так поступить. Не может снова подвести, заставив в одиночку со всем разбираться, и уйти. Нужно быть последним мудаком, чтобы найти в себе силы так подставить.
В голове снова эхом раздаётся проклятое «Обманщик». Оно добивает и так смирившегося с поражением Гето, и он стыдливо опускает глаза, больше не находя в себе смелости смотреть на Годжо, лишь касается расслабленной ладони своими двумя, обнимает холодные пальцы.
– Прости, Сатору, – слоги имени мягко перекатываются на языке, нестерпимо счастливые из-за того, что про них наконец-то вспомнили. Они не любят, когда лучший друг обзывает их по фамилии, ой как не любят. После расставания – особенно. Они уже очень давно ждали возможности, когда снова смогут быть сказаны во время какой-нибудь особо хорошей проказы Годжо, когда у Гето совести не хватит ругаться и они оба рассмеются в унисон. Как же долго они этого ждали… – Знаешь, умереть в один день ведь тоже неплохо, да?
Он выдыхает весь воздух из лёгких, чтобы сдержать рефлекторный порыв взвыть, после чего, взяв себя в руки, улыбается мягко, будто пытаясь успокоить кого-то. Или даже себя. И добавляет:
– Я постараюсь вернуться. Тогда и разбужу, ладно? А пока отдыхай, ты заслужил… Отлично поработал, Сатору, – последним мягким прикосновением он потирает бледные костяшки, даря им немного своего тепла, после чего наклоняется и оставляет поцелуй на тыльной стороне ладони. – Это мне на удачу. До встречи.
Телефон в кармане вибрирует – как раз вовремя – и Гето выходит из комнаты, в которой и сам проснулся ещё вчера. Тогда он был её единственным жильцом, теперь же вместо него – Годжо. Уй, ожидавший снаружи, сразу всё понимает и телепортирует их на выбранное ангелами поле сражения – самый центр Эмпирея, как подмечает Гето, поэтому хмыкает: лучше места и правда не придумать. Земли, расположенные посреди океана, в максимальной удалённости от любого материка, но немного ближе к Японии из-за её островной природы. Совершенно безлюдные.
Уставившись на чёрный шар – барьер Территории Оккоцу – Гето отвечает на звонок, что никак не унимался и, видимо, требовал его ответа. Цукумо на том конце быстро вводит его в курс дела, рассказывает о состоянии врага, его уровне сил и навыках, предлагает придуманный ею план атаки. Он слушает молча и сбрасывает сразу, как она заканчивает говорить, после чего выкидывает телефон в сторону. Не потому что считал, будто и сам справится, а из-за того, что в пылу сражения всё зачастую происходит намного быстрее, чем мозг успевает подумать и обработать. Иными словами – интуитивно и рефлекторно. Их дружеские поединки с Годжо именно такими и были, и сейчас его ожидает примерно то же самое. Он справится. Он обязан.
По барьеру расползаются первые маленькие трещины, следует минутное затишье. Взрыв, опережающий звон сыплющихся осколков, в пространстве появляются пять фигур, в одну из которых сразу летит несколько червеподобных длинных чудовищ, отвлекающих внимание и не позволяющих ей нанести удар оставшейся четвёрке – Оккоцу, обессиленно упавшему в руки Рики, самой Рике, Маки и Итадори с множеством новых рваных ран на лице и руках. Около каждого мелькает белая вспышка, забирая в безопасное место и оставляя Гето одного, а отправленные в качестве пушечного мяса твари распадаются, возвращаясь в подпространство своего хозяина восстанавливаться до поры до времени.
И всё это – за какие-то жалкие пару секунд. Воздух прямо искрится бешеным темпом, в котором разворачивается битва – нет, уже полноценная война – и до того, как Гето успевает настроиться на новый лад, из поднявшейся пыли возникает силуэт и в одно мгновение преодолевает всё немаленькое расстояние, материализуясь буквально у Гето за спиной.
Молниеносный манёвр, он уходит от атаки вправо, параллельно оборачиваясь. Прямо перед глазами проносится кулак, за ним – второй летит в лицо, он снова отскакивает и отталкивается от земли в воздух, мгновенно оказываясь по левый бок от противника, и бьёт правой ногой наотмашь вниз, попадая прямо по щеке, разворачивается вокруг своей оси для увеличения импульса и одним сильным ударом по затылку продавливает в землю лицом. Как и сказала Цукумо, движения Рёмена больше напоминали уличные драки без правил, чем отточенные до идеала боевые искусства, что очень успокаивало Гето.
Мягко приземлившись на ноги, он внимательно следит за каждым движением мышц насильно прилёгшего перед ним оппонента, и до непонятного восхищения в глубине души отмечает чёткость и слаженность в работе организма, когда Рёмен, не удостаивая себя необходимостью сначала нормально подняться, одновременно всеми конечностями делает рывок в его сторону, болезненно врезаясь под рёбра и отталкивая назад.
В красных глазах – азарт, на губах – предвкушающий оскал, даже запах выдаёт адреналиновое перевозбуждение и, самое главное, удовольствие от встречи с действительно сильными противниками. Стычки с людьми уже давно не пугали неизвестностью, в них не было ни грамма интереса, никто не мог удивить его хоть чем-нибудь. Люди в его представлении – мусор. Любые. С ангелами, до этого приходящими к нему, стало намного веселее – с кем-то в большей, с кем-то в меньшей степени. Самый последний из них, парнишка с катаной, держался очень хорошо, продавливал своё, умело уклонялся и управлял подружкой, всегда вовремя передавал или забирал эстафету друзьям, что поначалу совсем не выделялись, но в ходе битвы начали раскрываться.
Что там было до того, как его забросили в эти пустоши? Да поебать. Сейчас он чувствует запах и привкус крови – и своей, и чужой – он движется в бесконечном танце со смертью, ходит буквально по грани, дышит, опаляя лёгкие огнём сражения, рвёт мышцы и ломает кости, он живёт. Живёт той хаотичной жизнью, которую не стыдно назвать идеальной – в его понимании. Сто́ит одной игрушке выйти из строя, приходит другая, ну не замечательно ли? Настоящий экстаз.
Гето чувствует состояние Рёмена. Оно резонансом отдаётся в нём самом, заставляя бурлить кровь, а чувственное восприятие обостряться. Пусть и было бы разумнее оставить голову холодной, он позволяет этому случиться. Весь мир резко сходится в одну точку – ту, для которой и он теперь является единственным существующим объектом во Вселенной.
Это не жажда убийства. Это соревнование из чисто спортивного интереса. Один – с самых малых лет был вынужден биться, чтобы выживать, поэтому и полюбил единственное, что умел. Другой – полжизни провёл в бесконечной войне с грехами, с самим собой и с Сансарой, привыкнув и найдя в этом отдушину. Кто одержит победу? Есть только один способ узнать.
Едва Гето успевает оказаться на ногах, сразу же отталкивается в обратном направлении, Рёмен делает то же самое, они сталкиваются где-то на полпути, зависнув в воздухе – ударная мощь обоих ударов оказалась одинаковой – не теряя времени, оба начинают сыпать новыми ударами, пока нет возможности уклониться, только блокировать. По телу разливаются искры тепла, ядра работают на пределе, укрепляя кожу, мышечные ткани и кости, стараясь обогнать противника в боевой мощи и пробить чужую защиту. Боль в суставах, разрывы на костяшках, едва удерживаемая под контролем скорость движений – всё тут же прекращается, стоит им снова приземлиться. Короткая передышка, Рёмен опять бьёт, резко, размашисто, не жалея сил. Гето отскакивает – снова удар, уклоняется – ещё один, потом – ещё, ещё и ещё. Его враг давно уже вышел за пределы человеческих возможностей и теперь пытается превзойти ангельские, не оставляя себе ни мгновения на то, чтобы перевести дух.
Пугающая настырность. Он будто бы на грани того, чтобы ухватиться за нечто большее, эволюционировать и открыть в себе не просто второе дыхание, а нечто кардинально другое, новое, что позволит возвыситься ещё сильнее над другими. Куда выше-то? Неважно. Он этого хочет, и он этого добьётся, он всегда был жаден до силы.
Из пустоты вылетают новые чудища, один крупнее и опаснее другого – их, не желающих иметь дела с тем, кто сильнее их, приходится вытаскивать насильно за поводок – и бросаются на Рёмена, разрезаются им по несколько за раз, распадаются, чтобы на замену появились новые. Гето набирает силы в один мощный удар и, готовый, врывается через всю толпу своих слуг, снося подобно урагану противника, не даёт адаптироваться, приближается и атакует снова и снова – око за око, как говорится – теснит его уже сам, не давая времени и возможности ответить, и, чувствуя особое тепло в пальцах, заканчивает комбо из ударов искрящейся Чёрной молнией, отправляя оппонента далеко-далеко в полёт.
Впервые. Он впервые смог её использовать. Удивительно. Ощущение, словно по венам разливается раскалённая плазма, словно доза эндорфина бьёт прямо в мозг, физическая оболочка становится лёгкой, как пёрышко, как душа. Вот почему Рёмен настолько на взводе – должно быть тоже уже под одной или двумя. Тело почти отказывается прислушиваться к голосу разума, Гето полностью движут только рефлексы и желание одолеть действительно сильного противника, он пытается дышать глубже, но мышцы грудной клетки сами собой сокращаются, бешено гоняя кислород по артериям и венам, разнося его по всем органам и тканям, помогая организму поддерживать сверхбоеспособное состояние.
По всему открытому пространству разносится безумный смех. Рёмен ожидаемо поднимается даже после этой атаки, глубокая дыра в груди быстро зарастает, рёбра вправляются со звонким хрустом, что, вероятно, очень болезненно, но он почему-то смеётся. С удовольствием, от души, с искренней радостью.
– Хорош… хорош… – Чуть успокоившись, потирает глаза, немного ставшие влажными во время смеха. – Почти так же, как и тот, с шестью глазами. Что ещё можешь? Покажи.
Оскал тянется всё шире, до невозможного растягивая лицевые мышцы в безумную и пугающую до безобразия усмешку. Что-то изменилось – думает Гето. А потом эта самая усмешка оказывается прямо перед ним – когда только успел приблизиться?! – и он словно в замедленной съёмке видит неотвратимый удар, от которого не успевает увернуться. Боль вспыхивает в области виска, раздаётся треск, и зрение отключается.
Когда он приходит обратно в сознание, то находит себя валяющимся где-то уже не там и, видимо, нехило отброшенным. Благо, что череп быстро зарос и он успел проснуться до того, как оказался бы попросту размазан в не поддающийся регенерации фарш. Что за пиздец только что был?
Рёмен всё ещё ухмыляется, не атакует, ждёт его терпеливо. Играется. Гето призывает одного из особых питомцев и достаёт из его пасти одно из оружий, «Игривое облако». Поднимается с земли, встаёт в стойку и концентрируется на враге, мысленно посылая всё к чёрту. Пора становиться серьёзнее.
Ничуть не сбавляя бешеной скорости, Рёмен снова идёт в атаку, в этот раз чередует удары в рукопашку с разрезами, филигранно вплетая их в свой боевой стиль – будто всю жизнь учился управляться с этой силой, а не получил её пару месяцев назад. Гето уворачивается едва-едва и только потому, что загривком ощущает приближение невидимых лезвий, блокирует их Облаком, что пока держится, но вряд ли долго протянет. Сам он медленно, но начинает привыкать к заданному темпу, уже без проблем поспевая за всеми атаками и даже между блоками вставляя пару собственных ударов, оружие сливается со своими фантомными следами, чувствуется продолжением тела и конечностей.
То, что происходит между ними двумя, уже явно выходит за рамки мастерства и интуиции, это не соревнование или битва на смерть, это чистое упрямство и проверка на выдержку. Дело не в имеющихся у них навыках. А в том, кто быстрее учится новым. У кого больше боевого опыта.
Как-то по-детски мериться чем-то подобным, не так ли? Но им плевать. Они общаются через удары, они в самом разгаре спора, и это ожесточённое противостояние – дело чести, не менее. Сломать друг другу как можно больше костей, вырвать с пару кусков плоти, разорвать, растерзать, чтобы проверить на самоконтроль – ну же, взвой от боли, давай! – и банально выяснить, кто способен выдержать больше. У кого решимости больше. У кого на душе всякого мерзотного больше, и кого ненавидят сильнее. От кого отказывались чаще.
Рёмен гиеной посмеивается, ни от одного удара не уворачивается, принимает каждый, чуть ли не мгновенно восстанавливаясь – и это, блять, нечестно! – ни на что не обращает внимания кроме своего желания нанести как можно больше ранений, изувечить, понаблюдать за чужой реакцией. Та черта, которую он пытается преодолеть, совсем уже истончилась, у него почти вышло, осталось ещё совсем немного… и он ухватится за то нечто, которое так манит. Совсем немного. Ещё чуть-чуть. Самую малость.
Разрезы сыпятся на Гето всё чаще, всё яростнее и злее, уследить и отразить каждый – всё нереальнее. Выругавшись про себя, он понимает, что всё, он снова перестаёт успевать, он опять отстаёт, он, блять, проигрывает, но он, сука, не может себе этого позволить, он…!
Первый пропущенный разрез удачливо проскальзывает мимо, лишь задевает щёку и челюстную кость, крошит зуб и вылетает наружу, обрезая пару локонов. Следующий режет артерию по шее, быстро затянувшейся и не успевшей слишком сильно истечь кровью. Третий летит к переносице, намереваясь снести полголовы, и непременно сделал бы это, если бы прямо перед носом Гето в последний момент пустота не разверзлась сама собой, затянув атаку внутрь подпространства и подставив под удар несколько сотен мгновенно располовинившихся тварей. Чёрная, гниющая жижа выкатывается из окна между мирами – он никого не призывал, так какого чёрта? – растекается по воздуху, словно в магмовой лампе, перетекает и капает снизу вверх, видимо, потерявшись в гравитационном поле Земли и позабыв, как отличать верх от низа.
Озадаченное лицо Гето сбивает с толку даже Рёмена, оба отскакивают по разные стороны от непонятного явления, что своей чернотой заполонило уже половину доступного им взора и продолжает разрастаться, растягиваться, рваться местами, но быстро закрывать собою прорехи.
– Неужели это… – совершенно безумная догадка, но подсознательно он чувствует и понимает, что – или вернее кто – это. – Блять, она сумасшедшая.
Кендзяку. И её грехи. Которые он не контролирует, потому что не может, потому что она забрала весь контроль себе, потому что вместо того, чтобы уйти с миром, она затесалась и спряталась глубоко внутри него, отказываясь просто так отправляться на круг перерождения, а теперь творит не пойми что. Будет мстить? Разве она не говорила, что смерть от его рук – благодать для неё и любого другого человека? Что за херня происходит?
Чёрная стена останавливается в росте, вибрирует подобно струне, ждёт чего-то. Гето нервно сглатывает, через внутреннюю связь пытаясь понять хоть что-нибудь. Вместо ответной реакции всё это огромное полотно в мгновение сужается в одну точку, взрывается снова пульсацией, будто не способное обуздать компактную форму, пробует ещё пару раз и всё же принимает нужное состояние – идеальную сферу, размером не превышающую пулю от травмата. Довольно провернувшись вокруг своей оси, чёрный шарик срывается с места и ударяется в лоб Гето, но не пробивает насквозь, а разбивается словно капля, растягивается терновым венцом вокруг головы и, превратившись в иглы, пробивает череп.
Почему-то он не отключается, как при повреждении мозга. Чёрная бесформенная жидкость через отверстия быстро протекает прямо внутрь черепной коробки и, кажется, обволакивает всю нервную систему по площади, отвратительным ощущением оставаясь в голове. В остальном – ничего не меняется. Только точки от дыр во лбу не зарастают, продолжая красоваться и открывать обзор тому, что теперь поселилось внутри и с мурчащим удовольствием поглаживает его извилины.
Блять. Гето за свою долгую жизнь видел много всякого дерьма. Но это – явный перебор. Можно ли это как-то достать? Он готов себе голову оторвать к херам, только бы избавиться от этого пиздеца!
«Ты же не можешь сражаться с пробитой головой, так? Я разберусь с этим. Вперёд, закончи начатое».
Внутренняя связь, наконец-то, отвечает ему знакомым женским голоском, что хитриво посмеивается и словно подмигивает. По спине Гето пробегают мурашки. Мысли мечутся в диссонансе: хочется и проблеваться, и сдохнуть, и что-то ещё одновременно. Но всё, что он может – выругаться себе под нос и отложить решение этой проблемы на потом, потому что другая, более важная и не терпящая отлагательств, смотрит сейчас на него с пренебрежительным гадством на лице. Что ж, можно понять. Гето и сам бы не хотел на такое смотреть.
По крайней мере, Кендзяку не предприняла ни одной попытки убить его, так что не всё так плохо. Если она ещё и поможет, то… и хорошо. Наверное? Потом вытащит, потом вытащит, потом он обязательно это вытащит, блядский боже, обязательно.
Гето первым рвётся в бой, всё так же рьяно атакуя и безошибочно защищаясь. Концентрация немного подводит, у него так и не выходит собраться и перестать обращать внимание на ту вещь внутри своей головы, да и Рёмен первое время осторожничает, не понимая только что произошедшего, поэтому больше наблюдает с интересом, чем пытается добить. Но ничего будто бы и не изменилось, и он решает выбить свой ответ силой.
Если та херня появилась, когда Гето был на грани проигрыша, то нужно просто повторить события, чтобы всё выяснить – логика довольно простая. Конечно же, для него не составляет труда снова начать давить многочисленными разрезами даже в большей степени, чем физическими ударами, но, удивительный факт, в этот раз дойдя до той грани, которую в прошлый раз не смог осилить, Гето продолжает умело парировать, чем вызывает у противника злость.
Снова подстроился? До чего же сильно не хочет проигрывать… Ради чего так упорно сражается? Однако в его глазах Рёмен больше не видит азарта, не видит огня и готовности поставить на кон всё – это больше не «битва ради процесса, а не итога». Он не видит того, что хочет видеть в том, с кем делит лучшее время своей жизни, и считает это проявлением неуважения к себе и своей философии, самым настоящим предательством, а потому и сам не хочет продолжать дольше необходимого. Размажет по земле и подождёт следующую игрушку, делов-то.
Только и нужно, что пропасть резко из обзора, неожиданно появиться за спиной, беспощадно ударить со всей силы, удивлённо хмыкнуть – рука промахивается и скользит в миллиметре от отклонившейся с опасной траектории головы. Хорошие рефлексы. Затем, не медля ни секунды, ударить другой рукой ровно так, чтобы встретить чужой висок с той стороны, в которую тот отклонился, и – в яблочко.
Ударная волна распространяется по всему телу Гето, оглушает, сбивает с толку и дезориентирует, он буквально чувствует, как весь импульс проходит от его головы до ног и уходит в землю, распространяется дальше, трещинами расходясь по окаменевшей поверхности. Разве этого не было достаточно, чтобы проломить ему череп? Этот удар был намного сильнее всех предыдущих, так что же изменилось? Запоздало, но он всё же чувствует боль, отдающую в висках, как во время регенерации, и осознаёт – всё-таки проломил. Просто кое-что внутри его головы выдержало и не позволило костям впиться в мозг.
Не теряя времени, Гето призывает разом с сотню своих тварей и, отвлекая внимание, отступает, даёт себе возможность обдумать всё и сориентироваться. Рёмену же в этот раз требуются считанные секунды, чтобы избавиться от всего пушечного мяса, после чего его разрезы нагоняют чужой затылок. Но вместо того, чтобы пробить насквозь, лишь оставляют едва краснеющий след, что быстро затягивается. Мужчина бесится, опять идёт в рукопашную и параллельно пытается отсечь голову, однако почему-то слабое место противника больше не слабое, он не сдаётся и повторяет снова и снова, каждый раз встречается с неудачей лицом к лицу, злится всё сильнее и всё больше сил вкладывает в удары. Не выходит. Его будто лишили козыря в рукаве.
Зато Гето чувствует себя замечательно. Осознавая, наконец, закрытый гештальт, он успокаивается и больше не думает о том, какой именно ценой получил возможность сражаться и ни о чём не переживать. Гето снова входит во вкус. А Рёмен презрительно хмыкает. Ему уже не нравится эта битва, ему уже неинтересно, ему уже по-е-бать, его настроение бесповоротно испорчено, а вдохновение упущено. Однако злость, расцветающая в груди, что-то трогает, шипами скоблит его внутренности, разъедает изнутри желанием поставить на место ничтожество, вызвавшее его недовольство. Кажется, это именно то, чего не хватало, чтобы переступить черту. Искренней и недовольной злости.
В пылу сражения, его тело начинает жутко болеть и ломать изнутри, перестраиваться под новые способности. По щекам течёт кровь, рёбра трещат под чужими ударами, смещаются под кожей, обрастают новыми мышцами. Кости дробятся, суставы рвутся, вены лопаются, а кровь пузырится и разрывает кожу, чтобы выйти на свободу, разлиться водопадом, дать себе волю и открыть путь чему-то новому, что прорастёт по бокам от брюха новой парой рук, что сразу же вступят в бой, заставив удивлённого Гето снова начать отступать.
Атака сразу в четыре руки, Облако трещит и не выдерживает, раскалывается, пропускает вражеские кулаки. Челюсть, левое плечо, правая ключица и рёбра. Гето отлетает и, врезаясь в землю, оставляет после себя глубокий кратер, но мгновенно встаёт, игнорируя боль и отдачу в теле, смотрит глазами хищника, скалящегося на другого, осмелившегося попрать его территорию. Рёмен злится пуще прежнего.
Кровоточащая резь под глазами усиливается. Воспаляется под кожей, преобразуясь в глазные яблоки и ведущие к мозгу нервные окончания и сосуды, разрывает тонкую ткань подобно открывшимся векам. И он начинает видеть. Новыми глазами. Совершенно другой мир. Словно вглядываясь во всё изнутри, смотреть прямо в суть вещей на молекулярном и атомном уровнях. Понимать, что на мир можно влиять и изменять его по своему желанию.
Это именно то? Его новая, более совершенная, поистине непобедимая форма?
Довольство снова разрастается по нутру, тешит собственное эго, подпитывает гордыню. Рёмену хочется испытать себя, проверить свои новые пределы. И как же хорошо, что рядом маячит такая удобная и бесячая цель. Словно впав в безумство, Рёмен скалится так сильно, что щёки начинает рвать по линии рта, он ужасающе смеётся, белки глаз краснеют от перенапряжения, не привыкшие пока так фундаментально вглядываться в мир.
– Мировой… – неизвестная команда, не виданный никем ранее навык. Но по одной только необходимости вслух произносить название Гето становится понятно – это что-то на уровне Фиолетового Годжо или Расширения территории. Откуда ждать удар? Как увернуться? Волоски на шее встают дыбом. Сможет ли заблокировать? Он не чувствует и не понимает, откуда надвигается опасность. Просто знает: как только Рёмен закончит говорить, то победит, – …разрез.
Всё, что он успевает, это прикрыться руками. Зачем? Всё равно же не поможет? Но рефлексам не прикажешь: даже если трепыхаться бессмысленно, тело будет двигаться само.
Правую руку мгновенно начинает жечь невыносимой плавящей болью, он словно оказывается в самом центре солнечного ядра и расщепляется на атомы, но почему-то продолжает ощущать, как горит, и это жжение бесконечно медленно проникает всё дальше в него через руку, молекула за молекулой. Но только ощущается таким медленным. На деле же в реальности проходит меньше одного мгновения, после которого, словно пытаясь добить его, весь мир перед глазами резко исчезает, в глазах темнеет, а в ушах противно звенит. Резко начинает тошнить, словно все его внутренности перевернулись вверх ногами и снова вернулись в нормальное положение, но это не то чтобы сильно ему мешает, ведь по сравнению с тем, как продолжает гореть рука – участок души в ней – этот дискомфорт в желудке и яйца выеденного не стоит.
Как же пиздецки больно… Больно. Ужасно больно. Его душу будто рассекли на каком-то основополагающем, додуховном уровне. Хочется кричать, так сильно кричать, что приходится сжать зубы крепче, чтобы не выпустить этого позорного звука из своего рта, но всё же зарычать горлом, чуть ли не складываясь пополам. Только что-то, удерживающее его со спины, не позволяет этого.
Гето дышит часто-часто. Через сжатые до скрежета зубы. Хочет упасть, уменьшиться в размерах, потерять сознание, чтобы забыть о том, что рука объята белым пламенем, что она пылает. Зрение проясняется очень медленно, в ушах перестаёт шуметь. Голова больше не кружится и перед глазами, наконец, появляется чёткая картинка.
Первое, что он видит – вдоль его правой руки, начиная от впадинки между средним и безымянным пальцами, ведёт полоса-разрыв прямо до самого локтя, делит конечность надвое. Левой рукой он сжимает обе половины в области запястья и не позволяет им разойтись, принять не самое приятное глазу состояние. Он и не знает, когда схватился за болящую часть тела, видимо, неосознанно, когда и не ощущал самого себя. Но рана не зарастает. Совсем. Почему?
Второе, что Гето замечает – Рёмен исчез. Потому что стало тихо. Никакого смеха, только слабенький ветерок шуршит волосами, и кто-то дышит рядышком. Или не Рёмен, а он сам переместился? Ландшафт местности изменился. Нигде не видно следов битвы.
А это уже третье, на что он обращает внимание. Тепло на груди от чужих ладоней рук, обнимающих его со спины, и чёткое ощущение присутствия ещё кого-то. Краем глаза Гето видит белое пятнышко – волосы того, кто сейчас уткнулся носом в его плечо. Рёбра немного побаливают – объятия уж слишком крепкие.
– …что ты здесь делаешь? – Осторожно прохрипывает он, но тут же прикусывает себе язык, жалея, что заговорил.
– Что я здесь делаю? Что. Я. Здесь. Делаю?! А ты предпочёл бы оказаться располовиненным!? Хоть бы «Спасибо» сказал! – Годжо ругается прямо в плечо, но вопреки недовольному тону только сильнее обнимает и прижимается, не желая отпускать. Кажется, его немного трясёт. – Придурок. Умереть в один день… Точно придурок. Сугуру, ты самый настоящий ПРИДУРОК!
Гето нечего ответить, и он молчит. Боль в руке всё ещё невыносимо обжигает, но что-то в груди болит намного сильнее. Повернувшись лицом вбок, он щекой касается белой макушки, ерошит волосы. Бессловно утешает. Годжо любит, когда его гладят по голове – Гето это всегда казалось милым.
– Прости, я… опоздал всего на миллисекунду, и твоя рука… Если бы только немного раньше пришёл… – Раздаётся тихий голос, настолько виноватый и искренне сожалеющий, что сердце разрывается пуще прежнего.
– Ничего. Я сам виноват, что оказался недостаточно силён. Спасибо, – движение даётся с трудом, но у Гето получается повернуться ещё немного и оставить мягкий поцелуй в волосах. Годжо вздрагивает и замирает, после чего медленно поднимает лицо и смотрит своими невообразимыми глазами. В них – то ли испуг, то ли удивление, то ли надежда, и у Гето не получается сдержать мягкого смеха.
– Эй! Не смейся! – Годжо тут же хмурится и морщит нос, смущённый из-за своей и чужой реакции, – Сугуру, ты… хоть представляешь, каково мне было?! Наобещал и сбежал! Обманщик, вот ты кто!
И Гето словно холодной водой окатывает. Он резко замолкает и, немного погодя, шёпотом извиняется, выглядя уже полностью серьёзным. Годжо фыркает и подбородком снова укладывается на его плечо, всеми шестью смотрит на кровоточащую руку. Вздыхает. Отстраняется нехотя и, оторвав длинный лоскут со своего плаща, идёт перевязывать чужую рану. Белая ткань мгновенно окрашивается в красный, он сильнее затягивает импровизированный бинт дрожащими от волнения пальцами, не упуская того факта, что Гето задерживает дыхание во время перевязки и сжимает челюсти до скрипа. Должно быть, очень больно – подмечает. Неудивительно.
Мировой разрез режет не только тело, он рассекает и душу. Откуда Годжо об этом знает? Да потому что видит. Всеми своими глазами, вернее второй парой, что теперь открылась и у Рёмена. Дополнительное зрение – всегда дополнительные возможности и новые способности, влияющие на суть мира более глубоко и фундаментально. Годжо родился аж с двумя лишними парами, так что понимает, насколько огромная сила в них скрывается. И если Рёмен снова эволюционирует… Это будет однозначный конец всему.
– Как ты… – когда самые болезненные первые обороты ткани вокруг руки заканчиваются, Гето немного расслабляется и находит в себе силы спросить то, что его интересует. – Как ты проснулся? Сёко сказала, с тобой всё так же плохо, как и со мной.
– Я… не мог не услышать, как ты зовёшь меня. Сам буквально из мёртвых восстал, думаешь, я не смог бы? Хотя знаешь, обидно, что на мой зов ты-то не откликнулся. Я чувствую себя обманутым, Сугуру, как ты можешь лезть ко мне целоваться и при этом тихо-мирно спать, когда я зову тебя? Когда ты очень мне нужен… – завязав аккуратный узелок на концах, ангел с гордостью и одновременно грустью смотрит на свою работу. На первое время этого хватит, а потом Иери поможет. – Готово. Ну, я пойду. Нужно заканчивать уже это.
– Нет. Даже, блять, не думай об этом. – Шипя, Гето здоровой рукой хватается за чужое предплечье и пальцами впивается так, что становится очевидным, насколько он зол. – Или ты сдохнуть хочешь? Ещё раз?! Ты не можешь с ним сражаться, по-твоему, для чего я здесь? Никто кроме меня не может и…!
– Да знаю я! Знаю… Но другого выхода нет. Ты ранен, ещё и у него теперь есть этот Мировой разрез, Сугуру, я еле-еле успел телепортировать тебя из-под удара! Только потому, что заранее увидел благодаря своим глазам. Ты не сможешь увернуться от этого, уж прости за честность… – Годжо стыдно говорить всё это вслух, но лучше так, чем он позволит Гето просто умереть. Сам он, если и погибнет окончательно от отдачи табу, хотя бы сможет забрать Рёмена с собой – главное, чтобы остальные в этот раз успели закончить за ним. Чтобы его старания и жертвы снова не стали абсолютно бессмысленны. – Я справлюсь, не переживай. Смог однажды, смогу ещё раз, – Годжо утешающе похлопывает Гето по плечу, мягко и уверенно улыбается в надежде, что этого будет достаточно. Годжо – эталон надёжности, на него всегда можно положиться. По крайней мере, внешне это выглядит именно так.
– Хотя бы при мне не притворяйся. Ты меня в свою душу пускал, забыл? – Гето упрямо сверлит его взглядом секунду, две, три, и Годжо всё же не выдерживает – маска на лице ломается, улыбка спадает, и он обречённо опускает лицо вниз, чтобы спрятать это, а Гето делает шаг вперёд и приобнимает одной рукой. Гладит по спине. – Ты не оружие. Хватит уже.
– …я буду прикрывать тебя, ладно? Хотя бы это можно?
– …ладно, только не вступай в бой. Ни в коем случае, пожалуйста. Просто давай сделаем всё правильно, вместе, – он дважды похлопывает Годжо по спине и отстраняется, рукой тянется к его макушке, снова зарывается в белые волосы. Все шесть глаз поднимаются, смотрят на него как-то горько, но доверчиво, спокойно.
Иногда Годжо – торжество надёжности и эталон силы, а иногда, как и сейчас – искренняя тревога и уверенность в близких. Если бы не верил в них, не мог бы и малую часть своих обязанностей делегировать, иногда выкраивать себе время на отдых и не только работать, но и проводить время с друзьями. Быть Сильнейшим и одиноко возвышаться на пьедестале – совсем не круто. Иметь надёжных соратников, что в силах разделить его тяготы – самое большое его благословение в жизни.
Годжо действительно рад, что любит Сугуру. Именно его и никого другого. И все его мысли буквально на лице у него написаны, в таких живых, зеркальных глазах, в которых Гето видит своё отражение и понимает – тоже любит. Не может не любить.
Моргнув, Сатору на мгновение опускает взгляд всех глаз на губы Сугуру и сразу его поднимает, снова моргает, а после и вовсе смыкает веки, наклоняясь. Целует, как и в тот, первый раз, мягко, едва касаясь, но уже не торопясь заканчивать на этом. Сминает нижнюю губу Сугуру, прижимается к нему так чувственно, что немного хмурится, и отпускает, отстраняется и снова припадает к губам, что в этот раз открываются ему. Ладони обеих рук Сатору тянутся вверх, обнимают лицо Сугуру, притягивают к себе ближе, да и всем своим телом он словно закрыть его от всех бед пытается, нависая сверху, но так осторожно, трепетно, заботливо, любовно. Сугуру выдыхает горячий воздух прямо в его рот, охотно отвечает на поцелуй, в ответ так же сминая его губы, и ладони удобно укладывает на талии Сатору, поглаживая её.
Как же хочется, чтобы это не заканчивалось. Как же хочется утонуть в друг друге, прижаться к губам друг друга, срастись кожей, телами и душами друг с другом. Хочется касаться и касаться, целоваться и целоваться, чувствовать и чувствовать, до бесконечности. В объятиях друг друга им очень тепло и уютно, так, как нигде в этом мире.
Когда губ Сатору касается язык Сугуру, ангел и вовсе теряет над собой всякий контроль, встречает его своим языком, лижет, гладит, самозабвенно переплетается с ним, то позволяя в свой рот проникнуть, то сам путешествует в другой. С особым упоением исследует эту новую часть своего любимого Сугуру, его немного острые зубы и ярко выраженные клычки, нёбо, дёсна, позволяет и себя изучить досконально, чтобы всё-всё запомнить и понять, как больше им обоим нравится. И это так… безумно! Крышесносно, притягательно, опьяняюще, словно для них никогда не было и не будет более подходящего состояния, кроме как взаимно любящего. Словно они буквально созданы только для того, чтобы быть вместе. Словно в этом – часть всей их сути.
Отстраняясь, Сатору чувствует себя очень несчастливо, но по-другому не может, понимает, что если они продолжат, то он никогда больше не сможет отпустить Сугуру. Вцепится в него намертво и, забыв обо всём, проигнорирует разрушение мира, апокалипсис и сам Судный день. Сотрёт из своей памяти все обязанности, долг, ответственность и всё остальное ненужное, только чтобы освободить место для одного лишь Сугуру – для его губ, его рук, его касаний, его частичек света, покалывающих при соприкосновении с собственными. Для его любви. Большой такой, тихой, скромной, но невероятно преданной и чистой.
– Это… на удачу, – шепчет язык первое, что приходит Годжо на ум. Им пора уже идти, побеждать врага и спасать этот глупый мир.
– Спасибо, – отвечает Гето на выдохе и шутливо добавляет, – остальное потом? – Не сумев сдержать смех, Годжо кивает. У обоих на сердцах спокойно. Они уверены в том, что так и будет, что их «потом» непременно ещё настанет.
Напоследок чмокнув Гето в кончик носа, Годжо перемещает их в пространстве обратно, на поле битвы, и полнейший разгром совсем не дружелюбно встречает их. Представшая глазам картина напоминает больше последствие падения метеоритов или ядерного взрыва, а в самом её центре – Рёмен и тяжело дышащая Цукумо. Будто измываясь, он смирно стоит и ждёт, когда она переведёт дыхание, всем своим видом показывая, что он не верит в существование даже малейшего шанса своего проигрыша.
Почувствовав знакомое присутствие, Цукумо с облегчением улыбается, шепчет самой себе «наконец-то» и отступает назад, передавая эстафету тем, кто точно сможет со всем покончить. Если уж эти двое решили пойти в бой вместе, то можно ни о чём не переживать – и друг о друге позаботятся, и ради друг друга победу одержат. Лучший вариант развития событий. И последний. Если они не справятся – придётся сдаться, они – самый последний-последний рубеж. Она искренне верит в них.
Первое, что делает Гето – сразу же призывает с четверть оставшихся у него тварей и приказывает им броситься на ничего пока не подозревающего врага. На удивление, никто из них не сопротивляется на этот раз – в голове тут же чувствуется довольное мурчание, словно ответом на похвалу – но времени на размышления нет, поэтому он сам достаёт случайное оружие и отправляется в бой. Несмотря на внутренние разногласия, не прикрыть отступление бывшей наставницы он просто не может, собою закрывая спину Цукумо Юки.
Заметив возвращение прошлого противника, Рёмен ухмыляется. Когда Гето пропал, улизнув от атаки, он почувствовал такое огромное неверие – неужели Мировой разрез оказался бесполезен? – что лёгкий интерес к этому ангелу не мог вновь не зародиться в его душе. Увернулся? Как Гето увернулся? Это разочаровало его, это заинтриговало его, в нём родилось желание всё-таки найти то, что принесёт ему безоговорочную победу над этим наглецом. Рёмен просто обязан размазать его, иначе его гордость окажется уязвлена.
Поэтому он благополучно отпускает златовласую женщину, переключая всё своё внимание на целый легион гниющих грехов, накинувшихся на него. Разрезами он половинит десятки за раз, руками разрывает успевших подойти особо близко, дробит их мясо и кости, а когда клинок Гето приближается к его сердцу – безошибочно блокирует дополнительной парой рук, гнёт металл и, ехидно хозоча, разбивает лезвие вдребезги. Гето не успевает удивиться, как получает под дых и оказывает отброшен так далеко, что Годжо приходится ловить его за пределами поля боя.
– Нормально, – отхаркивает он немного крови, предугадывая не успевший озвучиться вопрос. Бросает рукоять сломанного клинка и в этот раз более требовательно копается в арсенале под обеспокоенный взгляд шести глаз, кажется, находя кое-что полезное, но не очень привычное ему в использовании. – Впервые буду держать его в руках. – Гето посмеивается, стирая тыльной стороной ладони кровь с подбородка, облизывает губы и снова готовится нападать. Цукумо окончательно скрылась, а значит можно начинать играть по крупному, не заботясь о том, что кто-то попадёт под удар.
– И не сомневаюсь в тебе. Я помогу, если что, поэтому не переживай, – Годжо телепортирует их обратно, а сам снова уходит на безопасное расстояние, чтобы наблюдать издалека. Как и обещал, вмешиваться он не станет и будет только прикрывать Сугуру, если того требует ситуация. Конечно, при необходимости он непременно нарушит это обещание, но только если от этого будет зависеть жизнь друга. Гето понимает это. Поэтому ни в коем случае не станет подставляться. Он не проиграет хотя бы потому, что Сатору смотрит.
Тем временем последняя сотня тварей подходит к концу, и Гето на пробу подкидывает копьё в руке, прощупывая его вес, крутит вокруг запястья, привыкая к длине, плотно обхватывает пальцами, прирастая телом к оружию намертво. Отзывает уцелевших сподручных и рывком приближается, атакует, отсекая по локоть одну из четырёх рук, попытавшуюся заблокировать лезвие и, что самое главное, больше не отрастающую – отныне быстрая регенерация не сработает. Не с ранами от этого оружия. Рёмен удивлённо ухмыляется, но сразу адаптируется к новым условиям боя, больше не принимая удары напрямую, но уходя от большей части атак или ловко меняя направление чужого удара ценою обретения пары царапин.
Гето наседает, бьёт быстро, уверенно, уклоняется от разрезов или отбивает их оружием, что ехидно игнорирует любые ангельские техники. Рёмен же только ядовито улыбается и перестаёт атаковать Гето, но теперь бьёт по копью всеми тремя руками, пытаясь его выбить, и после очередной атаки у него получается. Такое неудобное и жульчающее оружие просто мешается ему, он не готов мириться с ним, он откидывает его в сторону и заставляет противника перейти в рукопашную, где, конечно, имеет преимущество. Однако, три руки – не четыре, кое-как но Гето успевает парировать, пусть и пропускает некоторые атаки, дробящие быстро срастающиеся кости, а от порезов отбивается призываемыми чудищами и даже умудряется нанести кое-какой, но урон.
И всё же против Рёмена этого мало. Колоссально мало, он уже давно доказал, что в силах свободно ускоряться, когда пожелает, и увеличивать мощь ударов, будто для него всё это – игра. Ещё и Гето снова не отдаётся битве полностью, Рёмен это видит, он это чувствует, он снова ощущает себя оскорблённым, а его – недостойным сражаться с ним. Он злостно скалится и со всей имеющейся у него яростью, словно взрываясь, резко повышает все параметры своих ударов на несколько уровней, пытаясь раздавить противника, как жука. И у него почти выходит.
Едва он пробивает кулаком грудную клетку Гето насквозь и фиксирует его на месте, чтобы ударить по черепу и, наконец, закончить непотребный бой, тому прямо в руку приземляется брошенное издалека копьё, Гето взмахивает им и отсекает по запястье застрявшую в его теле кисть, тут же отступая. Рёмен оборачивается и видит. Его. Шестиглазого. Всего на мгновение, до того, как тот исчез, но он его видит.
С самого дна его чрева поднимается довольный хохот, пробивающийся даже сквозь оскал и разносящийся по округе. Так вот кто помог Гето улизнуть, теперь он понимает. Всё-таки нет никакого интереса в этом бескрылом ангеле – если бы не шестиглазый, тот был бы уже мёртв. Желание Рёмена сражаться тут же переключается на другую игрушку, безусловно, больше других понравившуюся ему за весь сегодняшний день. Ещё и тот факт, что шестиглазого ему не удалось полноценно одолеть, подливал масла в огонь, мужчине хотелось взять реванш. Это как игра, которую в первый раз не удалось пройти на пять звёзд и из упрямства начинаешь заново. А Рёмен очень упрямый и гордый, что есть – то есть.
Однако Годжо почему-то больше нигде не видно. Тот словно затаился, выйдя лишь для того, чтобы помочь противнику Рёмена и… Бинго! Раз эти двое заодно, а нужный ему ангел выходит только тогда, когда у ненужного проблемы, то решение ясно, как день.
Он снова переводит взгляд на Гето. Тот уже почти закончил регенерировать, кисть руки Рёмена валяется у его ног. Словно в насмешку, он вонзает в неё копьё, пуская кровь, после чего поднимает и откидывает в сторону, выбрасывая её с лезвия подальше, затем – снова принимает атакующую стойку, ухмыляясь. Всем своим видом говоря: «Что, без лишней пары рук уже не такой крутой?» Рёмен, конечно же, злится. Не думает ли эта выскочка, что может победить только потому, что он не может пользоваться всеми своими четырьмя руками? Как самоуверенность…
Не сбавляя прошлых оборотом, Рёмен снова рвётся в бой, больше не желая ни шутить, ни тянуть, этим боем он уже не наслаждается и не заканчивать его раньше времени смысла не видит. Двигаясь так быстро, что Гето и глазом за ним уследить не успевает, он вновь бьёт по копью оставшимися руками, но в этот раз откинуть его не выходит, но зато получается оставить несколько новых пробоин в чужом теле, существенно повредить мышцы рук и раздробить кости. Гето болезненно моршится – Рёмен что, с цепи сорвался? – и отступает, но ему не позволяют, снова заезжая кулаком под дых со всей силы и раздавливая внутренности, пуская кровь вверх по горлу.
В глазах от боли темнеет, в руках рождается слабость, его отбрасывает и впечатывает спиной в землю, и когда Рёмен рывком приближается, чтобы добить, прямо перед носом Гето появляется Годжо и они оба исчезают из-под траектории удара, вот только пара разрезов успевает долететь и повредить шестиглазому крылья.
– Он тебя увидел, – голос Гето звучит глухо, приглушённо, но медленно восстанавливается, – меняем план. Кажется, я больше его не интересую, – усмехается. Не очень приятно осознавать, что кто-то совсем не воспринимает тебя всерьёз. Годжо кивает, по глазам понимая, что делать дальше – к счастью, они хорошо знали боевые повадки друг друга.
Не успевает Гето залечить раны, как на горизонте снова мелькает Рёмен. Приближается почти мгновенно, целится в Годжо, они рассредотачиваются, и Гето теперь старается незаметно бить в спину, пока шестиглазый отвлекает врага. Пару раз даже выходит, из-за чего в Рёмене злость разгорается пуще прежнего, он не может даже задеть нужную ему цель, а какая-то надоедливая муха ещё и вечно маячит перед носом. В чём, блять, смысл всего этого? Почему шестиглазый ангел не хочет с ним больше сражаться? Его эти кошки-мышки до чёртиков уже бесят, и он не шутит!
Пытаясь гнев хоть куда-то выплеснуть, он снова переводит внимание на Гето, не готового к неожиданному нападению, и отправляет в него с пару десятков разрезов, испещряя всё тело глубокими ранами. Рядом – снова вспыхивает белое пятно, забирая Гето, он снова их нагоняет, и всё повторяется заново, при этом оба теперь атакуют его в открытую, меняясь друг с другом, отвлекая внимание от напарника.
На Рёмене всё больше незаживающих из-за странного копья ран. Эти двое явно играют с ним в затяжную войну, видимо, ожидая, когда он достигнет того состояния, когда больше не сможет сражаться. При этом они явно умеют работать в команде: если атакуют одного, другой обязательно прикрывает, а Годжо, когда нужно, ловко перебрасывает атакующего со всех сторон Гето. Рёмен начинает понимать, что пора становиться серьёзным. Он больше не гонится за одним, пытаясь игнорировать другого, а решает сражаться против обоих вместе. Убить их, и плевать на возможность хорошенько подраться. Они его бесят.
Его разрезы резко становятся в несколько раз сильнее и острее, его атаки – чаще и быстрее, его удары – тяжелее и безжалостнее. Он режет абсолютно всё и всех без разбору, оставляя на коже Гето всё более глубокие раны, всмятку давит внутренние органы, отрезает конечности, что ловко ловятся и возвращаются Годжо на место, прирастают на раз-два. Черепную коробку одного пробить до сих пор не получается, и разобраться с надоевшим вторым у него тоже не выходит. Рёмен снова начинает истерически смеяться, он почти на взводе и всё яростнее атакует, опять начиная выходить за рамки своих возможностей. Его глаза начинают болеть сильнее. Он пытается разглядеть ошибки в обороне двух ангелов, и он их находит.
То место, в которое перемещается Годжо, он, кажется, начинает видеть по еле заметным вибрациям в пространстве, но виду не подаёт, привыкает. Хочет удостовериться, что успеет. И когда понимает, что точно сможет, выпускает сразу несколько разрезов в нужном направлении, а Годжо подставляется прямо под них, не понимает, шокировано замирает всего на миг, но этого оказывается достаточно, чтобы Рёмен приблизился и ударил Чёрной молнией прямо по грудной клетке. Гето пару тварей направляет поймать отлетевшего от удара Годжо, старается прикрыть его, сам идёт в атаку, чтобы отвлечь внимание, но мгновенно ловит так много разрезов, что на какое-то время лишается возможности передвигаться – пока мышцы на ногах и руках не зарастут хоть немного.
Годжо, не имея возможности опомниться, снова ловит молнию, отхаркивает чёрной кровью, пытается переместиться, но там, где он появляется, возникают разрезы. Снова. Он сжимает зубы, понимая, что больше этот его трюк не сработает, осознавая, что если он ничего не предпримет, то Рёмен просто размажет его по земле. Но его такая глупая смерть совсем не устраивает. Бесконечность концентрируется на кончиках пальцев, он закручивает физические законы Вселенной в спираль, сдавливает их в одну точку и запускает во врага сияющую синюю сферу, а Рёмен даже не уворачивается – завершённая адаптация, оставленная в подарок Махорагой, позволит проигнорировать атаку. И как шестиглазый забыл? Большая ошибка.
Была бы. Синий облетает Рёмена мимо и до того, как тот успевает заметить, притягивает Гето, что со спины вгоняет в него копьё в самое сердце и заставляет потерять драгоценные секунды, необходимые Годжо для регенерации. Ещё один Синий он отправляет уже в небо, и теперь самостоятельно притягивается к нему, уходя на безопасное расстояние, пока Гето снова перенимает инициативу в сражении. Ещё с десяток сфер появляется вокруг них на большом расстоянии и кругом опоясывают поле поединка, и в те моменты, когда Гето нужно выхватить из-под удара, один из Синих начинает вращаться сильнее, тем самым притягивая к себе. Наличие у Рёмена адаптации превращается в существенный для него самого минус. На него притяжение Бесконечности не действует.
Вот только управляться с таким большим количеством энергии крайне тяжело, и с учётом постоянно работающих на полную шести глаз – чтобы успевать реагировать и прикрывать друга вовремя – Годжо вряд ли хватит надолго. Гето это понимает. Значит пора заканчивать – Рёмен уже достаточно истощён, и можно доставать последний козырь.
Он меняет стойку. А вместе с ней и всё настроение битвы, из-за чего даже Рёмен удивлённо и заинтересованно охает. Атмосфера резко тяжелеет в разы, начиная искрить напряжением, Годжо, понимая происходящее, сжимает кулаки, пальцами впиваясь в собственные ладони до крови, но развеивает каст Синих, давая другу место для того, чтобы развернуться. Больше помощь шестиглазого не то что не понадобится – он будет только мешаться. Годжо уходит подальше.
Техника внутри Гето начинает закручиваться, нагреваться, перемешиваться. Все накопленные им грехи принимаются кричать внутри, стонать и рыдать горькими и отчаянными слезами, но бессмысленно – ничего поделать с решением хозяина они не могут, поэтому послушно превращаются в одно сплошное месиво из чистого безумия, собранного, подобно Франкенштейну, из всего подряд. Больше ничего человеческого в них не видно, только одно – боль и страдания от своего незавидного существования. Быть съеденными во второй раз, разве не насмешка судьбы?
– Высшая техника. Водоворот. – На выдохе шепчет Гето заключительные слова, словно выдёргивая с корнями последние предохранители. Теперь, ценою лишения всего, он сможет высвободить столько энергии, сколько потребуется. Игры действительно кончились.
Воздух около него мутнеет и становится тяжелее. Из него буквально начинает сочиться яд, подавляющий всё живое аурой грехопадения, отчаяния и смерти. На копьё с рук Гето переползает чёрный туман и чуть ли не плавит неуязвимое остриё, почти пожирая лезвие, но послушно ограничивается угрожающими покусываниями лишь в сторону противника. Рёмен завороженно смотрит и признаёт: красиво. Разве что-то настолько чёрное и отвратительно пугающее может ему не понравиться? Внутри снова разгорается огонь и ненормальный интерес к происходящему. Что же будет дальше?
А дальше у его носа проносится лезвие с такой скоростью, что он только на рефлексах успевает еле-еле увернуться и отпрыгнуть на приличной расстояние. Движения Гето он не увидел. Как тот приблизился – тоже. Всё случилось быстрее, чем он успел хотя бы моргнуть, ну не интригующе ли?
Предвкушающая улыбка неконтролируемо расползается на его лице, Гето снова двигается, медленно, тягуче, будто под тяжестью, поднимает глаза и острым, как и его лезвие, взглядом, цепляется за фигуру Рёмена. Не моргает. Пялится, будто совсем бездумно – или скорее безумно? – затихает. Словно переставая существовать. Полностью сливается с окружающим миром на атомном уровне, становится единым с пустотой, и Рёмен моргает, думая, что ему кажется – его противник куда-то исчез. Он только и успевает уйти от траектории удара, потому что заранее сдвинулся, предчувствуя, как перед носом снова расплывается чёрный след – постпроекция движения вновь исчезающего лезвия.
Впервые внутри Рёмена что-то содрогается. Он, считавший, что вырос во тьме, словно взглянул в глаза правде – истинной тьмы он никогда и не видел раньше. Истинная тьма всегда жила внутри этого ангела тихим, всепожирающим законом беспристрастного наблюдателя. Наблюдателя, который теперь вышел на сцену, чтобы поглотить чересчур много о себе возомнившую серость.
Интересно, а что случится, если эта серость окажется сильнее? Станет ли она новой тьмой? Почему бы и не проверить.
Когда предчувствие снова предупреждает об опасности, Рёмен уклоняется снова, филигранно уходя из-под удара, полумесяцем рассёкшего пространство перед ним. Тьма щиплет кожу в метре от себя, чувствуется загривком, внушает присущий каждому человеку страх, но он заталкивает это чувство подальше в своё подсознание. Эта угроза – особенность людского восприятия истинной сути Гето Сугуру. Но Рёмен Сукуна всегда плевать хотел на чужие законы и правила, он добивался всего, чего хотел, преодолевая всё своими силами. Да и какую опасность представляют редкие удары, что чувствуются им заранее? И пусть они настолько молниеносны, что даже саму смерть в силах обезглавить.
После следующего уклонения и последовавшего удара, Рёмен направляет столько разрезов, сколько может, в место, где до этого стоял сам и где должен появиться Гето. По каждому разрезу поперёк проносится чёрный полумесяц, цветком расцветая в воздухе, и Рёмен видит Гето, видит его пустой, всепожирающий взгляд, видит несколько десятков копий и пар рук одновременно, чувствует, как его разрезы поглощаются на атомном уровне, словно буквально сжираются и перевариваются во пустоте. Такая мощная атака должна быть очень энергозатратной – он уверен. Рёмен снова режет пространство рядом с противником, потом ещё раз, ещё и ещё, режет до тех пор, пока глаза не привыкают так же, как недавно привыкли к перемещениям шестиглазого.
Наконец-то. Кажется, он понял. Гето просто рубит всё, что находится рядом, и неважно, живое это или нет. Любой объект. Любую технику. Им движет лишь одно желание – поглощать. Не защищаться. Он совершенно ни о чём не думает, не соображает, не мыслит подобно человеку, а кажется всего лишь голодным первородным хищником. Значит нужно просто задавить уроном, накормить так, что он не сможет всего переварить.
Рёмен смеётся сквозь зубы. И складывает печать Расширения территории, призывая:
Врата ада раскрываются, эффект гарантированного попадания со всех сторон наваливается на вторженца, пытающегося поначалу отвечать на каждое рассечение атакой, но всего этого оказывается так много, что его буквально испещряет повсеместно, глубокими ранами вгрызаясь насмерть в плоть, не имеющую возможность уклониться. Разрезы безжалостно рубят тьму, сверкая друг о друга – несколько секунд и от противника, лишённого мощной регенерации, не останется ничего, кроме измельчённого кровавого фарша. И ведь он даже додуматься покинуть чужую Территорию не в состоянии. Лёгкая победа.
Но обратный отсчёт так и не достигает нуля. С появлением белой вспышки прямо рядом с Гето, криком «Сугуру!» и мгновенно вернувшейся осознанностью в тёмных глазах, позволяющей подпустить к себе друга и не навредить, Годжо почти успевает переместить их обоих подальше, но замечает атаку, что достигнет их раньше, и понимает: либо он исчезнет сейчас же и не пострадает, либо оба окажутся в опасности.
Не долго думая, Годжо покрывает своё тело обратной Бесконечностью и отталкивает ею Гето за пределы Гробницы Зла, а потом чувствует, как лицо справа начинает жечь. Чужие пальцы оказываются в его глазницах, на их кончиках появляется бесчисленное количество небольших Мировых разрезов – на большее из-за истощения уже не способен – Рёмен сжимает ладонь и со всей имеющейся у него агрессией вырывает кулак обратно, сдавливая глазные яблоки в кашицу, ломает лицевые кости, разрывает мышцы. В качестве наказания за то, что смел бегать от него и отказываться от нормального боя. Он не забыл. Он всегда помнит каждую обиду и сторицей впоследствии отвечает.
Еле сдерживая душераздирающий крик, Годжо так и падает на колени, ладонями прикрывая повреждённую часть лица. Белый огонь обжигает и без того сверхчувствительные глазницы, продолжает гореть даже после того, как Мировые разрезы испаряются, он нетушимо пылает и обугливает душу. Вместе с потерей глаз что-то внутри Годжо также затухает, и пропадают и техники, рассеиваясь в воздухе, превращаясь в неуловимый эфир. Он резко оказывается полностью беззащитен, снова, прямо напротив врага, что смотрит сверху вниз и довольно скалится. Гробница зла, впрочем, рушится, неспособная простоять дольше – урон, полученный мозгом Рёмена внутри Бесконечной пустоты, сказывается большим ограничением на возможности использования Расширения территории.
– Вот и всё. Вы проиграли, – мужчина хватается за белые волосы и тянет вверх, желая посмотреть на прекрасную картину, сотворённую его руками. Шести – то есть уже трёх – глазый ангел безвольно повисает в его руке, в оставшихся зрачках – ни грамма осознанности. Годжо просто прикрывает правую половину лица, скрипит зубами, дышит часто-часто, но ничего не видит, не слышит, не чувствует, просто борется с обжигающей душу болью. Словно живой труп. Рёмен полностью доволен.
Его горло снова издаёт звуки, напоминающие гиенов смех, он трясёт рукой из стороны в сторону, словно беспомощного котёнка за шкирку тягая корчащегося ангела, а потом чувствует, как горло сжимается, перекрывая воздух. Все движения блокируются.
– Расширение территории. Тюремное царство.
Один миг, и Гето выхватывает Годжо из чужих отвратительных лап и тут же отступает, ощущая, как его цепи ожидаемо рушатся. Он даже не пытается удерживать территорию активной, собственноручно ломает её, аннулируя навык, после чего активирует снова:
– Тюремное царство, – произносит, левой рукой удерживая Годжо, правой – складывая печать. Пальцы еле двигаются, непонятно каким образом принимают нужное положение, невыносимо болят, до сих пор ощущая присутствие белого пламени, но выбора нет. Указательный и большой соприкасаются, безымянный чуть согнут, а последние два – идеально прямые.
Рёмену требуется с секунду или две, чтобы выбраться. Тогда Гето повторяет всё снова. И снова. И снова. И снова. И снова, и снова, и снова, и снова. До тех пор, пока может, не позволяет ему подойти, крепко держит Годжо, защищает своё, ведёт себя больше как загнанный в угол зверь. И параллельно думает о том, что делать дальше. Пока что сил хватает на то, чтобы непрерывно открывать территорию за территорией, но это явно не надолго. Сил, сохранившихся после переваривания всех его тварей, осталось не так много.
Прижимая бессознательного Годжо к себе сильнее, Гето понемногу отходит от Рёмена, шажок за шажком, пока тот не оказывается ровно на стыке его территории. Если отойти дальше – больше не сможет захватить внутрь. А это значит, что тот сможет двигаться, чего нельзя ему позволять, всего одно упущенное Гето мгновение – и всё. Вовремя открыть территорию, вовремя закрыть, снова открыть и опять закрыть, открыть, закрыть, открыть, закрыть-открыть, закрытьоткрытьзакрытьоткрытьзакрытьоткры…
Всё. В душе пусто. Больше не получается. Гето моргает, прижимая Годжо к себе, собираясь до последнего закрывать его своим телом. Рёмен в последний раз разбивает его цепи. Взор красных глаз злобно обращается на бессмысленно упрямствующего Гето, а их хозяин – воистину демон во плоти – делает первый свободный шаг вперёд и останавливается. Опускает взгляд. Видит чужую руку, насквозь прошедшую сквозь его живот со спины, в ней – сияющая сфера. Он моргает недоумевающе всего раз, а рука рывком пропадает назад, окончательно вытаскивая ядро из его тела.
Рёмен медленно оборачивается. У кого хватило сил? Кто смог так легко пробить его тело насквозь? Ни Годжо, ни Кашимо, ни Рика, ни Гето. Никто не смог обойти его защиту голыми руками. Его тело, обретя ядро, стало намного сильнее и прочнее, чем у любого другого ангела, так кто же…?
Такие же рыжие, как и его, волосы. Глубоко сочувствующий взгляд, словно бы его брата, однако смешанный с чем-то холодным и обрекающим на бессилие – так Кендзяку обычно смотрела на мучения своих подопытных. Юношеское лицо, исполосованное глубокими ранами, но твёрдое и полное решимости. Прямо как у Рёмена в детстве. Прямо как у маленького Сукуны, оказавшегося в самом эпицентре разрушающегося на осколки мира. Точная копия.
Та безумная женщина была права. Итадори Юджи и правда оказался особенным.
Кровь подступает к горлу Рёмена. Он быстро, почти неестественно быстро теряет сознание и падает наземь, а юноша просто уходит, бережно вытирая ядро от крови о свою одежду. Машет рукой в небо, просит забрать его к Фушигуро, после чего исчезает за белым полотном, и весь мир погружается в тишину.
Гето всё ещё прижимает к себе Годжо и не может поверить, что всё закончилось. Что они справились. Оба выжили. От переизбытка эмоций он даже начинает истерически посмеиваться до слёз в уголках глаз. Как только Цукумо разберётся со всем, их заберут отсюда, а пока можно и отдохнуть. В голове уже рождаются тысячи сюжетов о том, как они вернутся, не торопясь вылечатся и заживут спокойно. Только вот голова ужасно болит, словно вот-вот лопнет и… что-то течёт из носа. Резко становится невыносимо плохо. Что-то подступает к горлу, сдержаться не получается, он отворачивается от Годжо и выблёвывает всё это нечто на землю в три захода, после чего чувствует себя, наконец-то, легче. А под ногами – чёрная склизская херня, которую его глаза в последнюю очередь пожелали бы видеть. Он и забыл уже о ней.
Чёрная лужица перетекает немного влево, немного вправо и обратно, после чего перекатывающимися движениями уползает куда-то. По пути деформируется, обретает форму – сначала вытянутую, потом более сложную и, в конце концов, идёт уже на двух человеческих ногах. Останавливается около Рёмена, садится на колени. Голова как раз заканчивается формироваться и обретает лицо, точь-в-точь принадлежащее ей при жизни.
Кендзяку наклоняется над лежащим мужчиной и ладонью гладит его по щеке. Мягко улыбается. Тот не без труда, но открывает глаза, расфокусировано глядит вперёд, губы дрожат.
– Давно не виделись, – хрипит он, сам удивлённый собственному голосу.
– Я… кажется, уже давно не просыпался. Не помню, когда в последний раз менялся с Сукуной. С ним что-то случилось? – Кендзяку качает головой, большим пальцем оглаживает его щёку. Мужчина прикрывает глаза, ластится к её ладони. Лицо его неожиданно стало каким-то более мягким, совсем не похожим на то, какое было у Рёмена. – Хорошо, пусть так. Зато я много снов видел в этот раз.
– Нет, думаю, не буду. Знаешь… Все те истории, я могу написать их, да? Тогда все узнают о них, не только ты.
– Тогда я подожду, когда ты напишешь, а потом обязательно всё прочту. У тебя получится очень хорошая история, я уверена, – теперь уже он качает головой в отрицательном жесте.
– Нет, не думаю, что у меня получится что-то хорошее. Знаешь, я ведь… не очень хороший человек. Разве смогу я… – Кендзяку пытается сказать что-то, переубедить, но он перебивает. – Нет-нет, ты послушай, ты же не знаешь. Я… очень часто злюсь на всё, понимаешь? Я очень зол на весь мир и… свою судьбу. На связь с братом. Может этого не видно, но в моей душе столько всего гниёт и если бы ты не появилась в моей жизни… я мог бы что-нибудь сделать. Не знаю, что именно, но я бы точно не мечтал о том, чтобы однажды поделиться с кем-нибудь историями из своих снов… Это всё благодаря тебе. Спасибо.
– …и тебе спасибо, Дзин, – её голос дрожит, улыбка на губах ломается. Ей хочется сказать так много, извиниться, объясниться, но всё сейчас такое неважное. Свет в его глазах медленно мутнеет, а он, кажется, и не замечает, как кровь покидает тело. Как он умирает. – Как назовёшь свою книгу?
– Название… Я пока не думал об этом, но теперь, когда ты спросила… Отлично бы подошло «Роза Эмпирея», что скажешь?
– Звучит красиво, – он вряд ли уже видит, как её глаза становятся влажными. Одна из слёз всё же стекает по подбородку и капает ему на щёку. Кендзяку поспешно стирает её в надежде, что он не заметил.
– Дело не в красоте, а в смысле. Пусть и буду писать об ангелах, что мне снились, но я не хочу, чтобы это была история о них. Ни о них, ни о людях. Это будет о жизни. О нелёгкой судьбе, которую не избежать, о ненависти и любви, о боли и человечности, о сковывающих сомнениях и свободе. И всё это вместе – лепестки одной единой розы, шипастой, острой, возможно даже ядовитой. И жизнь – она же и есть эта самая роза. Колется, отравляет, но… такая красивая… что нельзя не захотеть… сорвать её…
Дзин с трудом договаривает последние свои слова и замолкает. Кендзяку тоже молчит. Чувствует рукой, что он не дышит. Слёзы текут по её щекам, словно пробившая дамбу река, она не издаёт ни звука, однако её губы дрожат, словно она вот-вот разрыдается в голос. Сглотнув ком в горле, она наклоняется и касается губами его лба.
Всё-таки самым большим грехом Кендзяку была не жестокость по отношению к бесчисленному количеству людей. Самым большим её грехом был отказ от любви.
Подняв свои глаза, она поворачивается к Гето и умоляюще смотрит на него. Вздохнув, он нехотя, но аккуратно укладывает Годжо на землю, подстелив ему под голову свой пиджак, и подходит к Кендзяку. Кладёт руку на плечо почти мёртвого человека, тело которого уже готова покинуть душа. Вернее, души. Эти две, Сукуна и Дзин, видимо, случайно зацепились друг за друга в одном из путешествий через Сансару, из-за чего были обязаны перерождаться вместе, в одном теле. Когда спал один, бодрствовал другой. Или так должно было быть. Душа Рёмена оказалась сильнее и подавила другую, а дальше произошло то, что произошло.
Кендзяку благодарно кивает Гето, после чего её человеческая форма теряет чёткость, волнуется, изменяется, становится похожей на шипастые вьюны, и она набрасывается на тело рядом с собой, режет, терзает гневно, разрывая на кровоточащие куски. Обращается огромной клыкастой пастью и сжирает всё, что остаётся от человеческой оболочки, заглатывает кости, хрустит ими, смакует мясо и потроха. А Гето всё держится за душу Дзина. Она чиста и безгрешна, у неё попросту не было возможности запятнаться. Душа Рёмена – чёрствая и прогнившая. Гето бы даже пожалел этого человека, но то, что тот сделал с Годжо… Не все люди достойны спасения, как и говорила Кендзяку.
Доев всё, что можно было, чёрное существо снова принимает форму маленькой спокойной лужицы у ног Гето. Душу Рёмена, всё ещё полную грехов, тянет вверх, в Сансару, но он до последнего цепляется за Дзина, хочет утащить страдать с собой, однако притяжение становится всё сильнее, а его брата намертво пригвоздило рукой Гето к Земле. В конечном итоге Рёмен уходит. Надолго. Один. Дзина, свободного от тяжкого груза, также отпускают. Сразу в следующую инкарнацию.
Закончив своё дело, Гето возвращается к Годжо и поднимает его на руки, собираясь уходить – интуиция подсказывает, что за ними скоро придут. Кендзяку же послушно ползёт за хозяином.
– А ты почему не уходишь? – Она стыдливо молчит, из-за чего он устало и немного разочарованно вздыхает. – Я уже искупил все твои грехи. Ты чиста и можешь уходить, хватит заниматься самобичеванием, ладно? Он ждёт тебя.
Гето строго смотрит на чёрную жижицу, что нерешительно волнуется, но всё же успокаивается. Душа покидает эту форму, прекратив цепляться за свои деяния, и принимает подаренное ей прощение. Ради него. Ради Дзина.
Грехи Кендзяку же проваливаются в пустоту на замену всем тем, что были пожертвованы ради победы над Рёменом. Теперь то, что осталось от неё – единственный житель его души. И другими обзаводиться он не собирается.
Epilogue | Эпилог
Если суть жизни сравнивать с цветущей, но неумолимо увядающей со временем розой, то все придуманные и написанные когда-либо истории – это пламя. Неугасающее до тех пор, пока есть пища, пока есть чему гореть, пока есть, чем подпитывать огонь. Пламя живёт, только если есть топливо, и при этом убивает то, без чего жить не может. Также и истории пожирают человеческие эмоции и чувства, их боль и страдания, их опыт и кровоточащие раны на душе. Терзают, но лечат.
Искупление по-другому не заслужить. Грехи по-другому не искупить. То, что однажды началось из-за боли и злости, из-за ненависти и отчаяния, рано или поздно истончится, выплеснувшись на страницы, оставив после себя покой. Жизнь – действительно поразительная вещь. Она никогда не перестаёт удивлять, до последнего оставаясь наилучшим даром и наихудшим проклятием, единственным определяющим человека фактором. Какова жизнь, таковы и люди. Оказывается, истина так проста и бесхитростна.
Так все ли поступки заслуживают прощения? Всех ли нужно спасать? Кого считать правым, а кого – виноватым? Каждый должен найти свой ответ. Не обязательно хороший и положительный, олицетворяющий собой всепрощающее добро, ведь в плохом тоже имеется смысл. Главное – просто найти его. Самому. Не требуя с других того, чего они не могут знать, не умоляя высшие силы о каком-нибудь знаке, не надеясь на всезнание Бога.
Гето Сугуру очень долго искал свой ответ. Наконец, его поиски закончились. Кто он такой и для чего живёт в этом мире, что обязан делать и почему именно его выбрали нести столь тяжёлую судьбу – теперь эти вопросы ни к чему, потому что он знает, что сам вправе выбирать, кем является. Вправе решать, чего хочет, что делать и ради чего стараться. Не потому что кто-то создал его именно таким, а потому что это – его личный выбор.
И он выбрал простить человечество за ошибки, отпустить обиду на ангелов и принять себя таким, какой он есть – чересчур много на себя берущим и порой переусердствующим в попытке сделать как лучше. Просто, главное, понимать, что иногда «лучше» – это успокоиться, обговорить всё с близкими и принять их помощь. В одиночку сражаться со все миром – совсем не выход. Учиться доверять сложно, но это того непременно стоит, и не важно, вопрос ли это личной жизни или работы.
Когда дверь в кабинет отворяется, к нему как раз, словно вихрь, врывается его лучшая помощница, каблуком отстукивая по кафелю звонкую трель. Он тушит сигарету, поднимает на неё взгляд и прищуривается, довольно подмечая стопку законченных бумаг в её руках, что мигом оказывается на столе. Она выдыхает, видно, устав тащить всё это от своего кабинета, присаживается на край рядом с теми же документами и улыбается. Гордо. Немудрено – успела всё в кратчайшие сроки, хороша чертовка. Нужно бы выписать премию.
– Может, бросите уже курить? В вашем-то возрасте нужно заботиться о здоровье. Хотя бы ради близких, – в ответ на её подкол Гето посмеивается коротко, отставляет дымящуюся пепельницу подальше от девушки и тянется к стопке – вернее за самой верхней папкой – сверяет данные. Хмыкает – всё, как и всегда, безупречно.
– Я и тебя переживу, не волнуйся. Но ты молодец, вскоре и проверять за тобой ничего не буду, – она картинно любезно улыбается, делая вид, что глубоко тронута похвалой, и кивает. Для пущего эффекта не хватает только реверанс сделать. Впрочем, если и вытворит что-то подобное, ей позволительно: нужно быть слепым, глухим и немым, чтобы не заметить её способностей – Гето до сих пор не понимает, почему она устроилась к нему, а не куда-нибудь в столицу. Однажды он даже поинтересовался, на что получил: «Не знаю, просто потянуло сюда». Удивительное у него везение.
– Благодарю. Могу я уйти на час раньше? Или подкинете ещё волокиты? – На её лице всё та же улыбка, но так и читается: «Если попробуете нагрузить чем-то ещё, то не рассчитывайте больше на моё расположение». В обычных условиях Гето было бы всё равно, но, признаться, терять такого, как она, работника не хочется. Последние двадцать лет он две трети всего своего времени стабильно тратил на работу, что не очень нравилось Сатору, а с её появлением, наконец-то, начал приходить домой вовремя. Да и сама девушка ему нравилась – как личность, конечно же.
– Без проблем, иди. Твой безработный писака непременно будет рад, если ты вернёшься раньше, разве могу я отказать? Хорошо вам провести время, – Гето зеркалит её доброжелательную улыбку, прямо сияя искренностью. В шутку специально делая это неестественно.
– Конечно, у нас много планов на вечер, – девушка отражает его приём, прищуривается, выдерживая зрительный контакт. Они напоминают больше двух распетушившихся спорщиков, не знающих других языков помимо сарказма и пассивной агрессии, но оба понимают, что просто шутят. Такие уж у них сложились рабочие отношения.
– Знаешь, со следующего месяца я повышу тебе зарплату. Надо же вам на что-то в отпуск ездить, пока он не допишет свой шедевр мирового масштаба, – на миг, но её бровь удивлённо дёргается, после чего она расплывается уже в по-настоящему искренней, благодарной улыбке и кивает. Работать с щедрым директором – лучшая награда. – С тебя приглашение, – Гето подмигивает, не договаривая то самое «на свадьбу», но им и так всё понятно. Не первый день вместе работают.
Счастливо спрыгнув с края стола, она бросает ещё одну формальную благодарность и поспешно удаляется – стук каблуков затихает сразу в направлении гардеробной. Заранее знала, что отпустят, и собрала вещи, ну конечно… Всё-таки он её обожает. Без шуток, Каори* – настоящий подарок судьбы.
*Для непонятливых: это перерождение Кендзяку, и Гето знает об этом. По этой же причине он и засмеялся, когда Каори упомянула его возраст, ведь он так же раньше издевался над ней, постоянно называя «мадам». Карма, лол.
На часах только пять часов, вся работа на сегодня закончена, и Гето вполне мог бы последовать примеру подчинённой, однако добросовестно досиживает до шести, составляя план уже на завтрашний день, после чего взглядом провожает остальных работников, удалившихся в строго назначенное время. Закрыв кабинет и весь офис на ключ, мужчина покидает рабочее место последним. Спускается в приёмную и сразу ловит взглядом белую макушку, обладатель которой удобно раскинулся на диване, в наглую заняв всё пространство, и, совершенно не замечая ничего вокруг, играл в очередную третьесортную игру-таймкиллер на дорогущем новеньком смартфоне.
Мягкая улыбка сама расцветает на губах, отдаёт сладким томлением в душе и лёгкостью на сердце. Снова Сатору его встречает с работы, пусть в этом никогда и не было нужды. Чуть ли не каждый день находит причины для этого, никогда не повторяясь, и сегодня, вероятно, тоже как-нибудь да оправдается «случайностью». Как же Сугуру его любит. Очень любит. Правда.
Подойдя к дивану, он опускает руку на белые волосы, взъерошивая их, и наблюдает, как Сатору от неожиданности дёргается, поднимает на него глаза и, взволнованно вскрикнув «Сугуру!», тут же радостно вскакивает, заключая в крепкие-крепкие объятия. Жмётся к нему абсолютно счастливо, и становится очевидно, насколько сильно он скучал и снова рад встретиться. А не виделись они ведь совсем ничего.
– Ты закончил на сегодня? – И без того знает, но всё равно спрашивает, так, на всякий случай. Чтобы удостовериться, что на весь остаток дня Сугуру всецело его и только его. И никто неожиданно не позвонит, не накинет странных делишек, не украдёт у них время друг на друга.
– Да, – Гето обнимает в ответ, умиротворённо гладит по спине и носом утыкается в шею, выглядывающую из-под воротника осенней куртки. Вдыхает знакомый запах. Сатору смеётся, ему немного щекотно. – Зачем пришёл-то? А если бы я допоздна работал?
– Ну… Я был у Сёко в гостях тут рядом, а потом Кенни захотела прогуляться, – первым отстраняясь из объятий, Сатору берётся с Сугуру за руки и направляется к выходу, на лету застёгивая свою куртку одной рукой. Чёрный клубок, до этого мирно спавший у ног ангела, разворачивается и бежит за ними. Сугуру выгибает бровь в немом вопросе, на что Сатору снова смеётся. – А может и нет, не знаю. Но она так много ест, не думаю, что ей повредит растрясти жирок. В обед три куриные тушки умяла, ты представляешь? Три! Хотя сама размером всего с одну курицу. Это как если бы я за раз съел пирожное размером с трёх человек, Сугуру, это не нормально. Может, на диету её посадить?
Позади раздаётся возмущённое и протестующее «тяф», но Сугуру никак это не комментирует, только сильнее сжимает ладонь Сатору в своей и абсолютно довольно улыбается, спрашивая, как у того прошёл день. Оказывается его поход в город начался с визита в гости Фушигуро и Итадори в обед. Пусть шестиглазый и отошёл от всех дел, но иногда к нему за советом захаживали самые младшенькие, до сих пор не привыкшие к тому, что никто не даёт четких указаний и не думает за них. Как только все вопросы оказались решены, а принесенные сладости съедены, юноши собрались уходить, а Годжо вызвался немного проводить их. Какое-то время они шли до станции вместе, теперь уже болтая на непринуждённые темы, и Итадори поведал особенно много сплетен того, что происходило в Киотском куполе.
Например, Цукумо снова пропала. Какое-то время все переживали за неё, а потом заметили, что и Чосо нигде не видать, так что быстро всё поняли. Итадори, честно, ни разу не проболтался о том, что старший брат ежедневно пишет ему и отправляет фотки всяких достопримечательностей из за границы. А вот Маки, наоборот, до сих пор ругалась и злилась на Оккоцу, чуть не померевшего в той битве с Рёменом. «Каждая их перепалка – сущий ад!» – честный комментарий Итадори, и Годжо даже может поверить. Он-то знает, какая у девушки рука бывает тяжёлая.
Что касается остальных: Нанами оставался таким же угрюмым, но заботливым, и Итадори он очень нравился, что неудивительно. Привыкший водиться с таким же непоседой в лице Хайбары, Нанами легко выдерживал даже двойную дозу их энергичности, когда для Фушигуро стало привычным иногда приходить и просить – чуть ли не слёзно умолять – приглядеть за его другом какое-то время, чтобы самому отдохнуть.
Нобара успешно хвасталась тем, что её наконец взяли моделью для популярного журнала, Инумаки нашёл себя в работе ведущим на кулинарной программе, Панда стал смотрителем зоопарка. В общем, Годжо был очень рад всё это услышать. Ангелы медленно, но верно вливались в новую жизнь среди людей, больше не гнавших их, полностью принимая.
Когда юноши сели на поезд до Токио, Годжо потоптался на месте и пошёл к Иери, что жила неподалёку. Посидел с ней, окончательно вынеся мозг всего за час, и оказался выставлен за дверь с просьбой не приходить без Гето. Потому что, видите ли, без него Годжо «становится абсолютно неконтролируемым». Что ж, ладно, он запомнит, что ей больше нравится смотреть на то, как они милуются друг с другом. А они-то с Сугуру думали, будто её это бесит, поэтому намеренно вытворяли всякое…
Потом он погулял немного по ближайшему парку с Кенни – она следовала за Годжо ещё от самого дома – и поиграл в «аппорт», больше ничего так и не придумав. Затем пошёл уже к Гето на работу, отлежал на диванчике пару часиков, и всё – его день закончен. Да, это был ещё один чудесный и спокойный день. Годжо действительно нравилась такая жизнь.
Тем временем они уже доходят до кондитерской, и Сугуру останавливается, спрашивая, хочется ли Сатору чего-нибудь, тот кивает. Пусть и объелся в обед кикуфуку, но уже как бы вечер, он снова голоден. Не успевают они войти, как дверь отворяется с той стороны и выбегает, врезавшись прямо в них, мальчик лет пяти, падает на пятую точку и удивлённо поднимает взгляд на две высокие фигуры. А потом начинает рыдать, испуганно уставившись на Годжо. Из кондитерской следом за сыном выходит обеспокоенная мать, торопливо поднимает ребёнка, параллельно прося прощения у мужчин, и когда, наконец, тоже поднимает глаза, то дёргается, поджимает губы, но молчит. Ещё раз извиняется и утягивает за руку своё дитё, причём удаляется так быстро, что они едва лишь слышат, как она причитает себе под нос «бедняга, не повезло, такое красивое лицо испорчено».
Словно ничего странного не произошло, Сатору заходит внутрь. Улыбается знакомой продавщице, перечисляет всё, что на витрине стоит, и облизывается, предвкушая сладкий вкус на языке. Вздохнув, Сугуру только сжимает его ладонь, большим пальцем гладит костяшки.
– Всё хорошо, Сугуру. Не первый и не последний, – тихо произносит он, поворачиваясь к нему, пока на кассе собираются его драгоценные пакеты. Подумаешь, часть лица у правого глаза исполосована шрамами-линиями, словно когда-то была ножом беспощадна изрезана. Подумаешь, глаз ослеп – вернее, все три правых, просто двое из них скрыты за человеческим обликом. Зато кожа срослась, дыра в черепе затянулась, да и красивые глазёнки его выросли обратно – замечательно же. Иери многих сил это стоило. – А сам-то? Ты иногда так смешишь меня, Сугуру, ну правда.
Подняв ту ладонь, что удерживала его собственную, Сатору разворачивает её к себе тыльной стороной и целует идентичный шрам-линию, уходящий далеко под рукав пальто. Глазами сверкает довольно, как бы говоря: «Это же круче всякой парной одежды! И даже парных татушек. Парные шрамы? Обалдеть же». К сожалению, Мировой разрез оказал на них более сильное воздействие, чем можно было предположить во время той битвы. Восстановиться было так трудно, что справились они лишь благодаря чуду. То есть благодаря Иери Сёко – их навечно самому большому персональному чуду. Быть её другом – наивысшее сокровище в этом мире.
Пока кассирша отворачивается, чтобы достать с дальнего стеллажа очередные пирожные, Сугуру вплотную подходит, привстаёт чуть на носочки – всё-таки Сатору немного выше – и целует в правое веко довольного ангела, что даже зажмурился и наклонился для этого. Нравится ему, когда Сугуру так делает. Чувствует себя любимым даже несмотря на шрамы, да и сам ведь такой же.
Любит Гето со всеми его шрамами, причём их у него намного больше, не только от последней битвы. Долгое время он жил среди людей и многое испытал на своём веку, получил много травм и ранений, что не до конца зажили. Сатору любил все его шрамы, потому что каждый из них – доказательство того, что Сугуру не только выжил, но и вышел победителем из всех своих сражений. Больше всего Сатору нравилась горбинка на чужом носу. Как однажды он узнал, во время облавы на группировку контрабандистов Гето в одиночку пришлось выйти в рукопашную с десятком противников. Патроны кончились тогда уже у обеих сторон, много людей было ранено, и он решил самостоятельно всё закончить, пусть и сломал себе пару рёбер и нос в придачу. Зато всех положил.
Рассказали эту историю ему, конечно же, Нанако и Мимико, и не только её, но и многие другие. Двойняшки вообще любили рассказывать о регалиях и заслугах Гето, хоть по сто раз одно и то же – всё равно их глаза светились от счастья. Как и у Сатору, пока слушал. Сугуру же смотрел на троицу своих «фанаток», как на умалишённых, но молчал, обречённо смирившись со своей судьбой.
Когда продавщица заканчивает с последним, пятым пакетом, Сугуру оплачивает покупку и забирает почти все – Сатору успешно отвоевал себе хотя бы два – они выходят из кондитерской и решают пройтись через парк. Тот же самый, по которому недавно прогуливался Годжо с Кенни. Завидев знакомые и уже надоевшие ей места, чёрный пушистый комочек пятится, поскуливает, жалуется таким образом хозяину: «Я больше не хочу бегать за палкой туда-сюда, как сумасшедшая! Пожалуйста, только не второй раз за день».
Успокаивающе кивая, Гето жалующегося питомца не сдаёт – пусть у Сатору и дальше будет оправдание для регулярных прогулок. Главное, что тот вообще согласился выходить из дома лишь в сопровождении Кенни и даже не препирался. Гето бы места себе не находил, если бы Годжо, лишившись почти всех своих техник, расхаживал по городу в одиночку. Да, его глаза безвозвратно повреждены, в этом и дело. А Кенни, как можно было уже понять, не совсем собака. Спасибо её способности мимикрировать, хотя бы прохожие вопросы не задают. И не пугаются.
Пройдя весь парк, они выходят к парковке и дальше добираются уже на машине. Виды за окном быстро сменяются, город оказывается позади, и вот они уже у ворот дома достают пакеты из багажника и идут к двери. Листья заново посаженного сада шелестят, приветствуя хозяев, ключи щёлкают в замочной скважине, Кенни проскальзывает между ногами и тут же бежит к миске, растекаясь бесформенной зубастой лужицей, ожидающей своего ужина. Всё как обычно. Мирно.
Покормив её парочкой сырых говяжьих стейков, они и сами ужинают тем, что заблаговременно приготовили Нанако с Мимико. Близняшки давно уже живут отдельно – по собственному желанию и заверению, что теперь могут быть спокойны за благополучие своего господина – но стабильно приходят вместе или по одной, чтобы убраться в доме и приготовить что-нибудь. Гето предлагал им забыть об этой работе, но они всё отказываются. Им нравится заботиться о нём, всё-таки именно для этого они и были когда-то созданы.
Когда со стола оказывается прибрано, а тарелки, кружки и остальное – в посудомойке, Сатору падает на диван, довольно похлопывая себя по животу, и включает телевизор на первом попавшемся канале. Сугуру подсаживается рядышком, и Сатору тут же прилипает к нему каракатицей, ноги закинув поверх чужих и обняв полубоком, щекой уткнувшись в плечо. Не очень удобно, но двигаться уже лень, так что без разницы. Под рукой у Сугуру тепло, и прямо у уха слышно, как бьётся его сердце. Для счастья, мягко расцветающего в глубине души, ничего другого и не нужно.
Телевизор что-то лепечет, Сатору иногда вошкается, пытаясь бороться с затекающими мышцами, но упорно отказывается менять положение. В какой-то момент он полностью отворачивается от экрана, свободно ложится боком на Сугуру и отныне смотрит только на его точёный профиль. Любуется, совершенно забывшись, и, подняв руку, проводит пальцем от переносицы до самого кончика носа. Тогда-то Сугуру и обращает на него внимание.
– Совсем фильм не нравится? Сам же включил. – Сатору задумчиво прищуривается, губы уточкой вытягивая, словно испытывающе смотрит на Сугуру. Ну да, включил, и что? Не то чтобы он прям выбирал так-то.
– Мне надоело. Не хочу больше эту ерунду смотреть, и так понятно, что убийца – дворецкий. Сугуру, давай займёмся чем-нибудь другим, – вздохнув из-за очередного приступа вредности Сатору, приходится всё-таки выключить телевизор и полноценно перевести взгляд на того, кто так вероломно и жестоко заспойлерил ему концовку. Не то что бы, но Гето ведь и правда смотрел. И ему даже было интересно.
– Например? Чем бы ты хотел заняться? – В ответ Сатору хитро ухмыляется, в глазах отражается бесноватый блеск, выдающий его с головой. С несколько секунд он тянет интригу, после чего медленно поднимается и пересаживается Сугуру на колени, ни раз так и не разорвав зрительного контакта.
– Тобой. – Настолько бесстыдно и уверенно сказано, что не получается не рассмеяться в ответ. – А что такое? Это ты виноват!
– Я? И в чём это? – Сугуру прямо теряет дар речи, шокировано моргая пару раз.
– В том, что я люблю тебя. И ты меня тоже, – устав ходить вокруг да около, Сатору наклоняется, обнимает ладонями лицо напротив и припадает к таким родным губам, что тут же открываются ему навстречу, позволяя вовсю хозяйничать в своём рту. Руки Сугуру мигом притягиваются к его бёдрам, словно магнитом, начиная поглаживать вверх-вниз, иногда добираясь до талии, что так естественно чувствуется в руках. У Сатору, на удивление, она очень тонкая, особенно по сравнению с широким размахом плеч, и не сходить с ума от этого факта Сугуру просто не может. Со всего Сатору не сходить с ума он не может.
Поэтому с готовностью отвечает на поцелуй, легко отдаёт инициативу, позволяя Сатору съесть себя без остатка, и мычит удовлетворённо, когда крышу начинает сносить от того, насколько же безумно хорошо тот научился целоваться за последние годы. Кто бы что не говорил, а Годжо и правда хорош во всём, что ни делает. На счастье Гето.
Вот саторовы проворные руки уже тянутся ниже, поддевают водолазку Сугуру, медленно задирают её вверх. Одна из них – продолжает удерживать ткань, другая – проходится по шраму, крест-накрест рассекающему всю грудь. Этот был получен, когда Гето пришлось иметь дело с бандой якудза, посмевших гнездиться в его префектуре. Сатору и этот шрам очень любит, поэтому отстраняется от губ, опускается и мягко-мягко, любовно оставляет поцелуи на каждом миллиметре зарубцевавшейся кожи, заставляя Сугуру тягуче выдохнуть весь воздух из лёгких.
В одежде нужды больше нет, поэтому Гето полностью стягивает с себя водолазку, отмечая, как заблестели глазки напротив. Закидывает ткань далеко за край дивана, а Годжо, словно получив отмашку, принимается вылизывать кожу на его груди, шершавым языком обводя чувствительные края зарубцевавшихся шрамов и посылая горящие нервные импульсы Сугуру прямиком в мозг. Что-то странное с ним делает всё это, заставляя плавиться и задыхаться. На очередном бесконтрольном вздохе Гето не выдерживает и, хватаясь за белые волосы, оттягивает голову Годжо вверх, а тот лишь облизывает влагу с губ, словно демон-совратитель, и довольно улыбается. Ещё бы.
Они так давно этого не делали, что он весь день думал только об этом, стыдливо глядя в глаза зашедшим в гости детям. И вот – наконец-то. Сугуру полностью в его распоряжении, и Сатору даже не пытается себя контролировать, просто берёт всё, что хочет, потому что знает, что ему всё равно всё позволят и с радостью отдадут.
– Люблю тебя, – вероломно шепчет он не ожидавшему такой подставы Сугуру, что мигом отпускает его, дрогнув рукой. Сатору тут же обвивает его шею руками и снова целует, грудью припадая к груди, выгибаясь донельзя, стараясь прижаться как можно ближе и срастить телами, но собственная рубашка мешает, как же сильно она мешает… Надо было снять сразу же, как же так не додумался, глупый.
Зато Сугуру словно мысли его читает. Выдёргивает белую ткань из брюк и в бок тянет, отрывая все пуговицы и освобождая требующую прикосновений кожу. Сатору жадно дышит через нос, одной рукой зарывается в тёмные локоны, снимая резинку и на запястье себе надевая, лохматит, мягкие волосы водопадом пропуская сквозь пальцы. Другой рукой – по спине спускается, подушечками чувствуя рубцы на лопатках, перекрытых тоненьким слоем краски, и останавливается на миг. Вспоминает и эти шрамы. Не самые его любимые. Самые не любимые. Мычит имя Сугуру в губы, протяжно, молебно, прижимается ещё сильнее, но мягче, покорнее.
Страсть как-то поутихает в нём, превращается в нечто похожее на чистую и целомудренную любовь – сколько бы раз Сатору не начинал с мыслью сделать всё быстро, сильно и яростно, каждый раз переменялся в процессе, становясь тихим, смирным и до невозможного нежным.
– Сугуру… – смотрит глазами, в которых разливаются бескрайние океаны, плывут бесчисленные облака и теряются, будто в Бермудах, корабли и самолёты. А ещё Сугуру. Теряется, но выбирается как-то каждый раз, видя, как в одном из двух зрачков, правом, ничего не отражается. У них обоих – тонны сожалений на душе. И оба осторожно улыбаются друг другу, с особой заботой и переживаниями даря всю любовь, на которую только способны истерзанные сердца.
Они перебираются в спальню. Кровать встречает их глухим, едва слышным скрипом, когда они в обнимку падают на неё, несколько раз перекатываясь, словно борясь за место, но в конечном итоге останавливаются, успокаиваясь, и тёмные волосы нависают вокруг Сатору сверху, будто шторой ограждая от всего мира.
Сугуру его целует снова в правое веко, осторожно, невесомо, едва касаясь, и сразу опасливо отстраняется, а Сатору, наоборот, вверх тянется, пытается поймать ещё одно прикосновение. Ресницами хлопает упрашивающе, руками ведёт к пряжке на чужом ремне и ширинку поглаживает, но Сугуру руки его останавливает, возвращает вверх и поцелуи на шею, ключицы и грудь начинает сыпать. Томно, медленно, дожидаясь, пока возбуждение постепенно усилится и выплеснется первым надрывным вздохом-полустоном. Ещё немного и Сатору начнёт умолять, но Сугуру заранее стягивает с него брюки вместе с боксёрами, мучить не собирается. Только любить.