Angel's Egg
Другие работы из серии: Rose of Empyrean
Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться
Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо
Метки: Aged up, Ангелы, Вымышленная анатомия, Намеки на секс, Мужская беременность, Флафф, Повседневность, AU, Неторопливое повествование, Повествование в настоящем времени, Элементы юмора / Элементы стёба, Ответвление от канона, Равные отношения, Элементы психологии, Ficfic
Описание: Иногда случайности не случайны, и то, ради чего стараешься многие-многие годы, приносит свои плоды. Которых не ждёшь. О реальности существования которых даже не знаешь. Так же и Годжо не знал, что может забеременеть, но каким-то чудом это случилось, и по-хорошему надо бы удивиться… Возможно, позлиться на судьбу-злодейку, что скинула на него такое странное испытание… Но он невероятно рад, потому что у них с Сугуру будет ребёнок. Маленький ангелочек. Это же самое настоящее чудо, не иначе!
Глава 1. Первые намёки
содержание | следующая глава
У свободы – привкус ветра. Запах чистый, незапятнанный страхами, омывающий неуверенность и сомнения в цвета понимания самого себя. В Эмпиреях свобода всегда витала в окружении, источалась всем сущим и убаюкивала резвые ангельские души. В их праве было резвиться по раннему утру, дремать под вечнозелёными кронами в полдень и купаться в облаках, когда закатное солнце оставляет на коже тёплые, любовные поцелуи. Всевышний подарил им эту возможность. Создал земли специально для них, хранящих тайны мироздания в своих душах, а в телах – свет и силу, способную изменить человеческий мир.
Если не в Эмпиреях, то где бы их смогли принять такими, какие они есть? Даже милосердные существа порой становятся пленниками чужих заблуждений и страхов, а к чему ведёт страх нетрудно догадаться. К чему он уже привёл человечество, и так давно известно.
Эмпиреи сожжены, загублены заблудшими душами, вершащими беспорядочный суд, покинуты своим создателем и его детьми. Обращены в безжизненный камень, разрушенный и испещрённый следами сражения за будущее людей и ангелов, окроплены кровью величайшего предателя человеческого рода. Теперь Эмпиреи – лишь проклятая могила. И никакого ветра, никакой свободы, никакого тепла.
Иногда Годжо снится родной дом таким, какой он когда-то был. В этих снах ему видятся щекочущие стопы бескрайние зелёные поля, плывущие в вышине белёсые облака и проблескивающие сквозь них ласковые лучики солнца. Мягкий бриз приятно обвевает лицо и колышет короткие локоны, пуши́т и портит причёску, но Годжо и дела до этого нет. Он просто рад тому, что снова смог вывести бедного Нанами из себя, а после этого – пристать к Иери с глупыми расспросами о том, как же всё-таки она лечит ангельские тела. Пусть те и способны самостоятельно восстанавливаться, но явно медленнее, чем с её помощью.
Это Годжо, с его-то скоростью регенерации, обычно хоть бы хны, а остальным часто приходилось обращаться к ней за помощью, если случайно – или не очень – поранились. Хотя, не то чтобы он спрашивал ради шутки, ему правда было интересно. Вот только смысла во фразе «нужно просто уметь прислушиваться к чужой душе» он никак не понимал. До определённых пор, до которых тогда ещё не добежало время, но начало было положено. Благодаря Сугуру.
Он тоже – неизменная константа каждого сна Годжо. Особенно, если это сны о далёких временах, когда они оба ещё были юны и не знали истинной тяжести обязанностей и долга. Времена, когда Сугуру нос воротил от своего соседа по владениям и товарища по должности, то есть всячески игнорировал любые попытки Сатору выбесить его и подраться, чтобы проверить, кто же всё-таки сильнее. Конечно, однажды они подерутся и не раз, когда немного подружатся и привыкнут к темпераменту друг друга, но тогда этой прекрасной возможности даже в мечтах нельзя было вообразить. Только если очень постараться.
По этой причине Годжо всегда казалось, что Гето излишне и неоправданно холоден с ним. Ни слушать не хочет, ни о себе рассказывать, отталкивает вечно, если коснёшься, или и вовсе сбегает, когда даёшь свободное пространство. Вот как с ним, прикажете, общий язык находить? А работать вместе как? Годжо даже пришлось воспользоваться правом на личную встречу с Создателем, чтобы немного пожаловаться или хотя бы попросить, допустим, «переделать» Гето… А в ответ получил: «Просто попробуй понять его душу, а если не можешь – начни со своей». Сказать, что Годжо ничего не понял – ничего не сказать.
От него все словно что-то скрывали, из-за чего он не мог не злиться, и в очередной раз, когда бесстыдно ворвался «в гости» к Гето, то так и выпалил ему всё, как на духу. А тот тоже подхватил. Их крики, должно быть, слышала вся округа, но ничего. Высказав все недовольства, они наконец-то поняли друг друга, пожали друг другу руки – человеческий жест, первый из тех, которым его научил Сугуру – и Годжо внезапно вздрогнул.
Свет, текущий по пальцам Сугуру, отзывался чем-то мягким, приятным и примирительным, касаясь света, что тёк в пальцах Сатору. Банальное прикосновение, но наполненное самыми искренними побуждениями. Так душа Сугуру отреагировала на его душу, когда они более-менее разобрались с недопониманиями и успокоились, так душа Сатору в ответ радостно всколыхнулась, наконец-то, получив то, что хотела – друга.
С тех пор Годжо всё чаще пытался касаться Гето, как бы невзначай, случайно, ненамеренно. Он чувствовал, как чужая душа, подобно зеркальному озеру, иногда отдавала рябью, соприкасаясь с собственной, вечно волнующейся и плещущейся подобно шторму в кувшине. Он также чувствовал, как его шторм понемногу успокаивался в присутствии Сугуру, а спокойствие Сугуру, наоборот, сменялось мелодичным журчанием ручейка. Гето тянулся к нему, пусть и пытался скрывать это, а Годжо давал ему эту возможность – затихал, чтобы не спугнуть этот скромный ручей.
Хотя, скорее, не скромный, а сомневающийся в том, что это решение правильное. Поэтому Сатору делал всё, чтобы убедить Сугуру и доказать, что их дружба – самая лучшая вещь на свете. Чтобы ручеёк, медленно превращающийся в полноводную реку, уверенно втекающую в не знающее непогоды море, никогда и не вздумал поменять своё направление.
И пусть Гето не чувствовал всего этого… Годжо был в состоянии самолично стараться за них двоих. С лёгкостью подстраивался под друга и иногда пропускал через себя течение чужого света, чтобы научить его тому, в каком темпе нужно течь. Даже не зная зачем, всё равно трудился не покладая рук, просто потому что считал это правильным. Необходимым ему и Сугуру.
Тогда-то он и понял, что скрывалось под фразой «понять чужую душу».
Чем больше времени они проводили вместе, чем больше ругались – несерьёзно и в шутку или для профилактики, конечно же – устраивали дружеские поединки, тем ярче Сатору ощущал эти медленно сходящиеся течения душ, смелел, открывался и позволял себе даже то, что не делал в присутствии Нанами и Иери. Казалось, они бы не поняли, обиделись, но Сугуру бы принял его таким, какой он есть.
И Сугуру правда принимал. Играл по предложенным ему правилам, поддерживая все шалости, не отталкивая и не сбегая. Делая Сатору самым счастливым в Эмпиреях ангелом – даже и мысли не допускающим, что может быть иначе. Те дни, воистину, были чудесны. Неудивительно, почему даже сейчас, спустя столько столетий, Годжо грезит о них.
Вспоминает о Нанами с Иери, с которыми познакомился сразу же после своего создания, а потом, когда приходит осознание, что в этом воображаемом мире где-то должен быть и Сугуру… Сатору сразу же мчится к нему. Находит, заново знакомится, но уже не так, как давным-давно, а учитывая свои ошибки. Щебечет с ним ласково, зная, что Сугуру понравится, сыпет комплиментами, заставляя смущаться. Быстрее, чем было – всего за несколько встреч – доводит их дружбу до грани, когда касания, какими бы компрометирующими и двусмысленными ни были, уже не смущают никого из них. Хотя Годжо бы при любом раскладе не смутился, но воображаемый Гето – точно, поэтому приходится действовать мягче.
Пропускать его свет по своим венам и незаметно возвращать хозяину. Подталкивать к сближению, постоянно напоминать, что Сатору останется на его стороне, что бы не случилось. Говорить, что поддержит и не предаст. Любоваться всем им, таким красивым, совершенно не скрывая этого, и тем самым посылать весьма чёткие и понятные сигналы – любит.
Как же просто забыть, что всё это всего лишь сон.
И одновременно с этим – как же сложно сопротивляться желанию уткнуться лицом в эти манящие и так давно не виденные им крылья. Цепляться за них, наконец иметь возможность целовать их – в жизни так и не успел – гладить, игнорируя испуганные и протестующие возгласы по типу «У тебя же свои есть, что к моим пристал!?» Но Сугуру не вырывается никогда, только ворчит, и то для вида. Даже ненастоящий Сугуру – такой хороший, что хочется плакать. Даже ненастоящий Сугуру всегда отзывается всей своей душой на его душу, приветливо реагирует и позволяет вертеть собой, как Сатору вздумается. Даже ненастоящий Сугуру так трепетно и самоотверженно дарит ему тёплые и нежные касания – те самые, которых ему всегда мало, те, которых он был лишён в разлуке, и те, которыми он теперь вовсю наслаждаемся вдоволь.
Но уже в самой реальной реальности.
Руки Сугуру снова обнимают его нежно-нежно, словно боясь поранить, пусть это и невозможно. Сердце Сугуру умиротворённо бьётся под щекой, напоминая о том, что жив и рядом. Губы Сугуру мягко целуют его в макушку, медленно призывая проснуться, чтобы позволить ему встать и отключить будильник, уже с минут пять свистящий звонкими птицами и стрекочущий утренними кузнечиками. Сатору нехотя размыкает веки – все шесть – и щурится из-за того, что перья лезут в лицо. Ночью и глаза, и крылья снова прорезались, едва он уснул и перестал следить за поддержанием человеческого облика, и, видимо, поутру неосознанно закрыл себя с Сугуру от первых лучей рассветного солнца, пробившихся через окно – чтобы не слепили.
И всё-таки, как бы не хотелось остаться с тем Гето, нетронутым жестокостью и обстоятельствами, нынешний нравился Годжо намного больше. Нравились ему и уже более, чем дружеские касания, и абсолютная честность по отношению друг к другу, и совместный быт на двоих, а ещё – колечко с бриллиантами, сияющее на безымянном пальце. Но, что самое главное – абсолютно размеренное течение света под кожей, резонирующее в телах друг друга.
Течение, согревающее даже порознь, щекочущее нутро и дарящее ощущение полного удовлетворения. Ради того, чтобы достичь его, Годжо упорно работал каждый день последних нескольких десятилетий, о чём нисколько не жалеет. Во второй раз начинать с нуля оказалось даже проще, да и помогло то, что их совместное пребывание в Территориях друг друга хорошо сказалось на понимании одной души другой.
Как итог, они оба изменились. Стали чем-то бо́льшим, чем единым целым, и при этом остались самими собой, но помогающими друг другу становиться лучше. Сатору – более спокойным, Сугуру – более уверенным в себе. То, чего каждому не хватало больше всего, они нашли друг в друге, достигнув предела слияния душ.
– Что-то ты сегодня особенно долго просыпаешься, Сатору, – слова, сказанные без единого упрёка, излучающие только мягкость и нежность. Так говорить, пожалуй, умел лишь Сугуру, уж слишком мелодичный и приятный у него голос.
– Ты сам меня вымотал вчера, – ворчать по утрам – особенная прерогатива Сатору, они оба об этом знают. Впрочем, он всё же шевелит лопатками, поднимая крылья и пряча их под кожей так же, как и две лишние пары глаз. – Хочу ещё поваляться… Приготовишь завтрак? Сегодня же твоя очередь?
Даже не дожидаясь ответа – знает, что Гето всегда рад побаловать его – Годжо переворачивается на другой бок, сползая с тёплого плеча, и снова сонно прикрывает веки. Звук будильника наконец смолкает, кровать немного прогинается под весом сдвинувшегося Гето, тихо скрипит и выправляется обратно, прощаясь с одним из хозяев. Годжо и правда чувствует себя даже чересчур уставшим. Вставать не хочется ни через пять, ни через десять, ни через двадцать минут, но медленно наступающий на него холод – одному валяться в постели уже не так уютно – и вкусный запах, доносящийся с кухни, заставляют его подняться, обернуться в ещё хранящее тепло одеяло и поплестись в ванную.
Кушать, кстати, тоже очень хочется. Пусть обычно аппетит в нём и просыпается только к обеду.
Закончив умываться и чистить зубы, Годжо возвращается в спальню, чтобы оставить одеяло – уже порядком привык к комнатной температуре – и на обратном пути спотыкается, не заметив одну из коробок, притащенных вчера Гето. В последний месяц тот каждый день после работы приносит ему какие-то подарочки, которые Годжо уже откровенно устал распаковывать, поэтому лишь складирует у стенки. Мизинчик после удара как-то особенно сильно ноет, хотя он такие мелочи раньше вообще не замечал. А сейчас вот замечает, потому что болит даже чересчур сильно. Что там, чёрт побери, Сугуру притащил такое?
Но открывать и проверять сейчас не хочется, да и не то чтобы ему прям любопытно. Просто нужно уже решиться и сказать Гето прекратить всякий хлам в дом тащить, уже раздражало, ну правда.
С этой мыслью он и направляется на кухню, где Гето уже заканчивает раскладывать завтрак по тарелкам. Любимый тамагояки тут же бросается в глаза, смягчая сердце Годжо и заставляя отложить неприятные слова на попозже. Ладно уж, не велика беда, подарки всё-таки с хорошими побуждениями покупают. Всё-таки не стоит из-за этого начинать ругаться. Всё-таки они любят друг друга и всё-таки стоит начать этот день с чего-то хорошего, например, с объятий.
– Доброе утро? – С небольшой долей волнения спрашивает Гето, когда Годжо юрко пролезает ему под руку и крепко-крепко обнимает, прижимаясь грудью к груди. Сатору чересчур уж долго не вставал, так что в голове рождается мысль: неужели Сугуру и правда вчера перестарался? Уже можно падать на колени и просить прощения или пока недостаточно сильно напортачил? Или-
– Угу, доброе, – Сатору не удаётся сдержать смешок, который тут же прячет в поцелуе. Касается губ Сугуру своими – невесомо, целомудренно, успокаивающе – оглаживает его щёку ладонью, на которую тут же опускается ладонь Сугуру, прижимая к себе поближе. Свет течёт по обеими руками в едином, неотличимом друг от друга ритме. – Но тебе бы побриться, если честно.
Щетина и правда немного колет пальцы, пусть пока и не доставляет дискомфорта. Гето хмыкает в качестве ответа, мысленно внося пункт в список дел на вечер, и намеренно трётся лицом о лицо Годжо, что тут же начинает протестующе выворачиваться из объятий.
– Суг… Сугуру! Ну хватит! – Но Гето не прекращает тереться об него, смеётся беззаботно и не отпускает, пусть держит и не сильно крепко, а в Годжо снова злость начинает закипать, подстрекаемая недавними доставучими коробками. Хорошее настроение, с таким трудом у судьбы отвоёванное, тут же улетучивается, а внутри него просыпается яростный дверь, готовый рвать и метать за каждый недочёт. Которых, к слову, сегодня уже целых два! Что больше единицы.
Не долго думая, Годжо перестаёт пытаться вывернуться и вылезти из объятий, а просто заезжает локтем Гето прямо под рёбра, удовлетворительно слыша болезненный стон с его стороны и тут же отпрыгивая, едва оказавшись на свободе. Затем стул за спинку берёт и между ними ставит, всем своим видом показывая, что не побоится воспользоваться им в качестве оружия. Потому что правда, как это вообще понимать? Он попросил побриться, а не вот это вот всё. Не на разных же языках говорят!
– Ну давай, давай, нападай, – Годжо предвкушающе скалится, уже с нетерпением ожидая начала хорошенькой драки. – Давно я тебе зад не надирал, да? Сейчас ты у меня попляшешь!
– Сдаюсь я… – Кряхтя, Сугуру сразу поднимает ладони, капитулируя, а Сатору неверяще хмурится. И вот как это понимать? Сам же начал, а теперь даёт заднюю? Это что вообще такое?! – Считай, ты победил. Давай уже завтракать? Только убери стул, пожалуйста, я же опоздаю на работу, если мы и правда начнём, как обычно…
– Ну и иди! – Даже договаривать давать не хочется. Вот тебе и «любят друг друга». Годжо фыркает, с грохотом ставит стул на место и садится на него, придвигая к себе тарелку и столовые приборы. – Занятой какой.
А Гето в ступор будто входит. Что за резкая смена настроения? Только же дурачились… Ему же не послышалось? «Занятой»?
– Прости, что ты сказал? – Годжо набивает побольше еды в рот, очевидно не желая разговаривать и ведя себя так, словно банально обиделся. И это что-то действительно новенькое. С каких пор этот самоуверенный и бойкий на язык ангел умеет обижаться? Причём на мелочи, – это из-за того, что я потёрся щетиной о тебя? Я не думал, что тебе настолько не понравится, правда. Я больше так не буду, хорошо? Сатору, ну не игнори-
– Я ем! А не игнорирую. И ты тоже ешь. Сам же сказал, что опоздаешь… – Сначала чуть ли не на крик сорвался, продолжил спокойно, а в конце едва ли не в шёпот упал. Очень надрывный такой, обычно прикрывающий проглатываемую грусть. Шестерёнки в голове Гето, не привыкшего к подобному поведению ни со стороны товарища, ни друга, ни мужа, тут же принимаются усердно крутиться, пытаясь найти ответ, но получается у них только перегреться до состояния выпускаемого пара из ушей.
Сугуру запутался. Так дело в работе? Но Сатору ничего не выговаривал ему, даже когда он работал сверх меры и появлялся в доме на жалкие несколько часов. Так почему сейчас жалуется, когда его график стал более-менее адекватным, как у обычного смертного человека? Гето что, ради этого искал хороших сотрудников и лично обучал их? Чтобы освободить свои сутки, а в ответ получить необъективное недовольство? Он, конечно, всё может понять, но этого не понимает.
– Сатору, ты же знаешь, зачем я это делаю. Если ты соскучился, так и скажи, я попытаюсь организовать себе выходной в ближайшие дни или… – грохот ладони по столу заставляет его, вздрогнув, замолчать. Годжо делает глубокий вдох, выдыхает, успокаиваясь, и бросает на Гето острый, недовольный взгляд.
– Скажи на милость, Сугуру, с чего ты вообще это придумал? Соскучился? Я тебя каждый вечер, ночь и утро вижу. Всё нормально, я же сказал. Садись за стол и начинай завтракать, иначе я съем твою порцию, понял? – Снова опустив взгляд в тарелку, Годжо словно совсем забывает про существование Гето. Тот с несколько секунд смотрит на него обескураженно, жмурится, смиряясь с тем, что внятного ответа ему, видимо, не дадут, и трёт переносицу, пытаясь хоть как-то уменьшить резко возникшую в голове боль.
– Я что-то не голоден, так что да, лучше сам съешь. И я, наверное, уже пойду. Приятного аппетита, – конечно же, он знает, что Годжо не особо много ест по утрам и что сейчас пригрозил только для того, чтобы попытаться шуткой разбавить обстановку. Но есть Гето и правда перехотел, а давиться не собирался. В крайнем случае, его порция окажется в миске Кенни, которой всё равно, чем набивать брюхо, главное, чтобы хоть чем-то. Остаётся только надеяться, что к вечеру они оба найдут нужные слова, чтобы помириться. – Люблю тебя, – бросает Гето на прощание, когда, уже переодевшись, идёт к входной двери, проходя мимо пролёта в кухню.
Обычно Годжо провожает его, целуя напоследок, но сейчас, кажется, даже выходить в коридор не будет. Потому что злится на Гето. Потому что тот, в свою очередь, даже не понимает, на что именно, и потому не может нормально извиниться. Хотя, он вполне мог бы разозлиться в ответ, что было бы логично, ведь Сатору накричал на него, мог бы тоже накричать и устроить перебранку, но что-то сродни тревоги спутывалось клубком в самой глубине его души. И заставляло молча сносить все эти капризы. Заставляло хотеть искать пути к примирению, делать всё, что его попросят, всячески угождать. Но как прикажете угодить Годжо, у которого и так всё есть?
То есть Годжо, которому он и так уже всё, что можно, дал. Тот факт, что Гето может купить ему практически что угодно, уже стал настолько привычным, что Годжо даже не удосуживается открывать подарки, подаренные ему в последнее время. Вопрос, конечно, в том, зачем вообще Сугуру продолжает их притаскивать… Но это получается само собой: вот он что-то приглядел и сразу прибрал к рукам, вот подумал, что что-то понравится Сатору, и не думая оплатил это. Похоже на какую-то болезнь, но его вроде никакие сороки недавно не кусали – то есть не клевали.
Уже касаясь дверной ручки, Гето чувствует, как кто-то подходит сзади и утыкается носом в изгиб его плеча, щекотливо шмыгая. Руки Годжо обвиваются вокруг его талии, сжимают в крепких, каких-то чересчур отчаянных объятиях и сразу расслабляются, словно потеряв все силы за одну секунду.
– Прости, я вспылил. Что-то день не задался с самого начала, может, не с той ноги встал, – голос звучит тихо, уставше, словно Сатору целую неделю не спал. Словно его мучают кошмары по ночам, от которых помогает спастись только родное тепло, и поэтому ему просто необходимо цепляться за Сугуру, как за последнюю соломинку. Двумя словами – абсолютно обречённо или даже смертельно обречённо. И у Гето от этого голоса начинает невыносимо болеть сердце.
– Ничего, я понимаю, – собственный тоже немного ломается. Слышать, как грустит Сатору, просто выше его сил. Пытаясь хоть как-то поднять тому настроение, он поднимает руку и касается ею белой макушки, покоящейся на его плече, мягко взъерошивает волосы. – Ты хочешь чего-нибудь? Могу купить по дороге домой.
– Ммм, – задумчиво тянет Годжо, прижимаясь сильнее, – мармеладок хочу. Ещё орешков, разных и побольше. Рыбку, может быть. Ну и лимонов…? Я и сам в магазин мог бы сходить, но из дома сегодня выходить совсем не хочется.
– Всё запомнил, всё куплю. А ты отдыхай, пожалуйста, – Годжо чуть ли не мурлычет от того, насколько приятно пальцы Гето почёсывают кожу его головы. Ещё и голос этот мягкий убаюкивает, успокаивая раскалённые нервы, напоминая о том, что любит. Всё-таки любит… Ну что за чудесный у Сатору муженёк, прямо мечта – даже после истерик остаётся таким добрым, понимающим и готовым всё простить.
– Мгм, спасибо. Но ты… точно не будешь завтракать? Я могу в ланч-бокс переложить, хоть там поешь, – Годжо поднимает лицо и упирается на сугуруво плечо уже подбородком, звеня довольным голосом. Вот это – уже более привычное его поведение, можно выдыхать. Ненавязчиво заботливый, всегда с лёгкостью находящий решение той или иной проблемы. Гето бы мог даже согласиться, но…
– Да нет, не нужно, спасибо, – аппетита не осталось и в помине. Годжо вытягивает губы уточкой, недовольно мычит, хмурясь и щуря взгляд, но через секунду снова возвращает весёлое выражение на лицо.
– Ну и ладно, всё равно я уже успел половину с твоей тарелки съесть. А ты думал, что я пошутил тогда? Глупый Сугуру, – пускается хохотать, расцепляя объятия и отстраняясь, давая Гето, наконец, возможность повернуться к нему лицом, чтобы нормально попрощаться. А закончив смеяться, улыбается так нежно и смотрит так любяще, что сердце смягчается и тает. – Но ты всё равно закажи что-то в офис, иначе вечером без сил вернёшься. И что я с таким тобой делать буду, хах?
– Обя… зательно, – пусть Гето и пытается улыбаться в ответ, но выходит как-то неловко. То ли дело в том, что Годжо как-то странно его поддел, то ли в том, что абсолютно весь тот сегодня какой-то странный. – До вечера?
– До вечера! – Сатору тут же подаётся вперёд, припадая к губам напротив. Руки цепляются за плечи, надавливают, припечатывая Сугуру спиной к двери, язык настойчиво проникает в его рот, начиная вовсю хозяйничать. Сначала аккуратно, потом всё настойчивее и подавляюще, Гето хмурится, не понимая столь рьяного порыва, а у Годжо словно крышу сносит – то торопливо проведёт по кромке зубов, то пощекочет нёбо, то обовьёт чужой язычок своим и так ловко погладит его, пососёт.
Он словно съесть Сугуру пытается. Куда делся их привычный и лёгкий поцелуй на прощание?
Голова даже начинает немного кружиться, а Годжо всё не отстаёт, склоняется чуть сверху, всё сильнее прижимается грудью к груди и удовлетворительно мычит, роняя тяжёлые вздохи в короткие перерывы между жадными поцелуями, успевает даже прикусить пару раз нижнюю губу Сугуру. Его руки на месте тоже не лежат, тянутся выше, оглаживают шею, на сонную артерию немного надавливая, пальцами добираются до линии скул, обхватывают лицо и направляют его так, как хочется, чтобы самому было удобнее.
Годжо на все сто процентов ведёт процессом и откровенно наслаждается этим. Пожирает без остатка, потому что хочет и может, потому что Гето и не думает забирать инициативу, зная, что ему не позволят, потому что происходящее будоражит что-то внутри, разжигает и обжигает.
– Ха… – Резко отстранившись – словно наевшись – Сатору проводит большим пальцев по нижней губе Сугуру и напоследок выдыхает в чужой рот горячий, прямо кипячёный воздух. – Ну всё, теперь можешь идти!
Невинно улыбнувшись, что как-то странно смотрится с розовыми щеками и хитро блестящими глазами, Годжо дёргает дверную ручку, из-за чего ещё не отошедший от произошедшего Гето чуть ли не вылетает на улицу спиной вниз. В последний момент только и успевает, что как-то прошагать назад, в итоге оставшись стоять на своих двоих. Лицо его – тоже вовсю красное, грудная клетка вздымается в такт частому дыханию, а в мыслях и вовсе кружится перепуганная паника из-за непонимания, что вообще творится с Годжо.
Дверь перед носом закрывается. Гето с минуту стоит, тупо пялясь в неё, разрываясь между желанием вернуться в дом, чтобы поговорить, и предчувствием того, что Годжо явно не будет рад этому его поступку. Ещё и накричит опять, скорее всего.
Но время идёт, и нужно что-то решать, поэтому Гето выбирает самый безболезненный, как ему кажется, вариант – идёт к машине быстрым шагом, всё же отправляясь на работу, и параллельно ищет в телефонной книжке нужный номер. Единственной, кто, возможно, сможет помочь.