Сакраментально
Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться
Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, Сатору Годжо/Сугуру Гето
Метки: AU, Драма, Мистика, URT, Отклонения от канона, Вымышленные существа, Современность, Шаманы, Школьники
Описание: Нельзя всматриваться в неизведанное, иначе беспомощно потеряешься в нём. Но что, если оттуда можно вернуться? [ The summer Hikaru dead!AU ]
Аудиодорожка на фон: Kalandra – Mørke Skoger
I. День, когда закончилось лето
содержание | следующая глава
Как и подобает последнему дню августа, после заката тепло быстро улетучивается из атмосферы. Остывают и воздух, и земля, и маленькая речушка, чёткой границей отсекающая деревню от горного леса, куда человеческая нога если и ступает, то не больше четырёх раз в год. Шаткий и хлипкий деревянный мост скрипит, вода предостерегающе журчит под ногами, но две одинокие фигуры смело пересекают это небольшое препятствие и скрываются в тени прибрежных крон.
Темнота колет глаз, тусклые звёзды в чёрнющей, как смог, вышине совсем не светят. Приходится на ощупь ступать по узенькой тропке, ведущей к прячущемуся в самой глубине леса храму. Сатору делает это уверенно, зная дорогу наизусть и, наверное, в силах и с закрытыми глазами достичь цели, но шагает неторопливо, медленно, для того, чтобы его не потерял из виду следующий за ним Сугуру.
Одному только Богу известно, как тот до сих пор не выругался и даже не издал ни единого звука, учитывая, что каждый шаг чуть ли не спотыкался, так и норовя упасть и сбить с ног идущего впереди человека. Но он помнил их уговор. Слишком большой ценой Сугуру выпросил разрешение составить в этот день компанию другу, чтобы сейчас так глупо ошибиться и навлечь на себя саторов гнев.
Соблюдать абсолютную тишину – самое главное требование. Не вглядываться в окружающую темноту – второе по важности. Не мешать Сатору, насколько странные вещи он бы ни делал – последнее правило, гарантирующее, что в будущем Сугуру будет разрешено ещё пару раз поглядеть на ритуал смены сезонов, закреплённый за семьёй Годжо уже как пару столетий.
Для чего они это делают, Сугуру, если честно, не особо понимал, но знал, что его друг в последние дни зимы, весны, лета и осени стабильно поднимается в горы в полночь и исполняет оставленный ему старшим поколением долг. Провожает ушедший и встречает пришедший времена года. Поддерживает баланс и равновесие между силами природы, как и подобает древнему шаманскому роду.
Впрочем, Сугуру всегда казалось, что это не всё и Сатору явно многое не договаривает, но как бы он ни спрашивал, ни разу так и не вывел друга на чистую воду. Поэтому и напросился в этот раз пойти вместе. Чтобы хотя бы одним глазком взглянуть и попытаться самому выяснить, что же за скелеты прячут Годжо в шкафу, о которых их наследник даже лучшему другу поведать не может. Лучшему! По крайней мере, Сугуру верил, что сможет понять и принять Сатору любым и никакие семейные секреты не испортят его мнения о мальчике, с которым они чуть ли не с рождения не разлей вода. Даже смерть, наверное, не сможет разлучить их.
Но нынешняя обстановка не способствует рождению ни одной позитивной мысли в его голове. Тяжёлая тишина одеялом укрывает их со всех сторон тем сильнее, чем дальше они забредают в лес по извилистой тропинке, мощёной мелким камнем, скрежета насекомых давно не слышно, и даже слабенький ветерок не колышет ни единого листика. В ушах Сугуру шуршит лишь собственный кровоток, в обычной и шумной жизни не слышимый, но в нынешней кромешной тиши ставший единственным источником звуков.
Сердце в груди прерывисто бьётся, ухает вниз после каждого удара и нашёптывает в подсознание едва уловимый трепет. Неизвестно откуда взявшееся ощущение пристального взгляда опаской чешет затылок и заставляет ещё ниже опустить глаза, пусть в окружающей темени он всё равно бы ничего не увидел. Липкий холодок стекает по коже, будто от прикосновений к плотному туманному наваждению, и только едва видимый белый силуэт Сатору, одетого в ритуальные одежды, успокаивает почему-то взъевшиеся нервы, напоминая, для чего он здесь.
Напоминая, что воображению, какое богатое бы оно ни было, не стоит верить, и что чисто объективно никакой зверь не может напасть на них, потому что Сатору вот уже больше десяти лет ходит в этот лес, каждый раз возвращаясь целым и невредимым. Не может же за прошедшее лето что-то измениться? Сугуру всеми силами на это надеется, вопреки напрягаясь и каждой клеточкой своего тела готовясь молниеносно отреагировать, если потребует случай.
Верь в лучшее, но готовься к худшему – старая, но веками приносящая пользу мудрость предков. К тому же он не один. Рядом с ним Сатору. За него Сугуру всегда боялся больше, чем за себя, потому что за этим самоуверенным и бесстрашным непоседой всегда нужен глаз да глаз, иначе ещё вляпается куда. Вот только сейчас тот словно переменился, охладел, забыв про легкомысленность и присущее ему беспричинное веселье, и тихо и сосредоточенно ступал вперёд, медленно ведя Сугуру за собой. Контраст между таким Сатору и им же в обыденной жизни колоссален. Какое-то непонятное чувство трепыхается внутри, но Сугуру мысленно отнекивается, продолжая идти вперёд. До самого конца. Как изначально и планировал.
Шаг за шагом тени сгущаются, на границе видимости что-то движется или, скорее всего, так просто кажется. Звёздное, отдающее фальшью небо над головой непрестанно поглядывает на них, полуночный холод касается кожи. Тишина проникает в мысли и начинает оглушительно шуршать, медленно сводя Сугуру с ума, но вот впереди видится искра, слышатся тихие всполохи пламени, и на душе сразу становится спокойно. Не проходит и пяти минут, как они приближаются к небольшому храму, по всему периметру которого хаотичной россыпью расставлены ярко-алые свечи, неестественно контрастирующие с тёмной синевой ночи.
Сатору останавливается. Взмахнув длинными рукавами своих белоснежных одежд, склоняет голову и касается лба сцепленными в замок руками, начиная нашёптывать нечто непонятное на незнакомом Сугуру языке. Молитва? Или заклинание? По спине пробегают мурашки при одной только мысли о том, что Сатору делает что-то… неизведанное для обычного, далёкого от суеверий человека. Такого, как, например, Сугуру, который, однако, не решается ни усмехнуться, ни закатить глаза, помня о правилах или же просто подсознательно чувствуя, что происходящее никак не связано с боязнью чёрных котов или проходом под лестницей. Поэтому он только бесшумно сглатывает, вперившись взглядом в неподвижную белую статую, ничем не напоминающую сейчас живого человека.
Закончив шептать, Сатору опускает руки и оборачивается к Сугуру, кивая в сторону храма. Поняв намёк, тот заходит через высокую арку и тут же начинает оглядываться и рассматривать внутреннее убранство, вид которого чем-то странно тяжёлым оседает в его груди. Помещение небольшое, но чистое, вымощенное камнем и выкрашенное в белейший, режущий глаза цвет. Огромные окна, открывающие вид на окружающий лес и головокружительно высокое небо. В самом центре единственной комнаты – небольшой алтарь с тремя не зажжёнными свечами, поставленными треугольником, и четырьмя пиалами по краям квадратного стола. В каждой из них – разные сушённые травы и цветы, отдающие ядовито душистым запахом, неприятно забивающимся в ноздри и заставляющим отшатнуться к стене.
Почувствовав дискомфорт от увиденного, Сугуру оборачивается на Сатору, который до сих пор стоит снаружи, но уже спиной к храму. Из внутренних карманов он вытаскивает небольшой белый фарфоровый бутылёк, снимает крышку и, вытянув руку, чуть наклоняет его, тоненькой струйкой выливая содержимое на землю. Плавно повернувшись боком, он принимается медленно шагать, обходя весь храм по кругу и таким образом очерчивая вокруг него границу. Сугуру видит его макушку через большие окна и замечает, что воздух следом за ним начинает поблескивать, словно невидимая стена, из-за чего не может удержаться от того, чтобы протереть, видимо, уставшие глаза. После этого движения странное наваждение пропадает. Мир снова становится нормальным, тусклым. Сугуру неверяще щурится, покачивая головой, но продолжает молчать, терпеливо дожидаясь возвращения друга.
Обойдя весь храм, Сатору останавливается ровно на том месте, с которого начал свой обход. В этот же момент бутыль пустеет, оросив землю последней каплей, и он заходит внутрь, украдкой бросая взгляд на стоящего в стороне Сугуру. Одобрительно улыбается ему уголками губ, будто хваля за хорошее поведение, подходит к алтарю, снова складывая руки у лба, и начинает шептать одному ему известные слова. Закончив, опускается на колени, достаёт ещё один флакончик, в этот раз поменьше, и капает по паре капель на каждую из свечей. Убрав сосуд и достав спичечный коробок, Сатору зажигает все три фитиля, что вспыхивают лиловым пламенем так ярко, что Сугуру чуть ли не слепнет, жмурясь.
А свечи, горящие снаружи, мгновенно тухнут. Тьма, окутывающая храм со стороны леса резко тяжелеет, падает на крышу с тяжёлым грохотом и выбивает воздух из Сугуру, бессильно упавшего на колени и склонившего голову. Ощущение взгляда на спине возвращается с неимоверной силой, на лбу конденсируется холодный пот, внутри всё холодеет и словно покрывается колючей проволокой, острой болью отдающей по всему телу, едва он движется в попытке встать, подтянуться, что-то сделать, чтобы ответить на вспыхнувшее в нём жуткое предчувствие чего-то очень опасного. Но что сделать? Какой такой опасности? Что вообще происходит?
Потеряно нахмурившись, Сугуру цепляется взглядом за белую фигуру перед ним, оставшуюся совершенно неподвижной несмотря на неосязаемое давление на плечи. Между пальцами Сатору мелькает кисть, что тут же начинает кружить в воздухе над алтарём, вырисовывая неизвестные символы, будто заделывая ими пробоины в невидимой глазу картине. Его движения чёткие, уверенные, без единой тени сомнения или страха. Исходящее от друга спокойствие теплом укутывает сознание Сугуру, придавая сил и смелости тоже бороться с неизведанным нечто, напавшим на храм снаружи.
Нечто, скрежечущим где-то там. Воющим хриплым, раздирающим душу нечеловеческим голосом, пускающим тысячи мурашек по спине. Оно стучит не в стены, но во что-то, ограждающее храм по периметру, слышится треск стекла, внутри храма поднимается ветер. Самый настоящий бешеный вихрь. Белые одеяния Сатору вздымаются и вьются из стороны в сторону на пару с короткими локонами, Сугуру, до этого сидящий у стен, спиной чувствует дрожь, разнёсшуюся по строению, и подрывается ближе к Сатору, случайно успев бросить короткий взгляд в окна.
Абсолютная, непроглядная тьма встречает его тысячей пар хищных глаз, уставившихся прямиком ему в душу. Сердце на миг останавливается. Сама жизнь в нём застывает во времени и испуганно ёжится ближе к единственному источнику тепла, дарящему ощущение хоть какой-то, но безопасности. Что бы ни происходило снаружи, что бы ни делал Сатору, чему бы ни стал свидетелем Сугуру – всё оказывается вытеснено отпечатавшимся на его душе ощущением присутствия пары кроваво-красных, наиболее ярких и близких к нему потусторонних глаз.
Уставившись в пол и сжав белую ткань в кулаках, Сугуру более не находит в себе сил двинуться. Что-то щекочет или, скорее, лижет его затылок. Предвкушающе, томно, обжигая нервные окончания. Липко оседает в подсознании, расхаживает там по хозяйнически и на свой вкус переворачивает аккуратно расставленное сокровенное, раскидывая его по полу и безжалостно разбивая. Сугуру с ужасом осознаёт, что что-то происходит внутри него, что-то, что вытягивает его из храма, заставляет отпустить края рукавов Сатору и снова взглянуть вверх.
Он сопротивляется. Он не хочет. Ему кажется, что он умрёт, если посмотрит. Не контролируя себя, он медленно поднимает голову, внутренне начиная паниковать, и в этот момент кисть делает последний взмах в воздухе, гася фиолетовое пламя, одновременно с чем стихает и вьющийся вихрь, и грохот прорывающихся внутрь существ, и чудовищный рёв. Взгляд Сугуру падает на спокойное ночное небо. Неестественно чёрное, блёклое, будто являющееся частью старой, выцветшей картины какого-то талантливого художника.
Вечернее тепло последнего летнего дня мягко разливается по полу, согревая онемевшие конечности. Остаточный холодный пот стекает по коже, оставляя неприятно липкое ощущение, но он чувствует, как возвращается в нормальное состояние. Сугуру словно выкинуло из кошмара за мгновение до того, как он остался бы в нём навсегда, и случилось это настолько резко, что он даже не успел осознать, как проснулся. Всё закончилось? Это закончилось? Что это вообще было?
Ощущение нереальности виденного назойливо мельтешит среди мыслей, заставляя начать думать, что, может, он и правда всего лишь задремал, увидел странный сон и на самом деле ничего этого не происходило. Но он всё так же сидит рядом с Сатору, что довольно опускает кисть на алтарь, отряхивает свои одежды от навеянной ветром пыли и радостно оборачивается к Сугуру, улыбаясь так ярко, что и солнце бы позавидовало. Ни капли от прошлой уверенной сосредоточенности, ни капли от строгости, с которой он говорил о правилах перед вылазкой, ни капли от странной таинственности, которой были пронизаны все его действия, начиная с шёпота на непонятном языке и заканчивая вырисовыванием странных символов в воздухе.
– Ты неплохо справился, Сугуру! Намного лучше, чем я ожидал, – названный моргает дважды, словно не понимая, о чём говорит его друг. Снова переводит взгляд на небо в окнах, потом обратно на Сатору. По телу разливается огромная, неподъёмная усталость, не позволяющая ни языком пошевелить, ни переварить полученный опыт, из-за чего Сугуру просто закрывает глаза, словно погружаясь в медитацию. Сатору беззаботно хихикает, опускает ладонь на его затылок и надавливает, позволяя уткнуться лбом в своё плечо. Медленно, но верно, к Сугуру возвращаются силы и желание жить эту сложную, непонятную жизнь.
– Я даже не буду ничего спрашивать. Чем бы ни занимался этот ваш «шаманский род», не хочу ничего знать, – голос хрипит, и он только сейчас осознаёт, насколько во рту пересохло. Хочется пить. Недовольно нахмурившись, Сугуру поднимает голову с удобного дружеского плеча и встаёт с колен на ноги. – Пошли домой. К тебе, так ближе. Не хочу переться до себя лишние десять минут…
Снова сорвавшись на смех, Сатору также поднимается, подбадривающе хлопает Сугуру по спине и привычно перекидывает руку через его плечи. Смеётся громко и заливисто, прямо у самого уха, чем несказанно раздражает, но это же Сатору. Его лучший друг с самого детства, к наглости которого Сугуру привык и не имеет ничего против. Поэтому, даже не тратя силы на то, чтобы недовольно вздохнуть, он лишь делает шаг к выходу из злополучного храма, в который больше ни разу в жизни приходить не собирался, а рука Сатору так и остаётся висеть в воздухе, запомнив положение. Перестав смеяться, тот непонятливо моргает и перегоняет Сугуру, собираясь в окружающей темени указывать ему дорогу.
– Да ладно тебе! Правда ничего не спросишь? Ты же раньше постоянно мне докучал тем, что я тебе не рассказываю, зачем хожу сюда, – Сатору идёт спиной вперёд и лицом к Сугуру, кажется, даже видя его хмурую мимику. Что априори невозможно в подобных условиях, хотя, если честно, теперь Сугуру бы не удивился, окажись, что его лучший друг и в кромешной темноте всё хорошо видит.
– С меня достаточно, спасибо, – в ответ Сатору хмыкает, сдерживая себя от того, чтобы снова засмеяться, и оборачивается, теперь идя нормально. Прошагав так какое-то расстояние и заметив, что лес вокруг перестал давить тишиной, вместо этого наполнившись живым шорохом развевающихся на ветру листьев, Сугуру всё-таки решается спросить кое-что, не дающее ему теперь покоя, но тихим, едва слышным шёпотом. – Разве ты не говорил не шуметь? Почему сам чуть ли не кричишь?
– Это только до, а после обряда говорить можно. Но по сторонам всё равно не смотри – темно, конечно, но мало ли, что увидишь. Я так-то подлатал завесу, чтобы ничего не сбежало с горы в деревню, но если что-то через взгляд создаст с человеком связь, то проблем не оберёшься. Так что глаза вниз, будь добр, – Сатору говорит открыто, во весь голос. Сугуру, несмотря на предостережение, воспринимает полученную информацию как доказательство того, что всё действительно закончилось, и облегчённо выдыхает застрявший в лёгких напряжённый воздух. Больше никакой непонятной фигни, никаких странных обрядов, никаких пугающих потусторонних глаз. Пожалуй, для нормальной и счастливой жизни другого и не нужно. Забыть бы о сегодняшней ночи, и к чёрту всё это…
– Моё желание переехать в город резко выросло. Не хочу стать свидетелем того, как «что-то сбежит с горы», – бурчит Сугуру, больше с самим собой разговаривая, и вздыхает. Отчаянно, бессильно, вспоминая, в каком беспомощном положении оказался какое-то время назад. Думая, что лучше с каким-нибудь лесным волком иметь дело, чем с чем-то настолько непонятным и жутким.
– Да не сбежит, не бойся! Пока Годжо живы, этого не случится, – Сатору снова оборачивается к Сугуру, словно пытаясь всмотреться в его выражение лица и понять, шутка ли это про переезд в город или тот серьёзно. Они доучиваются уже последний год в старшей школе, и до этого Сугуру постоянно предлагал ему поступить вместе в Киото или Токио. Проблем с оценками ни у одного не было, так что их бы везде взяли. И всё же Сатору постоянно отказывался, говоря, что не хочет уезжать, но, если подумать, должно быть он просто не может. Не поэтому ли согласился сегодня взять Сугуру с собой? Чтобы показать истинную причину, по которой путь в другие места ему закрыт. Чтобы уговорить и друга остаться здесь, с ним.
Осознав ситуацию, Сугуру так и замирает посреди леса, позабыв, как шагать. Сатору он не видит, но знает, что сейчас тот смотрит на него с огромной, умоляющей надеждой во взгляде, на собственном лице отражается отчаянное неверие. Сугуру ведь до последнего думал, что Сатору, когда придёт время, согласится уехать вместе, что до этого тот просто шутил, говоря, будто жизнь в небольшой захолустной деревушке его вполне устраивает. Но что это получается… Он и правда останется здесь? А Сугуру… уедет один?
Нет. Это неправильно. Так не может быть. Разъехаться и больше никогда, наверное, не увидеться? Им? Даже представлять подобный расклад кажется безумием! Мысли бешено носятся в голове, с каждой из которых лицо Сугуру всё сильнее бледнеет, теряя живой цвет вопреки стойкому загару. Неужели ему придётся остаться в деревне, которую он ещё с самого раннего детства мечтал покинуть? Которую так сильно терпеть не может, что всю юность просидел за зубрёжкой, лишь бы появился шанс выбиться в город? Все его старания были зря?
Туго натянутая внутри груди струна, не выдерживая, лопается. Прикусив нижнюю губу и вернув лицу более-менее непроницаемое выражение, Сугуру снова шагает вперёд, на ощупь продолжая свой путь. Делая вид, что всё нормально, что он вовсе не понял намёка, что внутри него не рушится что-то очень для него важное. Он просто молча проходит мимо остановившегося Сатору, своим плечом немного задевая чужое, не рассчитав в кромешной тьме расстояния.
Параллельно с этим его пальцев осторожно и вскользь касаются другие. Такие тёплые, хорошо знакомые по ежедневным и частым касаниям, что не узнать их Сугуру просто не может. И в этом простом и безмолвном жесте столько горечи, что становится понятно, с какими чувствами все эти годы Сатору слушал грандиозные планы своего друга на будущее. Бессилие похуже того, что он ощущал в храме, накрывает Сугуру с головой и топит в пучине безысходности и понимания – кому-то из них придётся уступить. И это будет точно не Сатору. До тех пор, пока он должен поддерживать завесу, оберегающую деревню от существ с горы, он отсюда не уедет. Они оба здесь в ловушке. В проклятой, ненавистной Сугуру деревне…
– Хотя, знаешь, я лучше пойду к себе. Только что вспомнил, что… – он заикается на секунду, быстро ища оправдание, – обещал сёстрам сходить с ними утром в то новое кафе. Боюсь, они расплачутся, если не сдержу слово. Ты же их знаешь, – Сугуру привычно улыбается, решив держать маску несмотря на темень, но от его улыбки сквозит фальшью. Даже обычно мягкий и нежный голос колет Сатору уши. Да, его ложь очевидна, но настолько же очевиден и факт, что ему нужно побыть одному и всё обдумать. С чем-то смириться, на что-то решиться. Такой важный выбор не делается с бухты барахты, и Сатору это прекрасно понимает, поэтому оставляет всё, как есть. Угукает, соглашаясь с Сугуру, даже кивает, позабыв, что этого не видно. Пропускает его вперёд, молчаливо направившись следом.
Полуночный шорох листьев, свист слабого ветерка у верхушек деревьев, редкая, моросящая капель. Шёпот природы гармонично сливается в тихую, едва слышимую мелодию, поздравляя героев с успешно проведённым обрядом. Лето устало машет рукой на прощание, а ранняя осень растворяется в воздухе, поднимая туман и разнося по округе запах отцветающей зелени. Даже не смотря по сторонам, Сатору ярко чувствует все эти изменения. То, как спокойно выползают ночные жучки из почвы, как птицы вдалеке взмахивают пушистыми крыльями, как рыскают тут и там маленькие безобидные для людей зверьки.
Всё это дышит в его понимании, веет жизнью, едва зарождающейся или же, наоборот, отдающей свой последний миг в дар будущему. Таков естественный порядок природы, и только одна вещь выбивается из этого торжества жизни. Присутствие теней, сбежавших с той стороны. Когда-то умершие люди, не сумевшие смириться со своим концом, часто ищут пути, по которым можно вернуться в земной мир, и непрестанно натыкаются на разломы, которые по неизвестной причине всегда были в изобилии на этой горе. Пробираются через них, блуждают по лесу, но бесконечно кружат, не в состоянии справиться с лабиринтом. Лабиринтом, по́том и кровью выстроенным его, Сатору, предками.
Так те, кому не позволено, не могут спуститься с горы и навредить тому, кому не имеют права. Единственная проблема – тени постоянно борются и сопротивляются, истощая невидимые стены, из-за чего приходится несколько раз в год снимать завесу и латать в ней дыры. Не то чтобы сложная работёнка, но охотящиеся на каждое поколение шаманов агрессивные тени стабильно действуют на нервы. Каждый раз они пытаются пробиться в храм и успеть помешать Сатору установить обратно снятую ненадолго завесу. Каждый раз они устраивают целое представление, на которое если он отвлечётся хоть на мгновение, то сразу же проиграет и подведёт весь свой род. И если бы не соблюдал правил, давно бы поддался их наваждению.
Теням верить нельзя. Ни тем, что громыхают у храма, ни тем, что заблудились в лесу и так и ждут возможности ухватиться за какого-нибудь человека. Поэтому проход в горы и запрещён всем, кроме шаманов из рода Годжо, а самовольность Сатору могла бы выйти ему боком, но, к счастью, Сугуру сделал всё правильно и не совершил ни одной ошибки. Сатору в нём и не сомневался.
Ещё бы теперь решить этот последний вопрос, неизвестной тревогой повисший над их совместным будущим, и можно считать, что нет никаких проблем. Это гнетущее молчание по дороге домой уже порядком ему надоело, Сатору хочется как-то пошутить, разрядить обстановку и всё-таки уговорить Сугуру остаться на ночёвку, но он ничего не может с этой ситуацией поделать. Только идти следом, украдкой всматриваясь в камни под ногами, и следить за тем, чтобы его друг ни обо что не споткнулся и не упал случайно. Правда, из-за поднявшегося тумана даже ему сейчас сложно чётко разглядеть все контуры. Ещё и склон на этом участке дороги немного круче, чем на остальных, идти получается только в очень медленном, осторожном темпе.
Птицы ухают в вышине, вдали наконец-то слышится журчание речушки. Граничные деревья доброжелательно шелестят листьями, встречая юношей, но как-то нетерпеливо, словно предостерегающе. Сатору невольно останавливается, прислушиваясь к окружению, и начинает различать тихие шаги, сокрытые за естественным голосом леса. Крадущиеся, едва заметные, но трескучие и пугающие каждую умирающую под ступнями травинку.
Хруст слышится то позади слева, то далеко справа, то совсем рядом, то чуть спереди. То в одном месте, то сразу в двух, то одновременно везде и оглушая со всех сторон, словно невидимая армия решила пройтись через весь лес, позабыв снять с себя тяжёлые и шумные латы. Ничего не видя, но всё прекрасно слыша, Сатору вздрагивает, осознавая, что что-то идёт мимо них ровно к границе завесы, словно ведомое неким ориентиром. Или не мимо них. А за Сугуру.
По спине пробегает бешеная волна мурашек, вздымая каждый волосок на коже и покалывающим холодом оседая на макушке. Подорвавшись, Сатору поднимает руку, вытягивая её вперёд, и хватается за воздух вместо плеча друга. Пока он вслушивался, стоя на месте, Сугуру успел уйти от него достаточно далеко, что не могло не напрячь, потому что было кое-что ещё, о чём Сатору не рассказывал. Нельзя отходить слишком далеко от него, одетого в ритуальные одежды, отгоняющие теней. И вот это уже проблема.
Вскочив, Сатору быстрым шагом кидается вперёд, игнорируя мокрые от тумана и скользковатые камни под ногами. За несколько секунд он нагоняет Сугуру, хватается одной рукой за запястье, дёргая на себя, а другой – накрывает рот, не позволив тем самым издать и звука. Прижавшись грудью к его спине, Сатору принимается шёпотом произносить заученные наизусть заговоры на бесформенном языке теней, и те сразу останавливаются, оборачиваются на месте, словно потеряв нить, за которой шли, и начинают кругами ходить меж деревьев, медленно разбредаясь во все стороны.
Не замолкая ни на мгновение, Сатору делает шаг вперёд по тропинке, немного подталкивая Сугуру. Поняв намёк, тот повторяет его движение, начиная медленно идти в сторону речушки – послушно, даже не пытаясь вырываться, но как-то деревянно и неловко, словно боясь сделать лишнее движение. Наверное, Сатору слишком резко подорвался к нему, совершенно сбив с толку, надо будет потом объясниться.
Медленно шагая не в самом удобном положении, они благополучно добираются до края леса. Сатору, наконец, заканчивает шептать и отпускает руки, облегчённо выдыхая, но на душе его особо легче не становится. Нахмурившись, он всматривается в Сугуру несколько секунд, но ничего не замечает. Чтобы привлечь такое огромное количество теней, каждая из них должна была оставить по метке на Сугуру, но на нём ни одной не имелось, так как такое могло произойти? Или дело не в самом Сугуру, а в том, что он обычный человек? Даже не шаман. Неужели тени научились следовать за немеченными людьми…
Тревожные мысли неистово летают в его голове, но ни одну из них он не озвучивает. Просто берёт Сугуру за руку и торопливо тянет к мосту, чтобы быстрее покинуть гору, вернуться домой и зарыться до позднего утра в оставленные предками книги. Откладывать столь важное дело он не хочет, и поэтому предложение друга всё-таки разойтись по собственным домам даже радует.
Они подходят к реке. Густой туман, ещё более плотный, чем был в лесу, опускается над опасливо журчащей водой, ветер также усиливается, завывая и шатая хлипкий деревянный мостик. Чистое небо быстро затягивается тучами, мешая чуткому зрению Сатору, улавливающему даже самую маленькую частичку света, разглядеть что-либо в окружающей темноте. Мост шатается над бурлящей пучиной, но оба смело ступают на него, держа путь домой.
Щурясь, Сатору одной рукой крепко держит следующего за ним Сугуру, второй – намертво цепляется за боковой канат. Он плохо видит, но его друга, кажется, мутит. Идёт тот в разы медленнее, чем хотелось бы, поэтому Сатору чуть ли не насильно тянет его по бешено шатающимся деревяшкам. На полпути погода ещё сильнее портится, и взвывший неожиданно порыв ветра почти сбрасывает Сугуру с моста, но Сатору вовремя дёргает его на себя, обнимая за плечи.
Шестое чувство подсказывает, что происходящее явно выходит за пределы нормы, но времени предаваться размышлениям нет. Будь он здесь один, ещё ладно, но пока под его ответственностью есть ещё одна жизнь, медлить он не имеет права. Поэтому всеми силами, что у него есть, сопротивляется окружению, нашёптывает успокаивающие природу чары, убаюкивает ненастье и чуть ли не выносит побледневшего от качки Сугуру на другой берег. Едва переступив границу завесы, оба обессиленно падают на землю, не в силах далее стоять на ногах.
Даже лёжа, тело продолжает фантомно покачиваться, словно они только что пережили бурю в море. Желудок крутит, мироощущение переворачивается то с ног на голову, то обратно. Но вот Сатору открывает глаза и видит, как и тучи рассеялись, и ветер стих, и река вернулась к мерному течению. Повернув голову, он в тусклом свете вышедших из-за туч невероятно ярких звёзд замечает, как болезненно хмурятся брови на лице его друга. Лоб покрыт испариной, с губ срывается хриплый и недовольный стон. Перевернувшись с бока на спину, Сугуру тяжко вздыхает и открывает глаза, как в первый раз впиваясь взглядом в чистое, звёздное небо.
Такое высокое, спокойное, яркое… Настолько красивое, что душа замирает. У Сатору тоже, но от вида восхищённо глядящего вверх Сугуру – каждому своё, как говорится. Они так и лежат с минут пять, пока ночной холод не настигает их, начиная пробирать до костей. Первым встаёт Сатору. Протянув другу руку, он улыбается, борясь с желанием снова засмеяться, потому что то, что они только что пережили, вполне можно считать небольшим, но опасным приключением, разделённым на двоих. Он вообще всё любит делить между ними двоими. Хоть всю жизнь готов это делать.
Сугуру уверенно поднимает руку, с хлопком цепляется ладонью за ладонь и поднимает себя, не без чужой помощи. Глазами прищуривается, пряча в уголках хитринку, и тоже расплывается в довольной улыбке, зеркаля Сатору. Стоят они настолько близко друг к другу, что с каждым мигом ситуация приобретает всё более двусмысленные оттенки, но Сугуру, обычно избегающий такие вещи между ними, не отстраняется, из-за чего не оставляет Сатору иного выбора, кроме как отступить первым.
– Пойдём? – Прокашлявшись, спрашивает он, тут же отворачиваясь и направляясь к дороге до деревни. Сугуру хрипло хмыкает, что можно расценивать, как «да», и идёт следом. Светлячки привычно кружат в воздухе, встречая шамана после тяжёлого боя с той стороной, ветерок мягко ласкает кожу. Мысленно Сатору уже дома, зарывается с головой в старые книги и ищет ответы на родившиеся у него вопросы, поэтому, едва дойдя до поместья Годжо, сразу останавливается, оборачиваясь к Сугуру и готовясь прощаться. Тот же мнётся немного, словно желая, но не решаясь что-то сказать.
– До завтра, – видимо, смелости всё же не хватило. Сатору кивает, сам не замечая, как дёрнул бровью из-за скрипнувшего голоса друга, прощается и уходит к себе. Закрыв изнутри входную дверь, он какое-то время остаётся недвижим, чувствуя, что Сугуру глядит ему вслед, но всё же уходит спустя время в сторону своего дома, а следом и Сатору шагает в семейную библиотеку. Ночь обещает быть долгой. Только бы до завтра Сугуру определился с вопросом их будущего… Сердце Сатору, правда, больше не выдержит.