Счастье ближе, чем кажется
Другие работы из серии: Rose of Empyrean
Телеграмм-канал автора: viem re не может заткнуться
Пэйринг и персонажи: Сугуру Гето/Сатору Годжо, Иейри Сёко, Юта Оккоцу, dog!Кэндзяку, Нанако Хасаба, Мимико Хасаба
Метки: Счастливый финал, Ангелы, Римминг, Анальный секс, Стимуляция руками, Минет, Рейтинг за секс, Нежный секс, Межбедренный секс, Анальный оргазм, Секс в одежде, Оседлание, Романтика, Флафф, Повседневность, PWP, AU
Описание: Иногда любовь не поддаётся описанию, но чувствуется на кончиках пальцев и резонирует с душой. Она обволакивает и согревает, дарит долгожданный покой и лёгкость. Странно ли это, любить именно так – самозабвенно и беззаветно?
Наряд для прекраснейшего из ангелов
Годжо всегда был, есть и будет ужасно настойчивым. Настолько настойчивым, что, пожалуй, ни в одном языке мира не существовало слова, способного во всей красе описать величину его готовности добиваться желаемого любыми способами. И вопрос свадьбы, к сожалению, не стал исключением.
Сколько Гето смог продержаться? Всего месяц. Всего один единственный месяц бесконечного недовольного бубнежа под ухом сделал своё дело: вот он стоит на пороге собственного дома, держа в руке заветную коробочку, и не решается открыть входную дверь, потому что знает – как только сделает это, всё изменится.
Конечно, несомненно, безусловно, он очень любит Сатору и готов простить ему абсолютно всё – и даже неуёмную доставучесть и первоклассные навыки ка́пания на мозги – но он всё равно не понимает, зачем это именно им. Они же даже не люди, так какой смысл сковывать себя рамками и пародировать человеческие традиции, рождённые из неуверенности друг в друге и из страха перед будущим?
Воистину, Бог покинул этот мир и ангелы с ума посходили со своим рвением влиться в человеческое общество, порой даже выходящим за все разумные границы.
Но выхода у него особо нет. Всё же он слишком сильно любит Сатору и прощает ему всё, что угодно, поэтому с тяжёлым вздохом всё-таки открывает дверь, почти сразу же слыша скрип дивана в гостиной, где чаще и ждёт его Годжо вечерами – если самостоятельно не приходит на его работу. Прошло не больше пары секунд перед тем, как в коридор проскальзывает беловолосая, высокая фигура и тут же набрасывается на Гето с объятиями – обычная их каждодневная процедура.
А ещё обычно случается следующее: Годжо целует его, отстраняется, улыбается любовно, а потом резко меняется в лице, хмурится и с упрёком бросает: «И вот я снова встречаю НЕ МУЖА с работы, а МОГ БЫ…» Господь всемогущий, знал бы кто, насколько Гето устал от этой фразы. Она ему точно в кошмарах будет сниться до самого конца жизни…
И сегодня он категорически не намерен её снова слышать. Едва лишь Годжо заканчивает с приветственным поцелуем, Гето первым отстраняется и тут же встаёт на колено, протягивая и открывая красную коробочку в форме сердца, на дне которой блестит аккуратное, средней ширины кольцо, усыпанное миниатюрными бриллиантами, словно звёздами.
Годжо моргает раз, другой, третий. На губах расцветает немного ломаная от переизбытка чувств улыбка. Уголки глаз начинают блестеть от влаги, Сатору глубоко вдыхает воздух в лёгкие и кричит на весь дом, снова бросаясь на Сугуру с объятиями. Начинает целовать его губы, веки, щёки, скулы, переносицу и кончик носа, буквально всё лицо осыпает тысячей нежнейших прикосновений, через которые пытается выразить всю любовь и нежность, на которые только способен.
– Спасибо, Сугуру, спасибо, спасибо, спасибо, я так тебя люблю, ты даже не представляешь, я тебя обожаю, спасибо, люблю, очень люблю, – мягкий-мягкий шёпот раздаётся у кожи до тех пор, пока Годжо не устаёт, после чего он прямо тащит Сугуру с собой за руку в их общую спальню, чтобы уже там делом доказать искренность каждого сказанного слова.
Таким образом, первый шаг к безумной суматохе сделан, и времени назад уже не вернуть. Одно радует – едва узнав про предложение, Нанако и Мимико с безумным и радостным блеском в глазах вызвались заняться почти всей организацией, из-за чего Гето оказался буквально оставлен без единой возможности вмешаться в процесс. И не то чтобы ему это не было на руку… Подобного безумия ему и на работе хватало.
Дата назначена. На подготовку – ровно полгода. Привычного и давно знакомого, относительно спокойного темпа жизни – как не бывало. Отныне Гето, возвращаясь домой даже очень поздно, постоянно застаёт Годжо и девочек за бурным обсуждением то цветов, то украшений для зала, то меню для банкета. Иногда он встречает Иери, также согласившуюся помогать, но из-за усталости зачастую уходящую раньше окончания рабочего дня Гето.
А ещё он знает, что в обед к ним приходят бывшие подопечные Годжо, что с радостью оставались бы допоздна, если бы не боялись пересечься с печально известным «падшим хранителем Эмпирея». И это при том, что на само́й церемонии им придётся это сделать, всё-таки все ангелы приглашены в качестве гостей – очевидно, со стороны Годжо.
Каждый такой вечер, вздохнув, чтобы обратить на себя внимание не заметившей его возвращения семьи, Гето садится с ними за стол и спокойно слушаёт всё то, что они напридумывали за день. Так, ужин за ужином он узнаёт и про пару забавных традиций, что девочки нашли в интернете и захотели добавить к празднеству, и про выбранное оформление в белых тонах для банкетного зала, и про процедуру обоюдных клятв, закрепляемых поцелуем.
Отчасти Гето даже поддаётся атмосфере всей этой подготовки к свадьбе, но продолжает слушать молча, ничего не предлагая. Как никак, весь этот праздник – попытка угодить Годжо, так пусть и его проведение будет ровно таким, как тому хочется.
Пожалуй, единственный только раз, когда Гето всё-таки влезает в устоявшуюся идиллию болтающей троицы, так это в обсуждение костюмов. Их с Годжо свадебных костюмов. То ли от чистого любопытства, то ли от тревоги за что-то, в чём он сам себе не может признаться, но он буквально вырывает все эскизы из рук Сатору под недовольные возгласы и крики «Жениху нельзя заранее смотреть на наряд другого жениха!» и наотрез отказывается их возвращать.
Более того. Он рвёт все эти листы в клочья, выглядя при этом в глазах девочек и Годжо, наверное, каким-то сумасшедшим. Он знает это, но ничего поделать не может, потому что неожиданно клокочущее внутри негодование забирает себе весь контроль над его телом.
Нет. Категорическое нет. Сатору не наденет ничего из представленного на этих бумажках на их свадьбу. У потакания человеческим традициям есть предел! Обычный костюм? Простой свадебный костюм. На Сатору. Обычный человеческий свадебный костюм на Годжо Сатору – сильнейшем ангеле и лучшем божественном создании. Кощунство! Гето не позволит подобному случиться, он буквально драться готов за то, чтобы его любимый выглядел поистине великолепно и соответствующе своему статусу.
Что он там говорил? Не понимает, зачем так со свадьбой заморачиваться? Теперь понимает. Немного. Чуть-чуть. Как минимум то, что на них будет смотреть буквально всё ангельское общество, так пусть видят, что самый лучший из них отныне замужем за Гето.
– Прости, Сатору, но мне не нравится ни один из этих вариантов, – всё, чем он может оправдаться. – Остальное выбирайте, что хотите, но костюм для тебя я сам закажу!
Годжо так и застывает в полном недоумении. Даже открывает рот, чтобы сказать что-то, сам не зная что, и тут же закрывает, наблюдая за тем, как нервно бегают глаза Гето.
– Хорошо, Сугуру, – не сумев сдержать умилительной улыбки, он срывается на безудержный смех. На его памяти это буквально первый раз, когда Сугуру о чём-то настолько сильно волнуется. Первый! – Если ты так хочешь, я с радостью доверю тебе выбор своего наряда. Только давай без шуток? Не заказывай мне платье, умоляю, я не хочу позориться перед всеми…
Теперь уже и Гето, прыснув от неожиданности, смеётся, а Нанако с Мимико неловко переглядываются. Что ж, некоторые вещи и правда не стоит выносить за пределы их спальни.
На следующий же день Гето выкраивает часок и лично посещает ателье. То самое, в котором они с Годжо обычно заказывают себе одежду – там все необходимые мерки уже давно имеются, а портные, привыкшие шить на них, в состоянии без сучка без задоринки предоставить наряд, что сядет идеально по фигуре. Даже при том условии, что Сатору заранее его ни разу не увидит и не примерит – всё-таки Гето хотелось сделать сюрприз.
Да, сюрприз, именно… Большой и неожиданный, такой, чтобы Годжо все оставшиеся месяцы в неведении локти кусал и при каждой удобной возможности вытягивал из Гето по словечку в попытке выяснить, что же такое ему приготовили. Он же жутко нетерпеливый и любопытный. Он точно так и будет себя вести.
Вот только Годжо, если бы захотел, мог и сам прийти в ателье и спросить... Но он ни за что этого не сделает. На самом деле, ему не особо-то интересно, просто любит он приставать к Гето и всё. Любит внимание, любит лукавые и игривые взгляды, любит иногда ругаться в шутку. Что ни говори, но они слишком хорошо друг друга понимают и знают. Доверяют друг другу, любят друг друга. Словно являются частями чего-то одного целого, когда-то разбившегося и стремящегося вновь собраться воедино.
Возможно, в этом и состоял Божий замысел – создать их души из одной частички света, а потом поселить в разных телах? Если так, то Годжо даже благодарен. Возможность обнимать и целовать Сугуру – лучшее из того, что когда-либо дарила ему жизнь.
Поэтому оставшегося до церемонии времени он не теряет и готовится на всю тысячу процентов. Даже наряд и причёску для каждого гостя помогает выбрать и оплачивает – с их номинально «общего» счёта Гето, конечно же – весь обслуживающий персонал лично проверяет на навыки, ни на чём не экономит. Что же до того довольного света в глазах Сугуру, что блестит каждый раз, стоит поднять тему костюмов… Видимо, тот и правда готовит ему что-то великолепное, да? Годжо уверен в этом, ни на мгновение не сомневаясь.
Но то, что он получает утром дня проведения их свадьбы, вводит его в смятение. И это мягко говоря.
Аккуратно выглаженный белоснежный костюм, вышитый бескрайним количеством серебристых звёзд и созвездий, безусловно, великолепен, но всего одна деталь… его очень беспокоит. Так сильно, что он с полчаса пялится на неё до тех пор, пока Нанако и Мимико со стуком не заходят, чтобы узнать, как он. Тоже осматривают объект тревоги Годжо, сконфуженно переглядываются, но уверенно кивают друг другу, принявшись уверять Годжо в том, что нужно поторопиться, иначе они не успеют.
– Н-но…! – Всё ещё растерянный Годжо глядит на них с какой-то неосязаемой надеждой, словно девочки могут прямо сейчас что-то сделать с этим. Заменить костюм? Позвонить Гето и прямо спросить, что он имел в виду? Перенести церемонию? Да что угодно, лишь бы хоть что-нибудь!
– Если господин Гето хочет видеть вас в этом, то… наверное… стоит надеть? – Видимо, ему не остаётся ничего, кроме как сдаться. Что ж, спасения нет. Конечно же, Сугуру приготовил ему нечто подобное! Это было очевидно. Это же Сугуру…
Тяжело вздохнув, Годжо садится в кресле, отдав всего себя ловким пальчикам двойняшек, настоявших на лёгком макияже, и совсем скоро в зеркале перед ним появляется на удивление даже более миловидное, чем обычно, личико. Нанако и Мимико снова выходят, дав десять минут на то, чтобы переодеться, и Годжо тянется к костюму. Мягко проводит подушечками пальцев по узорам, вышитым блестящими нитками, щупает мягкую ткань, проверяет на отсутствие мельчайших складочек. Иными словами – тянет время, как только может.
Но куда деваться? Вот его кожи касается шёлк блузы, так и льнущей к фигуре, словно с поцелуем. На брюках звенит пряжка из белого золота, пуговицы пиджака протягиваются в прорези. Годжо хлопает себя по талии и бёдрам, отмечая, насколько же удобно чувствуется на теле ткань и насколько же красиво он сам смотрится в зеркале.
Весь его вид – буквально олицетворение чего-то божественно прекрасного, вечного и неприкосновенного, из-за чего Годжо теряется и, только когда девочки снова стучат в дверь, он будто просыпается, сразу же впуская их и позволяя взглянуть на себя. Как и ожидалось, они так же застывают с открытыми ртами и с немым восхищением во взгляде. И это при том, что Годжо не закончил наряжаться.
Действительно, Гето очень и очень много сил приложил для того, чтобы свадебный костюм его жениха выглядел именно так. Так, чтобы каждый смог посмотреть на Годжо его глазами. С чистым восторгом, с осознанием этой неземной возвышенности, с пониманием того, с какой огромной любовью и аккуратностью Бог лепил этот венец ангельской эволюции.
И всё равно – так, как Гето, никто и никогда не сможет посмотреть на Годжо. Так, как Гето, никто и никогда его не любил и не полюбит. Даже Всевышнему это не было под силу.
Немного отойдя от первого впечатления, Мимико принимается завязывать на Годжо нежно-голубой галстук, подчёркивающий цвет его глаз, но не забирающий у них внимания. Нанако же распаковывает и пристраивает на свои места запонки из такого же, что пряжка, белого золота. Дальше на очереди – обувная коробка и белоснежные туфли с небольшим каблуком из металла, звонкой трелью отдающим при каждом шаге. Чтобы сегодня все взгляды воистину принадлежали только ему. Ему одному.
Годжо не знает, смеяться или плакать – настолько много эмоций разливается в его сердце. Осталась только последняя деталь. Ловко вплетя в его локоны белые ленты, косичкой ведущие к затылку, девочки заканчивают с причёской и на заколки к ним аккуратно и почти невесомо прикрепляют прозрачную серебристую фату, также вышитую звёздами и струящуюся меж лопаток до самых ног и дальше, длинным подолом текущую следом, словно озёрная гладь.
– Это… очень красиво. Вы сегодня действительно великолепны, – делает искренний комплимент Нанако. Мимико утвердительно кивает, мягко улыбнувшись. – Тогда… теперь можете расправить их. Я придержу фату, чтобы её не задело, думаю, будет удобнее пропустить её меж крыльев.
– А может потом? – Годжо умоляюще смотрит на них в попытке ещё немного отсрочить приговор, но под недовольным взглядом двойняшек всё-таки делает то, что ему велели. На лопатках, оставшихся непокрытыми из-за треугольного выреза на спинке блузы и пиджака, начинают медленно, будто нехотя, прорастать небольшие пёрышки, и вскоре расправляются парой крыльев. Парой прекраснейших белоснежных ангельских крыльев, которые Годжо слишком привык прятать последние годы, только иногда во сне случайно позволяя им проре́заться.
Девочки поспешно причёсывают выбившиеся перья, покрывают особым кремом, чтобы придать блеск, и вот – Годжо полностью готов. Снаружи как раз вовремя начинает слышаться небольшая суматоха, знаменующая приход Гето и начало забавной традиции, найденной ими случайно в интернете – «выкупа».
Иными словами, прямо сейчас Гето, как и полагается «жениху», доказывает своё право на руку и сердце избранника, выполняя самые разные задания «родственников невесты». Всё, как и сказано на сайте. Естественно, на эту роль оказались выбраны Оккоцу Юта, Фушигуро Мегуми и Иери Сёко, что всякими разными способами должны были мешать Гето пробраться в дом и увидеть Годжо.
Не удержавшись, Сатору всё-таки улыбается, представив, с каким лицом Сугуру принимает вызов на дуэль от Юты. Юноша всё ещё обижался на происшествие в Сибуе и на то, что Гето в бесконтрольном состоянии сделал с Маки, Пандой и Тоге. И как бы Оккоцу не пытался скрыть свои намерения, все прекрасно понимали: он просто хотел выпустить пар, воспользовавшись единственной доступной возможностью – шуточным поединком.
Однако не проходит и пяти минут, как дверь с грохотом отворяется. Вздрогнув от неожиданности, Годжо сразу оборачивается к вошедшему – скорее влетевшему – Гето, и они встречаются взглядом, одновременно застыв. Годжо, весь такой красивый, превосходный, прекрасный, с бледной от волнения и страха кожей, больше походит на мраморную статую, с особым усердием вырезанную рукой самого умелого древнего мастера. И Гето, запыхавшийся, немного раскрасневшийся, видимо очень торопившийся закончить со всем тем детским садом, что для него устроили у порога собственного дома – ночевал он сегодня в отеле – чтобы поскорее увидеть своего любимого Сатору в том наряде, что выбрал для него, в том, что идеально подчеркнёт всё самое лучшее, что в Годжо есть.
Длинные ноги, тонкая талия, широкие плечи. И эти неземные крылья. Оттенок ткани был подобран исключительно с целью выделить их, Гето сам выбирал и сделал это безошибочно, теперь он удостоверился в этом. Он очень нервничал, что что-то будет не так, но вышло лучше некуда.
– …я люблю тебя, – на выдохе бросает Сугуру совершенно бездумно, по инерции, словно сам собой разумеющийся факт. И лицо Сатору из бледного тут же переходит в красный оттенок. Брови сходятся к переносице, нос немного поморщится от смущения, губы вытягиваются в тонкую линию.
– Почему именно… такой крой? На спине… Зачем, Сугуру? – Годжо всеми силами борется с самим собой, пытаясь смириться с тем фактом, что Гето вообще-то до безумия любил этот его облик – настоящий – и ни разу за всё время и словом не обмолвился о том, что своих крыльев давно лишился. Всё-таки это слишком невообразимо, что он не имел ни капли грусти по этому поводу. А Годжо ведь совесть до сих пор грызёт…
– Потому что такой ты особенно прекрасен, Сатору. – Округлив глаза то ли в непонимании, то ли от шока, Гето смотрит на Годжо так, словно тот сморозил самую несусветную глупость. Спросил самую очевидную на свете вещь. Не понимал элементарных и банальных явлений. – Нужны ещё причины? С тех пор, как мы вместе начали жить среди людей, ты почти не принимал истинный облик, и я скучаю по нему. Понимаю, что не имею права заставлять, но хотя бы сегодня… пожалуйста?
Во взгляде Сугуру – отчаянная мольба. Сколько лет они уже живут в человеческом обществе? Сколько десятилетий он наблюдает за Сатору-человеком и когда в последний раз видел Сатору-ангела? Гето никогда не считал людей чем-то особенным, как остальные представители его расы, в этом была его особенность – полная беспристрастность. Но он любит Годжо Сатору, прекраснейшего из всех ангелов, любит таким, какой он есть, любит настоящего, того самого, который когда-то давным-давно в Эмпирее ворвался в его жизнь и стал её неотъемлемой частью.
– Ты сможешь для меня? – Гето спрашивает ещё раз спустя минуту молчания со стороны Годжо, и только после этого тот кивает. Кивает и делает шаг вперёд, навстречу Сугуру, чтобы они наконец смогли обняться. Крепко-крепко, касаясь и телами, и душами, вплетая друг в друга свои судьбы и соединяя жизни в одну вечность.
– Что угодно для тебя, ты же знаешь, Сугуру, – в его голосе – мягкость и нежность всех тех лет, что они провели вместе, в его голосе – лёгкость и искренность, в его голосе – клятва и верность на все будущие годы вперёд. И даже бесконечность не сможет разлучить их.
Только достигнув полного спокойствия в душе, они отстраняются из объятий друг друга и, взявшись за руки, выходят из дома, где их уже поджидают все остальные. На щеках Годжо появляются две маленькие полоски, после чего распахиваются двумя парами ярко-голубых глаз, представших миру во всей красе. Вот он – Годжо Сатору. Рождённый Сильнейшим, лучшее создание Господа. Немного невыносимый, пока дурачится, но красивый настолько, что невозможно отвести взгляда.
Гето и не отводит. Смотрит только на него. Всегда смотрел и всегда будет.
До рассвета
Несомненно, все те бесчисленные приготовления того стоили. Вся выматывающая беготня по городу, все обзвоны кондитерских, цветочных и ресторанов, вся ругань с непонимающими его работниками и все нудные часы подписывания пригласительных. Годжо был доволен абсолютно всем.
И тем, как прошёл выкуп – чего только стоил опущенный и стыдливый взгляд потрёпанного Оккоцу! – и поездкой на машине по городу, и тем, что Гето разрешил ему высунуться из окна и даже чуть ли не на крышу усесться. Впервые за долгое время ветер касался его позабывших, как летать, крыльев, ласкал каждое пёрышко, дразнил манящей прохладой.
Дальше – церемония и роспись. Обоюдные клятвы, новое обручальное кольцо на замену помолвочному и фотосессия для того, чтобы потом пересматривать и пересматривать тысячи и миллионы раз свадебные фотографии. Банкет в ресторане, целая гора подарков от гостей, которую ещё распаковывать, забавные конкурсы от ведущего.
А вальс? Ох уж этот вальс с Сугуру! Они репетировали заранее, причём не один раз, но именно сегодняшний их танец был по-настоящему особенным. Каждое движение Сугуру – мягкое, каждый его взгляд – нежный, каждое осторожно брошенное шёпотом словечко – кроткое и будоражащее что-то внутри. Саму душу Сатору, его сердце, всю его суть и всё естество.
Поистине незабываемые ощущения: по спине бешено бегают толпы мурашек, ладони дрожат и дыхание замирает, а Сугуру тёплыми пальцами проводит по его талии, гладит невесомо, словно боясь спугнуть. Ещё и смотрит так, словно обнимает сами звёзды или даже весь бескрайний космос, а не какого-то обычного ангела – даром, что наречённого «Сильнейшим». Это ведь совсем не важно. Сугуру ведь любит именно Сатору.
Однозначно, это будет одно из самых любимых его воспоминаний ещё многие годы. На па́ру с тем, когда его «украли» во время банкета, стоило Сугуру лишь на минуту отвернуться – Нанами отвлёк, чтобы Хайбара смог сделать своё дело. Ну а что, тоже ведь есть такая традиция! Впрочем, Сугуру, действительно перепугавшийся, чуть ли не мгновенно его нашёл и без лишних слов выпил «штрафной» бокал. Ну так, чтобы впредь лучше за женихом – то есть уже мужем – следил. Про Кенни, послушно бегающую у ног Сатору уже не первое десятилетие как раз на случаи, когда её хозяина нет рядом, он, конечно же, промолчал.
С приближением вечера гостей становилось всё меньше. Те, кто устал, расходились по одному или маленькими группами, да и Гето зевал всё чаще и чаще. Грустно заканчивать день, которым Годжо ещё не успел вовсю насладиться, но он ведь хороший и внимательный муж, которому важен комфорт его любимого. Значит и им пора домой.
Машина с личным водителем, голова Гето на плече Годжо и их переплетённые в замок пальцы. За окном – ясное вечернее небо, полная луна и россыпь созвездий. Небольшую усталость чувствует и Сатору, поэтому тоже прикрывает глаза, делает глубокий вдох, чувствуя родной и хорошо знакомый запах, и трётся щекой о макушку Сугуру. Идеальная семейная идиллия, не так ли? Скоро они будут дома, снимут с себя весь этот праздничный марафет, помоются и лягут спать в обнимку – так, как они любят, чтобы и во сне слышать сердцебиения друг друга.
Водитель тормозит прямо у ворот особняка. Гето сразу же поднимает голову и выходит, помогая и Годжо аккуратно вылезти, не задев при этом крылья. То ещё испытание, если честно, и давно уже хочется убрать их с глаз долой и из сердца вон, но по Сугуру слишком хорошо заметно, насколько ему нравится с ними нянчиться. Он прямо как ребёнок, наконец, дорвавшийся до любимой игрушки, и не сказать, чтобы Годжо не льстило такое внимание.
Порог родного дома. Меж ногами привычно проскальзывает чёрный пушистый комок чистого обжорства, несомненно довольного сегодняшними многочисленными подачками от гостей, и сразу же ныряет в гостиную – на свою личную лежанку. Годжо мимолётно улыбается, думая о том, что они с Гето почти как обычная человеческая семья – без детей, зато с питомцем.
Без детей... Странная мысль, которая не должна приходить в голову ангелам, поскольку их виду попросту не нужно размножаться, но всё же. Если бы у них с Сугуру могли родиться дети, какие бы они были? На кого бы больше походили, кого бы больше любили, какие бы у них были крылышки? Крылья для ангелов ведь – те же отпечатки пальцев для людей, всегда уникальны и не похожи на другие.
У Сатору, например – с превосходящим остальных ангелов размахом в рекордные пять с лишним метров. Очень мягкие, шелковистые, с повышенной чувствительностью к изменению потоков ветра, местами с топорщащимися непослушными пёрышками. А у Сугуру они были…
– О чём задумался? – Шёпот раздаётся прямо у уха, и Годжо понимает, что застыл, едва сняв одну туфлю. Остановился прямо на пороге. Замер, уставившись в пол и крыльями перекрыв весь проход – конечно же, Гето заметил его заминку.
– Засмотрелся на обувь. Очень красивая, спасибо, – он поворачивает голову, чтобы встретиться взглядами, и мягко улыбается, подтверждая свои слова. В глазах Гето мелькает довольная искра, он наклоняется чуть ближе, припадая губами к его шее, оставляет мягкий поцелуй.
– Рад, что тебе нравится, – ещё поцелуй чуть ниже, потом ещё – сбоку. Годжо наклоняет голову, полностью открывая шею и даря простор для действий, и довольно и блаженно мычит, когда Гето добирается до выступающих сзади позвонков, уделяя и им достаточно внимания. Чужое дыхание немного щекочет – так, что мурашки по всей коже проносятся.
– Я думал, ты устал, разве нет? – Годжо уже понимает, к чему всё идёт. Сладкое довольство разливается по телу, пальцы Гето скользят по спине – снизу вверх, вслед за позвоночником, достигают маленьких пёрышек у самых лопаток, проводят по ним, подушечками каждого пальца как бы притаптывая.
– Знал, что ты допоздна там просидишь, если не сжульничаю немного, – в ответ – возмущённый вдох, за которым, однако, сразу же следует протяжный стон, как реакция на перебирающие его перья пальцы.
Гето, кажется, полностью отдаётся своему делу, ни на что другое не обращая внимания – каждому миллиметру крыльев и спины дарит немного ласки, то у основания слегка проведёт по коже ногтями, то заберётся в просвет между разными оперениями и едва ощутимо пощекочет холодными руками. Хотя, руки-то у Сугуру не холодные, но вот кожа крыльев всегда горячее, так что на контрасте и чудится этот холод. И это так приятно, что Сатору откровенно млеет, подаваясь навстречу приятным прикосновениям, однако здравый смысл подсказывает, что порог дома – не лучшее место для утех.
– Сугуру… давай не здесь… – щекочущее внутренности возбуждение быстро поднимается в теле, но отсутствие кровати всё ещё тревожит. Ловко снимая вторую туфлю носками свободной ноги, он отталкивает её в сторону и пытается сделать шаг вперёд по коридору, но обхватившие его за талию руки возвращают Годжо на прежнее место.
– Весь день смотрел на твои крылья и думал только об этом. Еле-еле держался, правда, не будь так жесток ко мне, – томный, немного хриплый голос Сугуру снова слышится прямо у кромки уха, язык касается мочки, после чего она и вовсе оказывается в плену у губ. Немного прикусить, отпустить, провести языком по всей раковине, и Годжо снова срывается на неосторожный полувздох-полустон. Но этого Гето, естественно, мало, он зарывается носом в волосы на затылке Сатору, целует и щекочет дыханием, отправляя электрические сигналы куда-то прямиком в мозг, гладит пальцами мышцы живота, опускаясь всё ниже, туда, где затягивается понемногу узел.
Мягкие ласки раззадоривают, дразнят, возбуждают, коленки Годжо начинают подкашиваться. Прикусив губу и зажмурившись, он из последних сил хватается за держащие его руки, пытается разжать их и выпутаться, чтобы сбежать в спальню, но настойчиво нежничающий с ним Гето – это что-то невозможное. Держит крепко, словно от этого зависят их жизни, и при этом его поцелуи настолько отчаянно мягкие, будто в его объятиях – самый хрупкий и драгоценный в мире хрусталь.
Дышать ровно становится всё сложнее, а не поддаваться настрою Сугуру – всё нереальнее. Невыносимый зуд и желание подступают к его последней линии обороны в виде самообладания и неизбежно разрушают её, проходя вперёд.
Хорошо, он сдаётся. Поднимает белый флаг, прекращая сопротивляться, и двигает бёдрами так, чтобы потереться о пах Гето, односмысленно намекнув о своей готовности. И тот, конечно же, победно и довольно улыбается, отпускает, больше не переживая о возможном побеге, и возвращает руки туда, где им сейчас самое место – на горящие и жаждущие ласк крылья, сейчас до умопомрачения чувствительные.
Сугуру снова гладит их размашисто и самозабвенно, находит нужные точки, на прикосновение к которым Сатору отвечает особенно явственной дрожью, уделяет им больше всего внимания, снова и снова влажно и жарко целуя там, где приятнее всего. Не зная, куда деть руки, Годжо тянется к пуговицам на своём пиджаке, успевая расправиться почти со всеми к тому моменту, как Гето находит какое-то особенно нежное место над суставами левого крыла и приминает губами кожу, из-за чего Сатору вскакивает на месте, чуть ли не взвизгнув, но сумев сдержаться. Не из-за боли или чего-то подобного. Просто это оказалось действительно очень приятно.
Настолько, что его почти потёкший от нежности мозг на секунду приходит в себя, собирается в цельное состояние и выдаёт на редкость здравую мысль: «Сугуру сегодня какой-то чересчур активный, не к добру это». Однако стоит Гето приняться в успокаивающей манере зацеловывать участки рядышком с потревоженным местом, как Годжо снова самозабвенно и сладко мычит, блаженно закатывая глаза к верху и расслабляясь.
Каким-то образом, он забывает совершенно обо всём, что было до. И о свадьбе, и о красивом костюме, который сто́ит снять и аккуратно повесить в шкаф, и о том факте, что они до сих пор далеко от так сильно манящей и удобной кровати. Поцелуи снова сыпятся на шею, а Сугуру, опять издеваясь, щиплет оперение проказно, но осторожно, выбивая то ли скулёж, то ли мольбу, наконец, перейти к большему, закончить эти прелюдии и заняться серьёзным делом. Прямо сейчас. Прямо здесь. Годжо уже совершенно не важно, где и как.
– Тшшш, малыш, всё будет, не торопись, – шёпот Гето бьёт по сознанию, его мягкий тембр обволакивает, заставляет бездумно подчиняться любой команде, и Годжо обречённо стонет, но ми́рится со всем, что с ним вытворяют. Принимает нежные поцелуи шеей, спиной, крыльями, стонет не скрываясь, дрожит всем телом от переполняющего его напряжения и желания расслабить эти путы.
Когда же Гето поворачивает его и прижимает к стене, Годжо уже окончательно теряет над собой контроль, поэтому и не думает пререкаться. Послушно утыкается лбом в твёрдую поверхность, ладонями упирается на уровне поясницы и прогибается в ней, зная, насколько сильно Сугуру понравится такой вид. Со спины. Со стороны пушащихся от эмоций крыльев, что сейчас для его мужа – мужа! – словно красная тряпка для быка. Буквально: «бери, пока горяченький».
И Гето берёт. Ладони опускает на талию и гладит ощутимо даже сквозь слои одежды, пальцами пересчитывает рёбра снизу вверх, приближается к внутренней стороне крыльев и ловит их подрагивания, гладит невесомо и немного щекотно. Увлечённо ощупывает каждое пёрышко, запоминает рельеф до мельчайших деталей, чтобы и через сотни лет суметь в воображении воспроизвести их, а Годжо чувствует подступающий изнутри и испепеляющий его душу жар. Почти не осознавая себя, он выгибается в пояснице ещё сильнее и по привычке принимает самую соблазнительную из выученных поз, трётся ягодицами о бугорок в штанах сзади и умоляюще стонет, пытаясь выпросить полноценный и нормальный секс, как средство достижения самой быстрой разрядки. Такой желанной им сейчас.
Сугуру же словно и не замечает его страданий. Вместо этого – мягко, почти невесомо касается пальцами едва оперённой кожи между лопатками и плечами, из-за чего Сатору снова нетерпеливо дрожит всем телом, еле-еле удерживая себя в вертикальном положении. Что-то внутри него натягивается всё сильнее, завязывается, сжимается, заставляет стонать под этими ловкими пальцами, что с особым усердием исследуют его крылья, гладят, иногда пощипывают и ласкают, чередуя нежность с осторожной грубостью.
Но ему мало этих прикосновений. Очень мало. Невыносимо мало. И он нетерпеливо ёрзает, пытаясь самостоятельно взять то, что хочется. Куда бы Сугуру не вёл пальцами, он подаётся им навстречу, ловит каждую крупицу тепла, извивается в его руках, скулит и просит о бо́льшем, откровенно умоляя до проступающих в уголках глаз слёз. Он даже готов, набросившись на Гето, самостоятельно оседлать его, но помнит: Сугуру просил его подождать. Но сколько ещё ждать? Сколько можно его мучить?!
Однако его терпение, наконец, находит заслуженную награду. Широкая ладонь опускается на его ширинку и под благодарный стон давит до звёздочек перед глазами, трёт линию шва на брюках, отдавая рябью электрических импульсов прямиком в мозг, и надрачивает прямо сквозь ткань, лаская пульсирующую часть тела.
Сатору прерывисто дышит, запрокидывает голову к потолку и блаженно трётся о руку Сугуру, всё быстрее и грубее, всё сбивчивее и прерывистее, всё усерднее и беспомощнее. В его голове – вся Вселенная сжимается в одну точку, горящую и пылающую, требующую от него ещё немного беспокойного давления, чтобы, наконец, взорваться и разродиться новым прекрасным миром. И вот, в момент, когда кажется, что граница уже несказанно близка и ощутима, ладонь резко пропадает со своего законного места, и Годжо разочарованно, протяжно стонет, откровенно трясясь от мучительного разочарования.
Разрядка, бывшая так близко, снова жестоко отступает. Однако жар из тела никуда не пропадает, оно всё ещё пульсирует, готовое в любой момент достигнуть пика, и ощущается нашпикованным острыми иглами или, скорее, целиком и полностью – комком оголённых нервов, требующим внимания. Внимания, которого его так вероломно лишили.
– Ммм? Мой муж чем-то недоволен? – Обе ладони снова оказываются на талии Годжо, мягко оглаживают её сверху вниз, ведут к бёдрам и с силой сжимают – вероятно, потом появятся синяки в форме пальцев – а горящее, раззадоренное тело особенно ярко чувствует все эти прикосновения даже сквозь слои одежды и потому встречает дрожью.
Смаргивая возбуждённое наваждение, Сатору прямо давится воздухом, совсем не понимая, что только что произошло. Почему его так вероломно предали? Как это вообще понимать? Что за издевательства со стороны Гето?! Но тут он ощущает влажное и мягкое прикосновение языка на задней стороне шеи, и осознание резко ударяет по голове. Но среагировать он не успевает.
Подобно голодному хищнику, распахнувшему пасть, Гето кусает его вокруг седьмого позвонка, вгрызаясь острыми клыками до стекающих на воротник кровавых струек, и Годжо, не удержавшись, резко вскрикивает, словно обжёгшись. А после – тягуче мычит, чуть ли не опадая безвольно на пол. Спасибо крепким рукам, что успели поймать его как раз вовремя.
В ногах окончательно пропадают все силы. В голове – абсолютная пустота и бескрайний космос. В штанах – даже чересчур липко.
Страсть утихает. Жар в теле испаряется и улетучивается, расплавленный мозг обретает внятное сознание, а распутавшийся узел внизу живота растекается блаженной негой по всем конечностям. Становится так легко и на физическом, и на духовном уровнях, что удовлетворение усаживается прямо на сердце и принимается мурлыкать сытым и довольным котом.
Едва отойдя от оргазма, Сатору, что и не удивительно, находит себя всё там же – в крепких и хорошо знакомых объятиях своего любимого Сугуру. Всё в той же прихожей, всё так же полностью в одежде, всё в той же позе. Шея побаливает и, вероятно, до сих пор кровоточит, поясница едва заметно ноет и напоминает ему, что в кровати было бы намного лучше, а руки Гето мягко удерживают его ослабшее после оргазма тело, аккуратно избегая прикосновений к сверхчувствительным теперь крыльям.
Всё, в целом, прекрасно, если бы не одно «но». Годжо явно чувствует своей задницей не просто возбуждение, а крышесносно огромный стояк Гето, должно быть, болезненно изнывающий и упирающийся в тугую ширинку.
– Сугуру, – собственный голос чудится немного уставшим, но Годжо быстро берёт себя в руки, – ты что, снова забыл про себя? Мне помочь тебе?
– Ммм… я бы не отказался, – шумно вдохнув через нос, Сугуру в последний раз проходится языком по следу от зубов на коже Сатору – тот снова вздрогнул, испугавшись – после чего довольно улыбается и отстраняется, отпуская пленника своих объятий на ноги. Годжо уже собирается развернуться и встать на колени, чтобы сделать своё дело, как слышит просьбу, неожиданно ставящую его в тупик. – Наклонишься для меня?
– Что? – Он же не так расслышал, правда? Нет, фактически Сугуру имеет полное право отыметь его в любой момент, но можно же хотя бы небольшую передышку дать… Не сразу же после…
– Если не хочешь, не нужно, – низкий, казалось бы огорчённый голос звучит так напряжённо, что у Годжо сердце к пяткам падает. – Я могу и в душ…
– Нет! Я же сказал, что помогу! – Даже не договорив, Сатору уже тянется к своим штанам, дрожащими пальцами выпускает ремень из пряжки, расстёгивает ширинку. Впрочем, ему и самому уже некомфортно в липких трусах, так что нет худа без добра. Вот только успевает он лишь скинуть брюки к щиколоткам, как руки Гето снова оказываются на его бёдрах – слабое побаливание синяков, начавших проявляться на боках, уже ощущается.
Совершенно обескураженный, Годжо бросает взгляд через плечо, не понимая, почему его остановили, и – Господь всемогущий – чувствует волну пробежавших по всему телу перепуганных мурашек. Впервые за вечер он всё-таки смотрит Гето в глаза. И впервые за жизнь он видит на их дне столько еле-еле сдерживаемого голода, столько безудержного желания, столько одержимости. С такими глазами безумные фанатики приносят целые толпы людей в жертву своим кровожадным богам, с такими глазами маньяки, охваченные музой, вдохновенно пытают своих жертв, с такими глазами совершают самые бесчеловечные поступки.
Но это Сугуру. Это всё ещё его Сугуру, привыкший всю жизнь сдерживаться и накопивший внутри себя столько огня, что страшно становится, как он так жил и живёт до сих пор. Это его Сугуру, до последнего защищавший его в битве с Рёменом, давший ему дом в этом новом мире, нежно любящий его со времён знакомства в Эмпирее. Это его дорогой Сугуру, и он ни за что не сделает ему что-то плохое.
Совершенно уверенный в своём решении, Годжо отворачивается и снова упирается в стену руками, наклоняясь корпусом, как его и попросили. Прогибается в пояснице, выставляя задницу назад, полностью отдаётся воле случая. Что бы Гето не собирался и не хотел сделать, он всё послушно примет, потому что доверяет и любит.
Потому что сам он тоже – егоСатору.
А ещё они теперь супруги. Принадлежащие друг другу от и до, с этого момента и вплоть до конца времён. И совсем неважно, есть ли у них только один единственный не очень нормальный питомец или такой желанный им с недавнего времени крохотный малыш. Годжо и так счастлив. Правда. Ему полностью хватает Гето, любящего его так самозабвенно, что порою забывает о собственном удовольствии ради того, чтобы доставить его Годжо. Такой вот у него муж.
Даже сейчас он, никуда не торопясь несмотря на то, что в собственных штанах до ужаса тесно, гладит его бёдра, словно в извиняющейся манере ласково обводит отпечатки от собственных пальцев и снова заботливо целует позвонки на спине. Сатору в ответ мычит, глубоко дышит и плавно виляет задом, расслабляясь всем телом. Ожидание всегда даётся ему очень тяжело, а сейчас – особенно, но и торопить он не смеет. Своё уже получил, теперь очередь Сугуру.
– Можешь поднять пятки немного? – Значение просьбы не сразу успевает обрести форму в голове Годжо, но он рефлекторно выполняет её. Приподнимается на носках, задерживаясь в воздухе, – умничка, теперь опускай.
И опускается, загипнотизированный этим медовым, сладостным тоном, которым Сугуру так часто нахваливает его. Даже не сразу замечает, что его пятки не достигают пола, потому что стои́т он на ногах – вернее, пальцах – Гето.
– Сугуру, зач… – За спиной раздаётся звон пряжки и следующий за ним нетерпеливый скрип ширинки. Годжо же, сбитый с толку и окончательно потерявший понимание ситуации, нервно сглатывает.
Собирается ли Гето вставить сразу же и без растяжки или, если всё-таки с ней, то не лучше ли дойти до спальни, где у них хранится далеко не маленькая коллекция лубрикантов? Для чего поднимать саторовы и без того длиннющие ноги, вставая под его пятки? Что вообще Сугуру задумал и почему говорит загадками?
Однако вопреки тревоге, Годжо не сдвигается ни на миллиметр. Так и стоит, сосредоточившись на слухе и телесных ощущениях, из-за чего вздрагивает, когда мягкое поглаживание касается линии его челюсти, а указательный палец ловко скользит к нижней губе.
– Поможешь ещё с этим? – Намёк прозрачно понятен – Годжо тут же открывает рот и касается языком подушечки, затем позволяет проскользнуть внутрь и остальным четырём пальцам, каждый по очереди обильно покрывая слюной. – Какой хороший мальчик…
Потом – влажно облизывает подставленную ладонь, особенно хорошенько проходится по складкам между пальцами, покрывает всю руку стойким слоем слюны и напоследок чмокает в самом центре, взглядом провожая руку назад. Заминка на несколько секунд – Сугуру размазывает влагу по всей своей длине, а Сатору ждёт, когда с него стянут трусы. Но странное предчувствие его всё не покидает, и он не понимает, почему. До тех пор, пока не чувствует бёдрами влажное прикосновение и проскользнувшее между ними «что-то». Кажется, член Сугуру.
– Ещё кое-что… Сдвинь ножки… немного плотнее, – осознание происходящего ударяет по голове моментально. Задержав дыхание и округлив в шоке глаза, Годжо тут же выполняет просьбу, замирая, как вкопанный. – Мгх… Да, вот так… Хорошо…
И думает о том, насколько это… странно. Неловко, необычно, непривычно, но, если подумать, не так уж и плохо. По крайней мере теперь понятно, зачем вставать на ноги Сугуру – так Сатору повыше будет и подставится на идеальном уровне.
Недолго думая, Годжо ещё чуть выше задирает зад, прогибаясь в пояснице, напрягает лопатки и топорщит пёрышки, то вздымающиеся, то опускающиеся вслед за его дыханием. Это должно быть тем ещё зрелищем – с ракурса-то Гето – и действительно, тот теперь как-то с придыханием стонет и делает первые поступательные движения.
Медленно, на проверку, не отводя глаз от спины и крыльев, назад-вперёд. Слюней и естественной смазки не то чтобы прямо достаточно, но Гето всё равно удовлетворённо мычит, немного сильнее впиваясь пальцами в кожу на талии, и продолжает двигаться. Кажется, ему всегда нравилось погрубее, пусть он и достаточно долго и упорно пытался скрывать это от Годжо, но тот ведь не совсем слепой. Поэтому на миг немного плотнее сжимает ноги, сразу расслабляет и ловит ухом блаженный, благодарный стон, тут же смелея.
По коже проносятся интригующие мурашки, внутри просыпается какое-то проказное воодушевление, и Сатору повторяет свои недавние действия, при этом плавно двигая бёдрами вслед за инерцией, подмахивая в темп и сжимаясь чуть сильнее ровно на тех моментах, когда прижимается к паху Сугуру. В качестве благодарности слышится мягкий и протяжный, прямо изнывающий от наслаждения звонкий голос, стонущий откровенно, надрывно, самозабвенно.
Годжо берёт свои слова назад. Ему нравится это. Настолько сильно, что его собственное дыхание становится тяжелее, сердце ускоряет бит, а внизу живота снова просыпается колючее и зудящее нетерпение. И чем больше он подмахивает Гето, чем усерднее старается и чем дольше слушает его – тем сильнее и ощутимее становится собственное растущее желание.
Возможно, изначально он недооценил себя, раз сейчас задумывается о возможном втором раунде. Впрочем, а почему бы и нет? Нельзя же так быстро заканчивать с их первой брачной ночью – да и вряд ли Сугуру откажет. Всё-таки Годжо всегда был, есть и будет ужасно настойчивым, и Гето знает об этом.
В последний раз особенно размашисто, резко и сильно насадившись назад, Сатору рывком выпрямляется и ложится спиной на грудь Сугуру, замирая в этом положении, почувствовав трепетное нетерпение в разгорячённых крыльях. Гето же протяжно стонет в ответ, вроде и удовлетворённый оставшимся давлением вокруг члена, но и недовольный прекратившимся трением. Пару раз он бездумно двигает бёдрами, пытаясь дотрахаться до оргазма, но неудобство положения и потерянное ощущение близости к грани сбили весь организм с ритма, и Гето, чуть ли не скуля, страдальчески прижимается к Годжо, на задворках разума помечая, что эта месть вполне заслужена.
– Давай потом на второй круг, но как обычно, Сугуру? Только сначала разденемся, жарко же, – Сатору шепчет куда-то в никуда, зная, что его прекрасно слышат. – Хочу тебя. Внутри. Глубоко и чтобы ты не сдерживался сегодня, идёт?
Задыхаясь от откровенных образов, мигом возникших перед глазами, Гето вжимается лицом Годжо в шею и обречённо кивает, готовый уже согласиться на что угодно, лишь бы снять напряжение с тела. А Сатору, явно довольный результатом переговоров, разок виляет бёдрами влево-вправо, но всё-таки смягчается. Поворачивается, клюёт своими губами в краешек губ Сугуру и опускается перед ним на колени, сразу же припадая к изнывающей головке. Влажно целует, лижет шершавым язычком щёлку и, распахнув рот, заглатывает сразу по основание, утыкаясь носом в лобковые волосы.
Тянуть уже попросту некуда, нервы Гето уже ни к чёрту – рука, грубо схватившаяся за белые локоны, выдаёт это – и поэтому Годжо сразу же начинает двигаться, трахая свой рот по самые гланды. С полной самоотдачей, торопливо, еле-еле сглатывая слюни, всё равно умудряющиеся стекать тоненькими струйками по подбородку, мыча что-то неразборчивое и посылая вибрации по стволу Сугуру, стонущему всё так же тягуче, но более нетерпеливо и натянуто.
Время, что он сдерживался и терпел, очевидно, даёт о себе знать. Все его подмахивания бёдрами с каждой секундой становятся более резкими, грубыми и неаккуратными, да и волосы он тянет всё сильнее, из-за чего кожа головы Годжо уже порядком побаливает от натяжения в луковицах. Побаливает, пускает острые импульсы в мозг и плавит нервные окончания. Сатору уже сам не сдерживает стонов, сознанием улетая куда-то в открытый космос и не понимая, это ему из-за вакуума вокруг так трудно дышать или из-за члена, вставшего поперёк горла.
Очевидно, последнее. Всё-таки Сугуру во рту – слишком большой, твёрдый и горячий, распирающий глотку до тупой боли в челюсти, пульсирующий и рельефный – каждая венка языком чувствуется. Годжо жмурится, усердно сосёт, втягивая щёки, и пытается двигаться в соответствии с бешеным ритмом, что задаёт рука в его волосах, но всё равно не поспевает, и выходит так, что им просто пользуются как насадкой, иногда давящейся и требующей секундной передышки.
Откашляться раз, другой, третий ему добродушно позволяют, но вот в следующий – уже нет. Тяжело дыша и сжав зубы до скрежета, Гето уже едва различает картину перед глазами и потому, не соображая, продолжает настойчиво натягивать Сатору, не замечая захлёбывающиеся звуки откуда-то снизу и протестующе вдавившиеся в его бёдра ногти. Всё, что он чувствует – приближающийся оргазм, которому не хватает совсем немного, совсем чуть-чуть, чтобы окончить его мучения.
Быстрее. Резче. Грубее. Особенно сильно сжав волосы в кулак, он в последний раз вдавливает голову Годжо себе в пах, глубоко насаживая и кончая внутрь. Ярко, до звёзд перед глазами и резко ослабших ног. До потерявших всю силу рук и в тот же миг отпрянувшего от него закашлявшегося Сатору.
С льющимися по щекам влажными дорожками. С сопливым носом. С слюнявым подбородком, по которому в придачу ещё и сперма стекает. Горло саднит, горит, в ушах звенит, а перед глазами – помехи и еле проглядываемая тьма, постепенно светлеющая разноцветными всполохами. Годжо то ли кашляет, то ли пытается дышать, то ли всё вместе, из-за чего особенно легче не становится, только сильнее голова кружится.
И едва придя в себя, Гето видит его именно в таком состоянии. Пугается, так же падает на колени, обхватывая ладонями его лицо, и… не знает, что делать. Не понимает, как так потерял контроль над ситуацией и наворотил бед. Не осознаёт, каким образом сумел так сильно забыться. Понятия не имеет, как теперь извиняться и заглаживать свою вину.
К счастью, Годжо быстро приходит в норму и вместо того, чтобы ругаться, просто льнёт щекой к обнимающей его руке. Прикрывает веки, продолжая выравнивать дыхание, расслабленно трётся грязным лицом о ладони Гето.
– Прости, Сатору, я… – собственный голос хрипит на пару тонов ниже обычного, а сердце тревожно бьётся, грозясь выпрыгнуть из груди.
– Всё нормально, – даже не пытаясь притворяться, Сатору лишь шепчет, понимая, что полноценно говорить сейчас не в состоянии. – Мне даже понравилось. Только… нужно бы купить сироп для горла. Иначе Сёко при встрече засмеёт.
Годжо, беззвучно хохоча, улыбается мягко и искренне, и у Гето камень с души падает. Заразившись смехом, он тоже нежно улыбается, утирая рукавами костюма взмокшее лицо напротив, причём так старательно и увлечённо, что не сразу замечает пристальный, внимательный взгляд, будто приклеившийся к его скромной персоне.
– Что-то не так? – В этот раз он и сам шепчет, не понимая почему.
– Ты согласился на второй раз. Всё в силе? – Гето непонимающе моргает, пытаясь вспомнить, когда это он успел. Но вспоминает. И прикусывает губу озадаченно. Годжо же щурится подозрительно, взглядом выражая всё своё недовольство и давая понять, что отрицательного ответа он не примет.
– Да, – можно было и не спрашивать, раз уж на то пошло.
– Тогда в кровать! Не хочу без спины остаться, – не дожидаясь ответной реакции, Сатору встаёт первым, и вышагивает из болтающихся на стопах брюк. Ноги немного затёкшие, но он уверенно шагает в сторону спальни, на лету расправляясь с остальными пуговицами пиджака и блузки, но вот как дальше?
В голове мелькает мысль о том, что стоит убрать крылья, которые, вероятно, и в кровати будут сильно мешаться, но подошедший сзади Сугуру останавливает его, зарываясь пальцами в крой снизу на спине. В аккуратно расшитых складках быстро находится незаметный замочек, что легко расстёгивается им и позволяет снять и пиджак, и блузку, при этом не потревожив ни пёрышка.
– Ты реально прямо всё продумал, да? – Годжо ошарашенно смотрит на него через плечо, и Гето приходится неловко отвести взгляд. Конечно же, ответ на этот вопрос утвердительный.
Не зная, за что ему выпало то ли такое счастье, то ли такая напасть, Сатору снова смеётся, признавая, что его крылья – это что-то нереальное. Вряд ли во всём мире найдётся что-либо ещё, ради чего Сугуру так сильно бы напрягался, как для них. Даже немного ревность берёт, но сейчас как будто бы не самое лучшее время для вредности.
Расправившись с собственной верхней одеждой и – наконец-то! – стянув липкие трусы, Годжо помогает и Гето развернуться из всех слоёв ткани, что успешно оказываются на полу коридора. Не то чтобы они часто устраивали такие беспорядки в доме, но сегодня казалось, что можно. Порог спальни встречает их целующимися, торопливо гладящими тела друг друга и льнущими душа к душе. После первой разрядки страсть немного поугасла в них, оставив лишь томительную мягкость и желание насладиться друг другом – не удовлетворить собственное тело, а распробовать чужое. Узнать лучше то, что и так уже знакомо до атома, но каждый раз раскрывает что-нибудь новенькое.
Например, крылья Годжо, как оказалось, после сверхстимуляции пушатся настолько сильно, что больше напоминают короткую шёрстку, а не грациозные гладкие перья. Гето же, стоит ему дать волю – становится очень изобретательным и даже в меру изощрённым. Кто же знал, что добравшись до кровати, он без единой задней мысли просто упадёт на неё спиной, захватив с собой и Годжо? Опустит руки на его ягодицы, помнёт, притупив бдительность, а когда тот потянется вперёд за тюбиком смазки и поравняется грудью с сугуровым лицом, то коварно лизнёт сосок и прикусит кончик до ошарашенного и звонкого вскрика со стороны Сатору.
Гето может поклясться, что пытался сопротивляться, но когда что-то настолько манящее мелькает прямо у самого носа, как можно противостоять соблазну? Впрочем, Годжо сам выставил такое условие – не сдерживаться, разве не так? Так что и вины Сугуру в том, что он собирается делать дальше, нет.
Не дожидаясь, пока Сатору примется ругаться, он сильнее сжимает его задницу в своих ладонях, раздвигает половинки и одним из указательных пальцев сразу же надавливает на колечко ануса. Сверху слышится вздох, и Гето снова, приподняв голову, обхватывает губами тот же сосок, втягивая его в рот и принимаясь дразнить горячим языком. Годжо же, еле держащийся на одной руке и второй тянущийся к прикроватной тумбочке со всеми необходимыми для постели вещичками, откровенно хочет ударить его, но терпит. Всё-таки открывает нужный отсек и выуживает начатый тюбик, выпрямляясь и садясь на колени Сугуру, таким образом спасая свою грудь от безжалостных нападок.
– Я же просил нормально теперь! – Сатору пыхтит, хмурясь, откручивает крышку и чуть ли не бросает её в хитро улыбающееся лицо.
– Хорошо-хорошо, я всё сделаю, как ты хочешь, – выражение лица, отнюдь, более честным не становится, но Сугуру добросовестно убирает руки с их места и тянется к смазке, – поворачивайся.
Тюбик оказывается в его руках, Годжо на четвереньках перемещается вглубь кровати и утыкается лицом в простынь и задом кверху, руками тянется назад и раздвигает свои ягодицы в ожидании. Сглотнув слюни, Гето выдавливает немного лубриканта, и сразу же приступает к самой тяжёлой и требующей немыслимого терпения работе.
Проталкивая первый палец на одну фалангу, он аккуратно двигает им внутри, проверяя, достаточно ли смазки, и, получив подтверждение, смелеет, погружается глубже. Вытаскивает почти полностью, снова входит, повторяет ещё с несколько раз, после чего капает ещё немного лубриканта прямо внутрь прохода и надавливает на кольцевую мышцу. Усердно и трудолюбиво обводит её по кругу, любовно разглаживая складочки, и под начинающее доходить до его слуха тихое мычание входит уже двумя пальцами, почти свободно и беспрепятственно. Достаточно разнеженное после первого оргазма тело почти не сопротивляется, да и Годжо давно привычен весь процесс, так что это неудивительно.
Но с двумя пальцами Гето уже не торопится. Двигается ими внутри медленно и плавно, часто добавляя смазки с лишком на всякий случай, и к тому моменту, как он решается вставить третий, Сатору уже подмахивает, не стесняясь постанывать, а его перья ожидаемо вздрагивают каждый раз, когда Сугуру проводит пальцами особенно близко к предстательной железе. Даром, что остальное тело почти ничем не выдаёт нетерпения – крылья не врут.
Ещё смазки, чтобы удостовериться в том, что ширина в три пальца ничем не навредит, и Годжо особенно откровенно выпячивает зад назад, насаживаясь почти на все фаланги, а Гето шлёпает его по левой ягодице. Слышится недовольный, вовсю изнывающий стон, снова шлепок, и Сатору успокаивается, переставая двигаться и тем самым мешать себя растягивать. Правда, не то чтобы надолго – минуту на одну или полторы – и на следующее самовольство Сугуру отвечает тем, что попросту вытаскивает пальцы и, наклонившись, оставляет укус прямо на ягодице.
Взвизгнув, Годжо протестующе вскакивает – вернее, предпринимает попытку, но ладони хватаются сзади и тянут его, снова роняя лицом в простыни. Сатору скулит в ответ, утыкается носом в свои руки и снова послушно замирает, подставляясь. Всё-таки терпение никогда не было лучшим его качеством, но можно ли осуждать его за то, что внутри всё зудит? Зудит невыносимо, стягивает в клубок и скручивает внутренности до такой степени, что хочется вывернуться наизнанку и потрогать там, где приятнее всего.
– Это ради твоего же блага, Сатору. Прекращай упрямиться и лежи спокойно, – пусть голос у Гето строгий и твёрдый, но мысли – непроглядная тьма. Каждый вздрог Сатору он ловит чутким взглядом, каждый шорох встающих дыбом перьев раздаётся эхом в его ушах, и каждую капельку пота, стекающую по спине напротив, ему хочется слизать. Желание занежить и залюбить Годжо до бессознательных слёз и молитв снова поднимается в душе, находя ответную реакцию во вновь начинающем вставать члене.
Впрочем, кто он такой, чтобы себе отказывать? Помяв ягодицы и вновь широко раздвинув их, Гето приникает к нетерпеливо пульсирующему колечку языком, проталкивается внутрь и вылизывает свободно принимающие его внутренние стенки. Годжо протяжно стонет, выгибается в пояснице, пытается подставиться так, чтобы принять Сугуру немного глубже, но ничего не помогает, и он страдальчески мычит, явно недовольный таким раскладом.
А язык внутри хозяйничает вовсю. Горячий и шершавый, ощутимо касающийся гладких тканей, то кружащий по всему периметру, то выскальзывающий наружу и резко входящий обратно, буквально выпытывающий из Годжо очередной несдержанный стон. Пальцы на ногах поджимаются, натяжение во всём теле усиливается, а возбуждение растёт с геометрической прогрессией.
Ему снова жарко. И внутри, и снаружи. Крылья пульсируют, укус на шее полыхает, тело непроизвольно подрагивает от каждого движения внутри, а сердце в груди бешено колотится. Во рту – так много слюны, что приходится сглатывать её снова и снова, а Гето, как назло, продолжает пытать его, протискивая два указательных пальца и растягивая проход шире, чтобы орудовать языком было проще. Казалось бы, можно уже покончить с прелюдиями и перейти к серьёзному делу, но тот всё тянет и тянет, тянет и тянет, тянет и тянет, высасывая из Сатору последнюю толику терпения, из-за чего он уже попросту не выдерживает.
Поэтому недовольно и возмущённо стонет имя Сугуру. Вызывающе, развязно, растягивая гласные, угрожающе. Игры кончились. Если сейчас он не получит то, чего жаждет уже всю ночь, то они точно подерутся. И от Сатору пощады точно можно не ждать.
К счастью, Гето совершенно точно понимает это, поэтому сразу отстраняется, слизывая с губ слюну и смазку. Вздыхает неслышно, жалея, что не может помучить Годжо ещё немного, и обильно выдавливает лубрикант себе на член, спешно размазывая его несмотря на неприятный холод. Сатору же поднимается на локтях, поворачивается и ползёт к нему, совершенно бессознательным, расплавленным взглядом глядя на сугуров стояк, как на единственное, что ему сейчас нужно.
И раз уж на то пошло, пора бы уже получить желаемое. Самостоятельно. Чтобы наверняка.
Хищно облизнувшись, Годжо кладёт руку на плечо Гето и толкает его, резко опрокидывая спиной на простыни. Взбирается наверх, безумно жаждущим взглядом обжигая кожу, проводит пальцами по мышцам пресса и вниз, обхватывает стоящий член. Скользит по всей длине пару раз и приподнимается, пристраивает его к своему входу, после чего опускается плавно и размеренно до тех пор, пока не садится полностью. И замирает, жадно хватая ртом кончившийся в лёгких воздух. Гето тоже не в лучшем состоянии – зажмурившись, он хватается за бёдра Годжо и сдавливает их так сильно, что вновь по неосторожности оставляет несколько синяков. Слишком уж крепко его сжимают снизу – почему-то сегодня Сатору непривычно тугой.
Возможно, дело в том, что у них ничего не было всё то время, пока шла подготовка к свадьбе. Каким-то образом ни один из них ни разу не обмолвился о том, что хочет другого, и в результате они там, где находятся. Проводят вместе брачную ночь так, словно спят друг с другом уже не в первый раз, но при этом чувствуют всё так, как в первый. Их порядком отвыкшие тела явно в небольшом шоке, но что поделать?
Годжо до влаги в уголках глаз ощущает, как его распирает изнутри, как Гето вжимается во все чувствительные места, как давит на внутренние органы, словно пытаясь их вытолкнуть. Ощущает, насколько это много и почти нереально уместить в себе, пусть он как-то и умещает. Ощущает, насколько большим безумием будет начать двигаться прямо сейчас, но Сатору так этого хочет, что приподнимается немного, чувствует дрожь из-за проезжающего по простате члена, и резко падает назад, не сдержав оглушительно хриплого стона.
Сугуру мычит с ним в унисон. Помогает, приподнимая его бёдра руками, поддерживает и медленно опускает, давая привыкнуть и себе, и ему. Сатору кладёт руки на его плечи для опоры, пальцами сжимает до боли в ногтях и чувствует небольшую влажность, видимо, из-за проступившей крови. Ещё несколько осторожных, томных толчков туда-обратно, и вроде становится легче, проще. Амплитуда увеличивается. Годжо приподнимается уже почти на половину длины, опускается чуть быстрее, смазка начинает хлюпать, а их дыхания синхронизируются, становятся более непрерывными и горячими. Вся их кожа будто бы плавится, срастаясь друг с другом, а мир вокруг падает в бездну, теряя какую-либо важность.
Годжо старается. Очень старается, двигается всё быстрее и увереннее, чувствует каждое скольжение внутри и сладко мычит дрожащим голосом, абсолютно чётко ощущая рельеф и изгибы члена. Его головку, его длину, его чуть более широкое основание. И неважно даже, с открытыми или закрытыми глазами, он видит его и только его, он вышибает остальные образы из головы, буквально вытрахивает всё лишнее. И, если честно, Сатору доволен этим. Абсолютно на все сто процентов, поэтому виляет бёдрами влево-вправо, чтобы прочувствовать его получше, сжимается внутри и довольно стонет, закатывая глаза к небу.
Сугуру тоже стонет. Подмахивает грубо, проталкиваясь даже глубже, чем полагается, подкидывает его повыше и засаживает с донельзя влажными шлепками кожи о кожу. Словно пытается залезть внутрь него и остаться там до скончания веков – всё ради того, чтобы больше никогда не разъединяться. А Годжо и не против. Скачет изо всех сил, игнорируя немеющие ноги и горящее нутро, поднимается почти полностью и с особым наслаждением опускается, снова чувствуя блаженную заполненность.
Но хочется больше. Хочется глубже. Хочется чувствовать проникающий в него член лучше, и он прогибается в пояснице, подтягивая колени, а Гето, пользуясь предоставленной возможностью, опрокидывает его на простыни и укладывает на бок, меняя их положение. Закидывает левую ногу Годжо себе на правое плечо, подстраивается и размашисто входит, доставая туда, куда из обычного положения просто физически невозможно.
Чувствуя ещё более распирающее его проникновение, Сатору жмурится, окончательно уплывая куда-то сознанием. Сугуру двигается внутри него всё грубее и жёстче, засаживая так глубоко, что кажется, скоро насквозь пробьёт живот, а Сатору уже даже не разбирает перерывов между шлепками – просто чувствует постоянное трение внутри и непонятно даже, в какую сторону. Ему горячо, очень. Он весь горит и трясётся, не выдерживая всего этого количества стимуляции его нервных окончаний, но останавливаться вовсе не хочет.
Он стонет до крика, срывая и так севший голос, слышит ответные стоны Сугуру, сжимается из-за растущего напряжения в теле. По коже стекает пот, но это совершенно не помогает охладиться, если не наоборот. Перед глазами всё плывёт и извергается ослепляющими звёздами, отдающими ударами в мозг, а Гето, кажется, всё ускоряется и ускоряется, умудряясь бить точно в цель. Цель – душа Сатору. И она неистово распадается на атомы, касается такой же рассеянной души Сугуру и сливается с ней воедино, навечно путаясь малейшими частичками света. Они прорастают друг в друге. Они залечивают раны друг друга. Они становятся друг другом.
И чем дальше, тем ощутимее затягивается узел внизу живота Годжо. Кажется – стоит ему лишь раз прикоснуться к своему члену, он сразу кончит, но двигаться как будто не хочется. Как будто Сугуру, трахающий его со всей настойчивостью – это правильно. Как будто распирающий его Сугуру – это естественно. Как будто липкая смазка, стекающая по ягодицам – это необходимость. Не поддающаяся логике и здравому смыслу, граничащая с желанием распластаться по кровати и отдаться на растерзание, но необходимость.
В ином случае он просто сломается. И Годжо полностью отдаётся этой своей потребности, не думая о причинах или последствиях. Изнывает от возбуждения, но не касается себя, раздвигает ноги шире, закидывая ту, что лежит на плече Гето, повыше, и позволяет проникать в себя глубже. Смазка, уже горячая, хлюпает и течёт с абсолютно непристойными звуками, и возникает вопрос, как она ещё не закончилась, не вытекла, не впиталась в кожу.
Голос уже хрипит, не в состоянии брать высокие ноты. Внутренности болят от постоянного давления, по щекам безудержно льётся солёная влага. Но Годжо держится, отодвигая разрядку, дожидаясь Гето, пальцами сжимает простынь до скрипа, прижимается к ней мокрым виском. Локоны неприятно липнут к коже головы, он прерывисто дышит, не в состоянии глубоко вдохнуть, срываясь на немой вскрик каждый раз, когда Сугуру входит в него, словно растлевая.
Кажется, колючее удовольствие уже вовсю переполняет его тело, почти доходя до границы, когда начнёт причинять неприятную боль, но не успевает. Гето в последний раз входит в него особенно сильным рывком и останавливается, кончая так глубоко, как только может, и Годжо, наконец отпуская себя, изливается прямо на постельное бельё, чувствуя вселенское облегчение.
Из-за оргазма его мышцы внизу сокращаются, пуская сладкую дрожь по телу, Сугуру в ответ мычит, делая ещё пару медленных толчков, словно втрахивая в Годжо сперму поглубже, и выходит, плавно опуская закинутую на его плечо ногу, целует коленную чашечку. А потом, падая, ложится рядом. Лицом к лицу.
Они смотрят друг другу в глаза, выравнивая дыхания и неторопливо приходя в себя. Пока что двигаться совсем не хочется, да и вроде не нужно – завтра у них выходной. Вернее, уже сегодня, учитывая, что из окна начинают пробираться первые предрассветные лучи.
Сатору льнёт чуть ближе, носом касается кончика чужого носа и блаженно прикрывает глаза. На лице Сугуру тут же расцветает мягкая, расслабленная улыбка – такая искренне счастливая, что ни в одном языке на свете не найдётся слова, способного выразить заложенное в неё количество любви. Сатору и не нужны слова, чтобы понимать это. Ему даже смотреть не нужно, чтобы чувствовать обволакивающую его душу нежность.
– Ты доволен, Сугуру? – Отпрянув и снова открыв глаза, он произносит абсолютно беззвучно, едва шевеля губами. Но Сугуру хорошо понимает всё, что ему хотят сказать. – Сделал всё, что хотел?
– Да, почти всё, – хитринка мелькает на дне зрачков, на что Годжо вопросительно выгибает бровь, но начинает смеяться, вполне хорошо осознавая. Что ж, у них ещё много времени опробовать всё, что он там наизобретает и напридумывает. Женаты же, значит, в теории – и на практике – им всё можно. Главное, чтобы Гето вновь не надумал сдерживаться, когда в этом совершенно нет нужды – его муж не такой уж и хрупкий, знаете ли.
– А что ещё-то? Сделать меня беременным? – Шутка сама слетает с губ, и Сатору улыбается, довольный своим остроумием. Но вставший в ступор Сугуру с явно читаемым испугом в глазах выбивает его из колеи, – прости. Глупая шутка, да?
– …немного. – Гето смущённо отводит взгляд и прокашливается, чувствуя ком в горле. Неловко сглотнув, Годжо поднимается, садясь на кровать, и чувствует вытекающую из него и смазку, и сперму, и всё такое липко неприятное, что хочется уже поскорее в душ и хорошенько почиститься. Но краем глаза он замечает, как Сугуру следит за каждым его движением, поэтому раздвигает ноги пошире как бы невзначай, приподнимает таз и ведёт рукой вниз. Проводит пальцами по бёдрам, собирая липкую влагу с кожи и поднимая её вверх, ныряя в легко раскрывающееся колечко.
Внутри всё пульсирует, и он осторожно ныряет глубже по самые костяшки, заталкивая обратно всю стёкшую по стенкам сперму. Представление на все сто – Сугуру тут же шумно сглатывает.
– Я в душ, приберись тут, пожалуйста, – но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Спрыгивая с кровати, Годжо мигом пропадает за дверью, оставив Гето в непонятно подвешенном состоянии.
Моргнув с пару раз, он вздыхает, срываясь на стон. И поднимается, всё ещё смотря в сторону двери. Слышится шум воды из ванной комнаты, в низу живота неприятно тянет, но он принимается убираться, как его и попросили. Собирает с пола разбросанные вещи, кладёт в корзину для стирки, не думая о том, что нужно по-хорошему бы выкинуть это всё. Если Сатору захочет, они закажут точно такой же костюм, так что это не должно стать проблемой.
Закончив с первым делом, Сугуру приступает к следующему – снимает грязное постельное с кровати, кидает его в ту же корзину и стелет новое. Самому уже хочется помыться и избавиться от ощущения засохшего пота на коже, и вот, Годжо выходит как раз вовремя. С влажными волосами, одетый, в чистых трусах и своей любимой домашней футболке, даже на нём сидящей оверсайзом.
Следующим отправляется в ванную Гето. Быстро моет голову, натирает тело гелем для душа, смывает всё с себя и, потравив минут десять на фен для волос, также переодевается в заранее заготовленное сменное, после чего выходит и почему-то не находит Сатору в спальне. Идёт на кухню. В гостинную. В другие комнаты. Всё равно нет. Не только Годжо, но и Кенни, без которой тот клятвенно согласился не выходить из дома, а значит…
Он куда-то ушёл? После секса. Утром, когда по-хорошему нужно отсыпаться после бурной ночи. Даже не сказав. Это шутка такая?
Недовольно хмурясь, Гето пытается не думать о том, что хотел вообще-то вместе лечь спать и вместе проснуться – так же, как и всегда. Пытается не надумывать себе проблем, пытается здраво мыслить. Падая на кровать, он так и пялится в потолок с минуту, снова хмурится, одёргивая себя от подозрительных мыслей, но не выдерживает и мысленно отдаёт команду Кенни, немедленно получая ответ. И вскакивает, выбегая на улицу.
Насупившийся чёрный комок шерсти, как и отчитался, находится прямо за входной дверью под навесом. Уставившись в небо сонными глазами, Кенни молча жалуется на хозяев, не дававших спать всю ночь, да ещё и с утра поднимающих не пойми зачем, но получает мысленный подзатыльник. Она супится ещё больше, фыркает и скручивается в клубок, переставая следить за обстановкой – Гето же вышел, значит и необходимости работать у неё больше нет. Недовольство из неё так и плещет, но Сугуру больше нет до неё никакого дела.
Он смотрит вверх, затаив дыхание.
Среди бескрайних небесных просторов, средь лёгких и воздушных облаков, огибая их и облетая с филигранной точностью, витает белокрылое создание, ловко кружась в пируэтах. Наслаждаясь дуновением ветра, прикосновениями солнечных лучей и мягкими поцелуями неба, Годжо Сатору, прекраснейший из ангелов и главный любимец Бога, выглядит так естественно и правильно, что невозможно не засмотреться на его полёт.
Плавные повороты, резвые петли и идеально отточенные взмахи крыльев притягивают взор. Заставляют вглядываться и ловить каждый порыв, вслушиваться в ритм, чувствовать воздушное течение. Никакого лишнего рвения, никаких неаккуратных и необдуманных рывков. Только прекрасный, едва уловимый глазом невесомый танец среди вьющихся потоков ветра и золота рассветного лучистого солнца. Это возрождение, это очищение, это чистое восхищение. Это любовь, с которой Небо и Земля обнимают своего первого и единственного сына.
Сугуру не сдерживает одухотворённого вздоха, глядя на эту картину, и улыбается как-то мечтательно. Шагает вперёд по траве, чтобы немного приблизиться и разглядеть получше, замирает. Белоснежные перья сверкают на солнце, чистая светлая кожа сливается с тоном облаков, а короткие волосы в прекрасно эстетичном беспорядке развеваются, подобно эфемерной, пылающей белым огнём короне. Весь Сатору – какой-то нереальный, великолепный, чарующий, захватывающий дух.
И по какой-то неизведанной и абсурдной причине он выбрал себе в спутники жизни его – Сугуру. Не выделяющегося ничем хорошим, а наоборот, известного своими самыми худшими поступками. То ли Гето невероятно удачлив, то ли неудачлив Годжо. Третьего не надо.
Но Сугуру рад и не собирается упускать подаренного ему шанса. Потому что действительно любит, и поэтому смотрит, не отводя взгляда. Смотрит на то, как красив Сатору, когда абсолютно свободен и счастлив, когда имеет возможность летать так, как хочет, когда не вынужден скрывать истинное лицо за грозным титулом. Когда всё, что его окружает – это любовь и забота. Любовь и забота, которые Сугуру с превеликой радостью будет дарить ему всю следующую вечность, разделенную ими на двоих.
Такой вот он добросовестный муж.
И он с радостью подождёт того момента, когда Годжо налетается всласть и заметит его присутствие, перестав петлять в небе. Когда радостно помашет ему рукой и подождёт ответного приветствия, а потом, сложив крылья, нарочито драматично нырнёт через спину вниз головой, камнем начнёт падать в направлении земли и, почти у самого горизонта снова расправив их и взмыв вверх, прилетит ровно в объятия Сугуру.
Как Гето удаётся их удержать, непонятно. Годжо смеётся звонко, как колокольчик, обнимает его и зарывается носом в шею, вдыхая любимый запах. На душе тепло и спокойно.
Всё-таки, Сугуру очень удачлив.