Сладкий игрок в зомби-апокалипсисе 9 глава
Наш тгк: https://t.me/the_cosmos_of_love
4 года назад, одним летним днём.
— Хан Чону, посмотри на Чинхи. Он и учится хорошо, и какой же он рассудительный.
— Благодарю, тётушка. Мне даже неловко.
Чин Чинхи был классическим «сыном маминой подруги».
Мать — выдающийся хирург, отец —профессор медицинского университета. Старшая сестра, поступившая вслед за родителями в лучший медицинский университет страны, и младшая сестра, рано отправившаяся на учёбу в Англию. Дружная, счастливая и даже обеспеченная, тёплая семья.
— Эй, Чинхи, не плачь. Когда ты плачешь, становишься ещё некрасивее.
То счастье, что виделось чужим взглядам, было для Чинхи лишь видимостью.
Его детство было несчастливым.
Мать, не умевшая довольствоваться достигнутым, и отец с патриархальными замашками.
Каждый раз, когда он приносил табель с оценками, трапезы, проходившие без единого слова, были подобны хождению по тонкому льду.
Никогда не было спокойно. До такой степени, что когда-то он даже завидовал жизни Хан Чону — пусть небогатой, но по-настоящему тёплой и дружной.
И вот у Чин Чинхи появился повод для ранней самостоятельности — неожиданно, словно по волшебству. Сигналом послужила его сексуальная ориентация.
— Убирайся вон. Мне не нужен такой, как ты.
Отец объявил войну, заявив, что если он не исправит свою тягу к мужчинам, то будет считать его несуществующим.
Ранняя самостоятельность — романтичная мечта незрелых старшеклассников — для Чин Чинхи стала сущим кошмаром.
Так он наконец вырвался из этого ужасного, удушающего дома, но, как ни странно, его захлестнула горечь обиды.
Не из-за привязанности, что накопилась за эти годы. Это была горечь от того, что ни в одной из своих сторон он так и не получил признания родителей.
— То, что мне нравятся мужчины, — это такая уж катастрофа? Мир расколется надвое?
— Если бы это могло расколоть мир надвое, то из-за меня Корейский полуостров треснул бы раз на десять.
Восемнадцать лет. Возраст, слишком ранний для того, чтобы встать на ноги в одиночку, но достаточно подходящий для обретения «правильной» идентичности, — так считала мать Чин Чинхи
Чону без конца похлопывал друга, заходящегося в безудержных рыданиях, по спине и в конце концов и сам всхлипнул.
В тот день, когда Хан Чону плакал, получив жестокий отказ на своё первое признание другу, в которого был тайно влюблён, Чинхи точно так же похлопывал его по спине.
Хотя переживания Чинхи сейчас были несравнимо тяжелее и мрачнее, чем его собственные тогдашние, Хан Чону всё равно хотел как-то поддержать друга. Пусть он не мог быть надёжным другом, но и становиться плохим другом тоже не хотел.
— Чинхи, ты ни в чём не виноват. Если есть человек, которому ты нравишься и который хочет быть с тобой, — разве это не счастье? Единственное, о чём стоит волноваться, — встретишь ли ты в будущем достойного человека или нет.
Он передал Чинхи те самые слова, что когда-то услышал от своих родителей.
— Ты же знаешь. Что мне нравятся люди с буйным характером и хулиганы. Ты-то уж получше меня. Ты ведь, по крайней мере, не западаешь на всякий мусор, разве нет?
— Ха-ха… Это что, утешение такое? Шмыг.
— Да, утешение. Но это правда. Я не шучу.
Когда Чинхи с недоверием усмехнулся, Хан Чону тоже засмеялся в ответ.
— Если подумать… даже если бы мне и не нравились мужчины, всё равно в итоге всё пришло бы к этому. Я не умею учиться, талантов у меня нет, да и смелости тоже. Отец ведь меня изначально недолюбливал. Говорил, что не чувствует во мне сына.
— Чего? А как он должен тебя чувствовать? На запах? На ощупь? Ты в пятёрке лучших по всей школе. Чего им ещё надо?
— Но моих оценок не хватит для медицинского.
— Вау. Да мне тогда проще сразу умереть. Из какого дерева нынче гробы делают?
Хан Чону тоже нельзя было назвать тем, кто плохо учится. Не то чтобы плохо — напротив, он учился довольно прилично. Просто не шёл ни в какое сравнение с Чинхи.
Никто не мог победить гения, который усердно трудится. Чин Чинхи был именно таким.
Если и нужно было найти в таком Чин Чинхи какой-то изъян, так это его самооценка.
Жизнь, прожитая в постоянных трениях с людьми, которые никогда не были довольны, если он не становился лучшим, затолкала сердце юного мальчика в глубокую яму.
Чону с горькой улыбкой тихонько погладил разгорячённую спину Чинхи ладонью.
— Жить одному будет скучно, правда? Я буду часто заходить в гости. Будем вместе играть в игры у тебя дома, готовиться к проектным оценкам. И к пробным экзаменам тоже.
— А ты прям загорелся, да? Теперь будешь ночевать у меня каждый день?
— А что, тебе не нравится? Ты же знаешь, у меня нет друзей, кроме тебя. Пусти меня немного в свою жизнь.
«Нет друзей, кроме меня, как же». — Чинхи пробормотал, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
Сверстников, настолько же общительных и привязчивых, как Хан Чону, было ещё поискать. Пусть он вечно и вёл себя по-детски, необдуманно, но сердце у него было на правильном месте, и он умел вот так успокоить душу человека.
— Ну всё, давай, говори пароль от своей новой квартиры.
— Вот же засранец. Я ещё даже не переехал.
— Сначала определись с паролем. Ну, скорее.
— Эй, это же мой день рождения?
— Ты будешь первым гостем, так что пусть будет твой день рождения.
— Что? Ты с ума сошёл? Это что вообще за слова, слушай. Пусть будет твой день рождения! Не ставь человека в неловкое положение!
С того дня и до самого наступления каникул месяц спустя грозный окрик родителей так и не превратился в «ничего не было».
Чин Чинхи действительно пришлось рано начать самостоятельную жизнь, и в самый разгар душных и знойных летних каникул он переезжал вдвоём с Чону.
В долгожданный день переезда Чин Чинхи и в самом деле поставил пароль на входной двери «0912». А потом решил. Проклятый дом. Я больше никогда туда не вернусь.
Так было до тех пор, пока он не поступил в лучший медицинский колледж страны, не ушёл досрочно в армию и пока мир не настиг зомби-апокалипсис. Пароль от входной двери съёмной квартиры Чин Чинхи знали только двое: Чин Чинхи и его друг Хан Чону.
И вот, двадцать один год. Стоял такой же жаркий день, как тем летом, когда ему было восемнадцать.
Ведущий новостей, как обычно, сообщал об «историческом максимуме температуры», передавая новости об аномальном климате Земли и эпидемиях, о которых докладывали со всех уголков мира.
Он по-прежнему не общался с семьёй, и Хан Чону был его единственным лучшим другом.
Когда после совершеннолетия Чону начал порой задавать странные вопросы, он небрежно бросал ему ответы. И тот свято верил, даже не подозревая во сне, что собеседник просто его разыгрывает.
Он вспомнил Хан Чону, который приехал навестить его в Чхорвон с тремя курицами, а потом сказал, что хочет пойти в клуб.
— Эй, Чинхи. Я тоже хочу в клуб, но мне страшно. Приду туда — а там же все незнакомцы. Как мне начать разговор?
— Хм-м, ну. Будет хорошо начать с смол-тока. Что-то вроде приветствия? «Вы один?», например?
Кто в наше время говорит в клубе «Вы один?». И всё же Хан Чону, похоже, верил по-настоящему.
Его образ, когда он сверкал глазами, отвечая: «Хорошо, обязательно попробую», — до сих пор стоял перед глазами. И не понять, наивность это или простодушие.
— В общем, голову взрывает, потешный он парень. …Интересно, кому он достанется.
Он долго ёрзал пальцами в закреплённом на самом верху в Kakaotalk чате с «Чону», но потом снова выключил экран. Так как отпуск случился неожиданно, ему хотелось устроить сюрприз.
Говорил ведь, что частенько заходит к нему домой убираться, чтобы пыль не скапливалась, так что, если повезёт, можно и встретиться.
Так он шёл по пути к своей квартире. В центре Каннама на огромном электронном табло побежала срочная новость.
Это была душераздирающая международная новость о том, что медвежонок, не выдержав палящей жары, спустился к человеческому жилью в поисках еды. А под ней проползла субтитром фраза, заставившая усомниться в своих глазах.
[Срочно. Быстро распространяющийся мутировавший вирус бешенства. Демонстрирует симптомы заражения, схожие с «зомби-вирусом» из фильмов.]
Исследований, доказывающих, что мутация вируса бешенства не может стать зомби-вирусом, было хоть отбавляй.
Разве зомби не были в буквальном смысле лишь элементом хоррор-фэнтези, не существующим в реальности? В последнее время, посмотришь сериалы, так там одержимость или перемещения между измерениями в моде. Неужели он вчера слишком увлекся просмотром «Королевства» на Нетфликсе.
Чин Чинхи раз за разом протирал глаза, но буквы на экране оставались прежними.
Не только Чинхи, но и прохожие поблизости моргали, не веря своим глазам, или спешили запечатлеть новость с экрана на свои смартфоны.
— Не может быть. Наверное, ошибка.
Он ускорил шаг к своей квартире из-за внезапно нахлынувшей тревоги.
Он не знал, что случилось с его семьей, но беспокоился о Хан Чону.
И, к несчастью или к счастью, в округе было тихо, а в квартире Чин Чинхи никого не было.
Вот только, должно быть, недавно здесь побывал Чону — стол и кровать были аккуратно прибраны, а в гостиной не было ни пылинки.
— Чону-то тоже парень с причудами, это точно. Когда дембельнусь, надо будет угостить его каким-нибудь дорогим ужином.
Он притворился нарочито спокойным и позвонил Чону.
Звонил трижды, но всё было без ответа.
Чтобы унять напрасно подступающее беспокойство, он включил телевизор, но выбор оказался не из лучших.
По всем каналам передавали одно и то же.
[Срочно. ВОЗ объявляет чрезвычайное положение. Внутри страны стремительно растёт число инфицированных.]
[Срочно. Вирус, быстро распространяющийся по центру Сеула. Множество заражённых замечены в портах и в аэропортах, что вызывает шок.]
Ещё позавчера он, глядя фильмы про зомби, хорохорился, мол, всё это с медицинской точки зрения полная чушь.
Он прямо во влажной от пота военной форме рванул за дверь квартиры.
Снова и снова пытался дозвониться, но Хан Чону по-прежнему не отвечал. Как раз на табло станции метро, мимо которой он проходил, высветилась срочная новость.
[Срочно. В районе ○○ города Сеула стремительное распространение заражённых. Вернувшийся из-за границы студент Хангукского университета идентифицирован как инфицированный.]
Хан Чону, разве он не с факультета машиностроения Хангукского университета? Если так, то была высокая вероятность, что он находится в общежитии.
— Да возьми же ты трубку, засранец!
Связаться с Чону удалось лишь с пятнадцатой попытки. Голос у собеседника был сильно хриплым, будто он только что проснулся.
[А? Это ты, Чинхи? Из армии разве можно звонить?]
— Зараза, я спрашиваю, ты где?!
[Да в квартире я своей… А, я же начал жить один не в общаге, а в офис-теле? У тебя что, отпуск?! Отлично, как раз вовремя, я медкомиссию прошёл и…]
— Ни шагу за дверь. Пришли мне адрес в сообщении. И раз уж проснулся — хоть новости включи!
Воспоминания о последнем разговоре с Хан Чону заставили глаза Чин Чинхи покраснеть.
Сам не заметив, он выдохнул в потемневшее небо сизый сигаретный дым.
О том, что он покинул расположение части, командованию, судя по всему, не доложили. Да и то сказать — каждый спасался сам как мог, снабжение от правительства оскудело, и в части вместо воинской дисциплины царили лишь подавленность и апатия. Видимо, долго так не протянуть.
Чинхи, усевшись на ступеньках, поджёг ещё одну сигарету.
Для обычных выживших табак был неслыханной роскошью, однако военным, которые ликвидировали последствия катастрофы на передовой, его выдавали бесплатно. Одна из немногих поблажек.
— …Не надо было тогда вешать трубку.
В тот самый день, с которого начался весь этот ад. Хан Чону, поговорив с ним и посмотрев новости, мгновенно впал в панику и прислал десятки сообщений.
[Не врёшь? Зомби-вирус, серьёзно??]
Чинхи хотел ответить, но у него не было ни малейшей возможности стоять столбом посреди улицы и набирать текст.
Движение общественного транспорта перекрыли почти сразу, и ему пришлось целые сутки проторчать на ближайшей станции метро, не сумев добраться ни до квартиры Хан Чону, ни до своей собственной.
Чин Чинхи вникал в происходящее снаружи по трансляции экстренных выпусков на табло подземной станции.
Перекрёсток возле Хангукского университета, где находилась съёмная квартира Хан Чону, всего за несколько часов превратился в подобие поля боя, а окраинные районы с их скудной инфраструктурой стали кромешным адом, оценить обстановку в котором можно было разве что с дрона.
До того момента Чинхи верил, что всё это окажется лишь заварушкой на несколько дней. Он полагал, что современной медицины и науки хватит, чтобы одолеть зомби-напасть.
Но новости о том, что правительственные структуры начали выходить из строя, а число погибших мгновенно перевалило за пятьдесят тысяч, не оставили ничего, кроме отчаяния.
Хуже того — его смартфон тоже начал сбоить. Похоже, виной тому стало падение на пол, когда он бежал укрываться на станцию.
Спустя полдня изоляции на станции ему повезло встретить другого выжившего, у которого ещё оставался заряд батареи на телефоне, и он смог отправить Хан Чону одно-единственное сообщение.
Он и не знал тогда, что это станет их последней весточкой друг другу на ближайшие полтора с лишним года.
[Это я, Чинхи. Не смей выходить из офис-теля! На перекрёстке сейчас просто кишит заражёнными!]
Когда объявили чрезвычайное положение и пришёл приказ о мобилизации, когда он забрался в военный грузовик и вернулся в часть — с того момента минуло уже без малого десять дней.
Починив с трудом вышедший из строя смартфон и снова включив его, он увидел горы скопившихся сообщений.
Все остальные сообщения были от Хан Чону.
[Что делать? С родителями связаться не могу]
[Пожалуйста, ответь. Хоть слово]
[Если вводят режим ЧП, военные все возвращаются в части? Ты поэтому на связь не выходишь?]
[Скажи только, что живой, хоть один символ пришли, ну!]
Прочитать все сообщения он не успел. Где-то на восьмом смартфон снова отключился.
И больше уже не включился никогда.
Сигаретный дым сегодня обжигал горло особенно едко.
Надо бы радоваться, ведь он узнал, что Хан Чону жив, — но почему же на душе так паршиво?
Спроси он себя, уж не желал ли он смерти Хан Чону, ответ был бы: «Совершенно нет».
Он счастлив, что тот жив. Захлестнуло так, что при одном взгляде на его чумазое лицо к глазам мгновенно подступили слёзы. Он был тронут, он был рад. Но…
— У Чону хороший друг. О нём я позабочусь, что бы ни случилось, так что не волнуйся. Я тоже служил, так что хорошо знаю, что самовольное оставление части — это безумие. Возвращайся.
Настроение дрянь. Причём колоссально.
И причиной тому, кажется, был какой-то мужчина, что стоял, плотно прижавшись к его боку.
Даже с одного взгляда было ясно: он старше, а его внешность, без преувеличения, была точь-в-точь слеплена по вкусам Хан Чону.
При этом выглядел он как человек, у которого с Хан Чону не может быть абсолютно ничего общего.
Если сравнить: старательный, ничего не смыслящий в жизни жеребёнок на цветочном лугу — и побитый жизнью хулиганский выродок.
«Этот тип. По-моему, он ещё и псих, с которым обычные скверные характеры и рядом не стояли».
До сих пор его чутьё его не подводило. Может, и не сто процентов попаданий, но уж точно куда выше, чем его собственные паршивые успехи в стрельбе.
И вот именно в тот момент, когда Чин Чинхи, держа недокуренную сигарету в зубах, стиснул их, его младший напарник по дозору, Ким Сонджэ, осторожно подал голос.
Странное дело: после того как они обнаружили Хан Чону и его группу у аварийного выхода, он всё время молчал, а когда Чинхи вернулся в лагерь — исподтишка косился по сторонам.
— Капрал Чин. Огня не найдётся?
Чинхи затушил окурок, оставив на земле лишь фильтр.
Ким Сонджэ, понизив голос до шёпота, будто собирался поделиться каким-то секретом, спросил:
— Ах да, кстати. Насчёт друга капрала Чина.
Чинхи резко вскинул глаза, до того погружённые в раздумья.
Конечно… Хан Чону был геем, но он не хотел прямо отвечать: «Да. Это так».
Откуда этот тип вообще это знает — непонятно, но честно подтверждать — означало устроить Чону аутинг.
Чинхи вспомнилось, как несколько лет назад Хан Чону прожужжал ему все уши о том, что необдуманный аутинг — это табу.
— С чего вдруг речь вообще зашла о моём друге?
— Ой, да вы бы знали, капрал Чин, вы же чуть в большую беду не попали.
— Гей он, ваш друг. Разве не отвратительно? Зачем любить того, у кого такой же хер болтается? Вы не видели? Только что с тем, из его группы, у аварийного выхода лизались да сосались. Если бы я не заметил, они бы и дальше пошли. Фу-у.
Он с усмешкой потер свои плечи, будто его мороз продрал. Это была откровенная, неприкрытая насмешка.
— А что, если ваш друг в вас влюбится? Если мужик — то он, естественно, должен любить красивых женщин. А женщине — нравиться мужик с большим членом. Это нормально. Все…
На слове «Все» кулак Чинхи безжалостно влетел ему в лицо.
Есть член — значит, обязан любить красивых женщин? С «красивых» он бы ещё согласился, но самому Чин Чинхи больше нравились красивые мужчины.
Хан Чону же — не то что страшный, он безобиднее чашки кофе был. Бессловесный дурачок, который боялся ступить на порог клуба и мялся от собственной нерешительности.
Чинхи спрятал за спину ноющий кулак и присел на корточки перед своим подчинённым, который нелепо растянулся на земле. Веко у того вздулось и побагровело.
— Я тоже зомби не признаю. Бля, это вообще нормально? Зомби — это же ненормально. Где это видано, чтобы сдохший труп вставал и жрал людей.
— Но разве от того, что я их не признаю, они не вставали? Мне плевать с высокой колокольни, противны они тебе или нет.
Глаза Чинхи злобно взметнулись вверх.
Его собеседник, чьё дыхание перехватило от этого свирепого вида, прикрывая рукой заплывающее веко, поспешно выпрямился и встал по стойке смирно.
— Ну и что с того, что он гей, а что с того, что би? Мой друг что, убивал людей и жрал их, как зомби? Чего ты к нормальному, хорошо живущему человеку цепляешься? Ещё и к другу старшего по званию. У тебя камни в голове, что ли?
Он сплюнул с отвращением и тихо выругался.
«Нормальность», блядь, им подавай. А на самом деле просто поиздеваться хочется.
Даже когда население сократилось до четверти, люди не переставали грызть друг друга. Глядя на это, понимаешь: человечество заслужило свою гибель. Пусть уж сгинет с концами.
Сигарета, которую выронил Ким Сонджэ, сиротливо тлела на земле. Чинхи раздавил её ботинком и ушёл прочь.
— Вернёшься и скажешь тому, кто сегодня в ночной караул, чтобы отдыхал. Я заступлю вместо него.
Чинхи засунул дрожащий помимо воли кулак в карман.
Он в гневе ударил первым, но после того, как ударил, сердце забилось быстрее. С другой стороны, он почувствовал облегчение, будто высказал то, что не мог сказать отцу. И…
«Блядь. Но кто и с кем лизался и сосался?! Хан Чону — с этим похожим на лиса типом?!»
Зубы заскрежетали с новой силой.
«Хан Чону. Ты всё-таки это сделал, балбес ты эдакий! Мы же с твоей матерью обеими руками отговаривали тебя ни в коем случае не связываться с людьми с дрянным характером!»
Слова о том, что они познакомились, когда тот спасал его, теперь окончательно звучали как ложь. Околдованный этим красивым лицом, Хан Чону сам, без зазрения совести, небось, клянчил, чтобы тот стал его напарником.
А может, и сам этот гад, Ча Чанхёк, первым пустился на уловки.
До какой стадии эти двое успели дойти, он не знал, но, если у того типа осталась хоть капля совести, Хан Чону должен был по-прежнему оставаться невинным девственником-одиночкой. Обязан был им оставаться!
Чин Чинхи, глядя на клонившееся к закату солнце, мрачно произнёс:
— Я-то тут с открытыми глазами сижу, а он смеет играть с кем-то?
С другими ещё ладно, но Хан Чону он мрази не отдаст. Даже если придётся умереть — видеть, как тот путается с хулиганским отродьем, он не намерен!
Ведь и так ясно как день, что этот наивный дурачок станет жертвой манипуляций.
Будто отвечая на его бормотание, с покосившегося столба каркнула ворона.
— Чисок, я сегодня встану с тобой на раздаче, работай спокойно.
— А вы справитесь, капрал? Вы же вчера в ночной караул заступали.
— От того, что ночь не поспал, не сдохну.
Капрал Чин Чинхи. За глаза подчинённые звали его «Чинсан» — «Псих». Говорили, что обычно он исполнительный и хладнокровный, но порой ни с того ни с сего срывается в отборную брань или закатывает истерики.
Вчера Ким Сонджэ, ходивший с ним на спасательную вылазку, вернулся бледный как полотно. Точнее — с заплывшим синяком под глазом и бледным от страха лицом. Когда спросили, что случилось, он лишь замотал головой, крепко сжав рот. Смекалистый Ким Чисок не стал допытываться и просто старался лишний раз не попадаться психу на глаза.
А сегодня. С раннего утра — раздача правительственного пайка.
Незаметно подошло время последней утренней группы.
— Пришёл? Долго ждал? Вода… вся закончилась. Только хлебцы остались.
— …Вода нужна? Может, мою отдать?
И почему это наш Псих вдруг прикинулся паинькой? Может, крысиного яду наелся? Крысиный яд, говорят, на леденцы похож…
— Эй, нельзя. У тебя-то самого должно что-то остаться.
— У меня немного есть. Я отдам. Раз утренняя раздача как раз закончилась, подождёшь немного в переулке перед нами? Там военные охраняют, зомби не будет.
— Это что такое? Сдурел от жары?
Он и сам не заметил, как высказал своё впечатление вслух. Чисок, спохватившись, что ляпнул лишнее, тут же зажал рот ладонью.
Острый взгляд Психа пронзительно кольнул его, а затем вновь смягчился, обращаясь к выжившему.
— Прошу прощения. Это я сам с собой.
К счастью, Псих не стал допытываться, а лишь вытащил упаковку ячменных хлебцев и протянул выжившему.
Чисок перевёл взгляд на того, кто заставил злобного Психа вести себя кротко, как ягнёнок.
Выживших было двое; видно, они долго ждали — оба раскраснелись от духоты.
Одним из них был крупный мужчина с ослепительной, почти модельной внешностью.
Волосы до плеч, собранные вполовину, и даже в простой ничем не примечательной футболке он выглядел невероятно элегантно.
Рядом с ним стоял хрупкий молодой человек, принимавший ячменные хлебцы — его внешность была скромнее, чем у спутника. Но Псих улыбался ему так лучезарно, будто перед ним ангел.
Чисок незаметно покосился на щуплого парня.
На вид — ровесник Психа. Круглые глаза, вздёрнутые уголки губ — весь его облик напоминал ясное лицо с обложки университетского журнала.
Обстановка сделала его несколько чумазым, но, если хорошо приодеть, он явно пользовался бы популярностью у тех, кто постарше.
— У меня осталось немного питьевой воды из личного пайка. Если нужно, принесу.
— Конечно, я был бы благодарен! У меня сейчас только сладкое, так что давай обменяю воду на сладости? Желейные бобы любишь?
— Повезло. Я боялся, ты сладкое не ешь, и что тогда делать.
Судя по разговору, знакомы они были давно.
«Ну, от силы лет двадцать с небольшим. Психу-то, кажется, двадцать два.»
Болтливый выживший, закончив разговор, по-детски беззаботно улыбнулся и помахал рукой.
— Я подожду в переулке перед вами!
При этом его просторная футболка чуть сползла с плеча, и в образовавшуюся щель проглянуло пятно — слишком алое и пёстрое для следа от укуса насекомого.
В тот же миг высокий выживший, казалось, пронзил Чисока насквозь тяжёлым взглядом. Чисок, старательно изображая безмятежность, уставился в пустоту, чтобы не встретиться с ним глазами.
Его начальник, похоже, ничего не заметил и оставался невозмутим.
С этими двумя выжившими первая раздача правительственного пайка завершилась.
Чисок наконец выдохнул скопившееся напряжение.
Он был уверен, что за оговорку получит изрядную взбучку, но Псих внезапно прикрыл губы ладонью и лишь молча уставился на пустой раздаточный стол.
Присмотревшись, можно было заметить, как его лицо пылает, будто он…
— Чинсан, вы, случайно… знакомы с этим человеком?
— Ты теперь совсем уже в открытую меня Психом зовёшь?
— …Виноват. Вы выглядели уставшим, я хотел немного разрядить обстановку.
Чисок нахально улыбнулся, наблюдая за раскрасневшимся лицом Чинхи.
Порозовевшие щёки, блуждающий взгляд. Это, без сомнения, было…
«Безответная любовь, точно безответная. Хе-хе».
Лицо влюблённого человека. Чисок украдкой расплылся в тёплой улыбке.
Выходит, даже у бешеного капрала Чин Чинхи есть такая человеческая сторона. До чего же трогательно. Даже посреди апокалипсиса человеческая любовь расцветает.
— Хе-хе, капрал. Скажите уж честно. На самом деле…
— Что там за Ча-чан-ин или Ча-чон-су-ри какой-то… я его так не оставлю. Я…
Он-то думал, что тот раскраснелся от смущения при встрече с предметом тайной любви, а оказалось — это ярость прилила к лицу.
— Эй. Ты у того выжившего след на загривке видел?
Конечно, он уже заметил отчётливый красный кровоподтёк на загривке, но в этой ситуации притвориться ничего не знающим казалось ему верным залогом спокойной армейской жизни впредь.
Лицо Чисока окрасилось тоскливым пониманием.
Ну да, Псих есть Псих. В последнее время его внезапные срывы немного поутихли, а сегодня, видать, копившаяся истерика вырвется наружу.
— Чинсан, расслабьте лицо. Кто увидит — подумает, вас зомби укусил.
— Заткнись. Ещё раз назовёшь Чинсаном — у тебя такой же фингал будет, как у Ким Сонджэ.
— Так точно. Приму к сведению.
Вскоре Чин Чинхи вышел из временного лагеря спасательного корпуса с тремя бутылками питьевой воды — своей порцией.
Взвалив на Чисока целиком послеобеденную раздачу, словно тот сам вызвался помогать, он вышел из лагеря с лицом человека, идущего ловить чёрта.
«Какое там «покурю». Сегодня этот тип точно пойдёт и устроит большую заварушку». — едва слышно пробормотал Чисок.
Тем временем, Ча Чанхёк и Хан Чону.
Хёк глядел на Чону, мявшего пакетик с желейными бобами, и цокал языком.
Среди сплошного мрачного и унылого серого цвета только желейные бобы в руках Хан Чону переливались яркими красками.
— Друг тебе настолько нравится?
Когда он позавчера кормил его чачжан-рамёном, тот так не радовался.
Хан Чону с пакетиком крохотных сладостей в руках пританцовывал на месте, будто ждал вернувшегося парня — и Ча Чанхёку это решительно портило настроение.
— Питьевую воду же трудно достать. Конечно, я рад.
— Не воде ты рад, а Чин Чинхи.
Чонхёк, слегка усмехнувшись, ткнул Чону в бок.
То, что он безнадёжно нечуткий, — не новость. Но сейчас-то, кажется, пора бы уже что-то заметить.
— Я и тому, и другому рад… вроде бы.
Ну да, Хан Чону — девственник-одиночка. Сам хвастался, что пересмотрел все любовные реалити-шоу, а ведёт себя как безнадёжный девственник-монах, всю жизнь протухший в оторванном от мира горном скиту.
В отличие от него, менявшего партнёров каждую неделю, его нынешний парень был сущим птенцом, что всё ещё мечтал о ласковой и верной истории любви и записывал списки желаний. Это снова остро почувствовалось.
— И что же мне с тобой делать. Руки у тебя в постели хорошо работают, а вот всё остальное не развивается.
— Э-э, хён. Ты со вчера как-то странно себя ведёшь, знаешь?
— Если я что-то не так делаю, скажи словами.
Хёк запустил пальцы в волосы Чону и взъерошил их.
Глядя на этот наивный вопрос Хан Чону, он внезапно вспомнил последний разговор с одним бывшим несколько лет назад.
"— В тебе ни капли жалости и сочувствия, да? Ты хоть волнуешься за меня? Ревнуешь? Я тебе говорю, что твой парень всю ночь кувыркался с другом в мотеле, а тебе хоть бы что?"
"— Хочешь, чтобы я ревновал? Хочешь — я изображу. Тебя это, наверное, больше заводит?"
В тот день он впервые получил пощёчину.
Тогдашний партнёр был одержимой сволочью, а ревность — по его любовной философии — являлась пустой тратой сил и для того, кто ревнует, и для того, кого ревнуют.
Так гласила первая заповедь любовного кодекса Ча Чанхёка.
Партнёр, не способный доверять, — такого просто бросить; партнёра, пытающегося вытянуть из тебя тревогу, — отплатить ему тем же.
Но рядом с этой пушинкой он чувствовал, будто сам молодеет. Гордость летела прочь, и хотелось просто перевернуть эту дерзкую голову и посмотреть, что там внутри.
Днём — лаской и уговорами вытягивать из него душу, а ночью — с чувством, будто ставишь каплю туши на белый лист, — снова и снова комкать.
Представлять, как это весь день светло и прямо улыбавшееся лицо раскраснеется и начнёт всхлипывать, было до мурашек приятно.
Хёк прищурился, глядя на следы укусов, проступившие из-под футболки. Он поправил воротник, чтобы следов не было видно, и тихо вздохнул.
— Как старший в отношениях дам совет. Никому не нравится, когда при наличии нормального парня ты воркуешь с другом.
— Погодите, хён. Я молчал, думал, у меня просто самомнение раздутое. Вы что же, ревнуете?
Хёк невозмутимо пожал плечами. Мол, само собой.
Хан Чону, который только что случайно попал в точку, вытаращил глаза и замялся — он и правда не ожидал такого.
Отрицать свою ревность Ча Чанхёк не собирался. Хан Чону сильно отличался от всех его предыдущих партнёров.
Он не был из тех, кто намеренно подрывает доверие. Не был и из тех порочных типов, кто намеренно разжигает ревность и наслаждается одержимостью.
Просто… ему немного не хватает. Опыта, чуткости, такта. И веры в то, что его можно любить.
— Чону, сейчас я ведь твой парень.
— Я понимаю, ты рад встретить друга. Но почему на меня-то тебе наплевать? У меня и друзей-то других нет, один ты.
Хан Чону ошарашенно забегал глазами, а потом медленно произнёс:
Ну конечно. Хёк с горечью усмехнулся и прислонился к замшелой стене здания.
— С какой стороны тебя учить и докуда — ума не приложу. Целый месяц под боком верчу, а ты не понимаешь. Хотя всему остальному быстро научился.
— Я спрошу на всякий случай: вы ревнуете именно из-за Чинхи?
— Вот именно что «на всякий случай», и да. А к кому мне ещё ревновать? Не к зомби же.
— Вау, то, что хён так ревнует… это и щекотно, и приятно вообще-то. Но Чинхи в этом смысле мной не интересуется.
Как это «не интересуется». Ча Чанхёк с его блестящей любовной карьерой мог дать руку на отсечение, что «Чин Чинхи испытывает к Хан Чону больше, чем дружбу».
Ведь ещё пару лет назад ему, Ча Чанхёку, каждую неделю сыпались пылкие признания, так что он мог судить наверняка. Он читал интерес, проступающий на лице другого, с такой же лёгкостью, как текст на листовке.
— Если Чинхи такое услышит, его стошнит.
— Я всё-таки чуть проницательнее, чем ты, у которого ни одних отношений за плечами.
— Я говорю правду. Почему ты так уверен, что я не прав?
В этот момент пакетик с желейными бобами, который Хан Чону безостановочно тискал, наконец лопнул.
Разноцветные горошины посыпались на землю и раскатились. Как назло — прямо в лужу, оставшуюся после дождя, так что собрать их было невозможно.
Оба молча уставились на желейные бобы, превратившиеся в ничтожный мусор. Накалённая атмосфера мигом остыла, словно её окатили водой.
— Чинхи меня не любит. И я Чинхи не люблю.
— Даже если он меня полюбит, разве это не решается тем, что я не отвечу? Поверьте мне, хён. Я не из тех, кто будет бросаться на каждого встречного.
Договорив, Чону коротко, но глубоко вздохнул.
То, что его ревнуют, было не так уж и неприятно. Стыдно признаться перед Хёком, но — вовсе не неприятно, а наоборот: приятно щекотало внутри и даже немного волновало.
«Но… если это Чин Чинхи — совсем другое дело! Я не хочу целоваться с Чинхи!»
Для Хан Чону ревность партнёра к Чин Чинхи была всё равно что ревность к члену семьи. Можно сколько угодно скучать, но вступать в любовную связь с членом семьи он не хотел.
Чин Чинхи — в романтическом смысле? Да это всё равно что кровосмесительная запретная любовь брата и сестры. Хан Чону мог поручиться: пусть небо рухнет на землю, с ним такого не случится.
— Чинхи и правда немного особенный друг, но никаких романтических чувств там нет.
То, что они с Чин Чинхи несколько особенные друзья, — правда.
Чинхи, рано порвавший с семьёй, стал почти вторым сыном в тёплом доме Хан Чону, да и сам Чону рос с ним будто брат. Но не более.
Хан Чону решительно вытаращил глаза, намереваясь забить гвоздь в стену этих бесполезных подозрений.
— У Чинхи были личные обстоятельства, и мы росли с ним как братья. Поэтому я к нему и привязан, но того, что вы думаете, хён, точно нет. Если бы пришлось выбирать партнёра, то я…
Если бы пришлось выбирать партнёра, то ты, хён, мне нравишься больше, чем Чин Чинхи.
Эта короткая фраза вдруг застряла в горле. Губы не размыкались, будто он держал во рту огромный булыжник.
«Погоди. Хён лучше, чем Чинхи?»
Душный летний ветер, обдававший разгорячённое тело, на мгновение стих.
Чону тоже замер на месте, оборвав речь.
— Если бы пришлось выбирать партнёра, то что.
Само собой, с Чин Чинхи он провёл куда больше времени, чем с Ча Чанхёком. И чувства, и глубина привязанности были иными.
Для Хан Чону Чин Чинхи не был просто школьным другом, с которым связаны общие воспоминания.
Когда Чинхи пропал, он горевал не меньше, чем когда пропали родители. А увидев его живым своими глазами, невольно заплакал.
С другой стороны, Ча Чанхёк был почти что деловым партнёром, объединённым обоюдным интересом. Сам он страдал от неудовлетворённого желания, а хёну нужен был водитель и инженер в одном лице.
«Но почему же хён мне нравится больше? Разве Чинхи не должен быть роднее? И когда я успел так… влюбиться-то?»
Хан Чону обеими руками сжал виски и уставился в пустоту.
«Я же совсем не собирался влюбляться в хёна? Ты — это ты, я — это я. Разве мы так не договаривались? А когда обоюдный интерес иссякнет — хладнокровно разойтись».
И пробную версию отношений он начал безо всякого груза.
Но когда именно этот безумный зомби-полуостров стал видеться ему в розовом цвете?
Когда эти растрескавшиеся асфальтовые дороги, пропитанные трупной вонью и кровавыми следами, начали казаться романтичными?
Видимо, сам того не замечая, он промок под моросящим дождём до нитки.
— Почему замолчал на полуслове?
Не обращая внимания на его голос, Хан Чону ушёл в собственные мысли. И вдруг осознал:
Запоздалое до крайности открытие.
Вкусы Хан Чону в любви были довольно классическими.
То есть — заботливый, самоотверженный, честный партнёр, подходящий под образ зятя из утренних сериалов, что так нравятся матерям.
С таким, как Чонхёк — вечно действующим по наитию, импульсивным, тёртым-перетёртым шалопаем — ему хотелось разве что пофлиртовать, но никак не заводить серьёзных отношений.
Ведь не зря говорят: одно дело — любовник, другое — муж, третье — партнёр для интрижки.
В глазах Хан Чону Ча Чанхёк по-прежнему во многом оставался мошенником, привыкшим жульничать, адреналиновым наркоманом и психом.
Он умел искусно соблазнять телом, отлично знал свои сильные стороны.
Бессовестный тип, придумавший такую ребяческую и нелепую уловку, как пробные отношения, чтобы завлечь его. Да ещё и хитрая лиса, которая виляет хвостом, зная, что партнёр послушно проглотит наживку.
— Какой же партнёр? Ты должен был закончить фразу.
Кажется, это было не всё, что есть в Ча Чанхёке.
Он медленно поднял взгляд и встретился глазами с Хёком.
Месяц назад Хан Чону и предположить не мог, что обчистивший его сумку мошенник станет рисковать жизнью ради его спасения.
Ни на йоту не ожидал, что Ча Чанхёк начнёт ухаживать за партнёром, к которому относился как к игрушке.
Тот Ча Чанхёк и тот, что стоял перед ним сейчас, казались совершенно разными людьми.
Ча Чанхёк оставался, конечно, циничным, но стал человеком, который активно борется за выживание, вплоть до того, что лично выслеживает информацию о вакцине.
Пусть и жульничал порой, но уже не совершал безумств вроде «броситься в пекло».
Он стал достаточно мягким, чтобы засыпать, обнимая кого-то и делясь теплом. И даже когда остался с пустыми руками, для покалеченного партнёра раздобыл еду и инструменты на двоих.
Он всё так же был верен своим желаниям, но больше не пытался, словно игрушку, лаской и хитростью заманивать Хан Чону. По крайней мере, сейчас в нём было больше искренности, чем простого интереса.
Ему нравится Ча Чанхёк, который меняется ради него.
То, что он, нёсшийся прежде как гоночная машина без цели, научился тормозить, — это нравилось до дрожи.
И то, что в центре этих перемен — он сам, Хан Чону, — тоже.
— Я только что понял… но, кажется, вы мне нравитесь куда больше, чем я думал.
«Дело плохо, Хан Чону. Ты крепко попался на крючок».
Мне нравится, что Ча Чанхёк любит меня. Мне нравится Ча Чанхёк, который изменился настолько, что полюбил меня.
— Говори нормально. Не перескакивай.
Чону прикрыл пылающее лицо тыльной стороной ладони. И как раз в этот момент за спиной раздался знакомый голос.
Стоит ли благодарить Чин Чинхи за то, что он появился именно сейчас, или винить?
— Я в соседнее здание зайду, от жары спрячусь, а вы тут сами поговорите.
Чону посмотрел на пустое место рядом, где только что стоял Хёк, и вытер пот с подбородка. Он обмахивался руками, пытаясь остудить уже давно пылавшее лицо, но всё было тщетно.
Теперь, когда он по-новому осознал свои чувства, сердце колотилось как у мальчишки, встретившего первую любовь. Словно спортивная машина с отказавшим мотором.
Машину хоть отремонтируешь, а эту заразу никак не исправить. Что ж теперь.
— Ты странный. Где-то болит? Чего ты такой красный?
— Да нет, просто жарко. Наверное, тепловой удар.
— Со дня на день Пхёнтхэк станет зоной высокого риска. Наши военные, кажется, на этой неделе эвакуируются. Так что и ты быстро уезжай отсюда.
Чинхи сунул три бутылки воды в руки Чону и потянулся измерить температуру его лба.
Пока он бормотал себе под нос: «Вроде как небольшой жар есть…» — неподалёку поднялась лёгкая суета. Судя по всему, уже начали собираться выжившие в ожидании послеобеденной раздачи.
— Нет. Недавно попал в аварию, она разбита.
— Если рассказывать, там всё сложно… Если вкратце — вёл в дождь и разбил. Я и так собирался поискать поблизости что-нибудь подходящее, но нелегко это.
Он поскрёб щёку и покосился в сторону здания, куда Хёк ушёл прятаться от жары.
Ча Чанхёка видно не было. Зато начали откуда-то появляться другие выжившие, которых давно не было заметно.
Среди них то и дело попадались люди с отсечёнными конечностями. Сразу видно, у многих дела с состоянием совсем плохи.
Ситуация и впрямь ухудшалась. Его понемногу охватывало нетерпение.
— Чинхи, а поблизости не было какой-нибудь сносной машины?
— Я в машинах не разбираюсь. Даже не знаю, какая на дизеле, а какая на бензине, — как я определю, что сгодится?
— Ха… Надо бы скорее уезжать. Беда.
В этот самый момент раздался хлопок — «да-ан!».
В отличие от растерявшегося Хан Чону, Чин Чинхи привычно цокнул языком.
— С ухудшением обстановки всё больше выживших устраивают беспорядки на раздаче. Это звук выстрела усмиряющим патроном.
Хан Чону вытянул шею, вглядываясь поверх переулка, чтобы рассмотреть обстановку. Слышен был гомон, но, к счастью, никаких криков ужаса не доносилось.
Чин Чинхи решил, что момент настал.
— Хан Чону, раз уж к слову пришлось, спрошу.
— Ты со своим партнёром по выживанию до каких пор собираешься вместе таскаться?
— Не притворяйся. Я всё знаю, что вы не просто партнёры.
Он кончиками пальцев коснулся кровоподтёка, который едва-едва скрывался под воротом футболки Хан Чону. А затем указал: «Вот здесь», — и растерянный Хан Чону густо залился краской.
— Да какой в мире комар оставляет след от двенадцати зубов — и верхних, и нижних?
— Блин, да ты серьёзно?! Ты с этим отморозком докуда дошёл?! Я тебе сколько раз говорил: что угодно, но такой мусор — ни за что! Я же тебе твердил!
Чин Чинхи грубо схватил его за плечи и встряхнул.
Проклятье, так быстро спалиться. Хан Чону мысленно выругался про себя и отвёл взгляд в сторону.
— Говори прямо. Как вы встретились? Что у вас за отношения, как всё дошло до такого.
— Эй, Чинхи. Ты сначала выслушай и не кипятись. Хён Чанхёк — своеобразный человек, это так, но он не плохой… то есть, плохой…
— Слушай! Сначала дослушай! Что я с этим хёном в «таких»… отношениях — это да. Но и то, что они прямо «такие» в полном смысле — тоже нет. Сейчас это вроде как пробные отношения, но, скорее всего, скоро ими перестанут быть.
Хан Чону, вытянув руки, словно утихомиривая бросающуюся гончую, затараторил. Фразу «скоро перестанут быть» он выпалил, размышляя о том, что вскоре честно признается Ча Чанхёку в своих чувствах.
— «Скоро перестанут быть»? Что это значит? Этот тип тобой играет? Поматросил — и бросил?
Однако Чин Чинхи, похоже, воспринял его слова в совершенно ином ключе.
— Этот псих высосал всё, что можно, и хочет выбросить?!
— Да ты на себя посмотри, разве я могу успокоиться?! Какой ещё, к чёрту, пробный роман? Ты что, сериалов пересмотрел?! Мир рушится, фотку на траурный портрет хоть завтра готовь, а тебе, блин, любви захотелось?!
У него был и светлый ум, и чувство такта, и сообразительность. Но имелась у него и своеобразная черта: он, словно машина с отказавшими тормозами, порой резко и безудержно срывался с места.
— А как тут не разгорячиться?! Я же тебя… как я тебя…!
— Сделай глубокий вдох и давай просто досчитаем до трёх.
Чин Чинхи, будто в обиде, дёрнул губами, но скрепя сердце выдохнул.
Пока Чону считал, он спрятал за спину кулак, сжатый до белизны костяшек.
— …Два, три. Немного успокоился?
— Я не в опасной ситуации, и тот хён не использует меня, как ты опасаешься.
Поначалу, возможно, так и было. Хан Чону был инструментом для гладкого выживания Чонхёка.
Но это было лишь поначалу, и теперь Чону прекрасно понимал, что их отношения изменились.
— Я тебе спокойно всё объясню. Давай сначала позовём сюда Чонхёка хëна. Обсуждать кого-то за его спиной — как-то грязно, мне не нравится.
— Ты… объясни всё как следует. Выслушаю, и если решу, что это опасно, — даже силой вас разлучу.
— Ладно, ладно. Жарко сегодня, давай зайдём куда-нибудь, поговорим? Тут как раз рядом…
Тут как раз рядом здание, где должен быть Чонхёк хëн.
Он опёрся о замшелую стену и высунул голову за угол. Одновременно снова раздалось: «Да-ан!» — тот же самый звук выстрела, что был недавно.
На этот раз шум был тревожным. В гомон толпы вплелись крики и звук боевых патронов.
Лицо Чин Чинхи, ещё мгновение назад искажённое гневом, заметно застыло. Он быстро схватил Чону за одежду и потянул назад.
Раздался сигнал рации, и из висевшего на поясе устройства донёсся взволнованный голос:
[Рядовой, вам нужно вернуться! Среди выживших заражённый. Предположительно двое военнослужащих заражены.]
Между ними повисла глубокая тишина.
Даже на беззаботном лице Чону промелькнула тень. Гомон подбирался всё ближе к переулку.
Тишину нарушил Чинхи. Он тяжело вздохнул и сказал:
— Хан Чону, ты слышал? Полуостров, на котором ты живёшь, — это место, где люди гибнут в реальном времени. Это не то место, где можно так беспечно заниматься только тем, что тебе нравится.
— Очнись. Главное — выжить. Всё остальное — ни к чему. Какой бы ты ни был позитивный… по-моему, это уже слишком.
Что тут сказать? Всё, что сказал Чинхи, было правдой.
То, что ему всё сходило с рук — искать презервативы, находить партнёра, — было возможно лишь потому, что и он, и Чонхёк были по-своему своеобразны.
Его девиз выживания — «может, завтра умру, так надо наслаждаться моментом» — звучит легко. А на деле это чистое безумие. Ведь это всё равно что жить, постоянно предполагая наихудшее.
— Запомни мои слова. Если захочешь — я поговорю с частью, попробую устроить так, чтобы ты поехал с нами. Инженеры нам всегда нужны, так что будешь желанным гостем.
Но даже так Чону было трудно ответить согласием.
— А если я выживу — что тогда?
— Бросить всё и как-нибудь выжить — а потом что? Что останется?
Если бы он сосредоточился только на выживании, он бы никогда не встретил Чонхёка, и не было бы шанса вот так снова увидеть Чин Чинхи.
Как и другие выжившие, он должен был бы воровать чужие рюкзаки и есть то, что в них; иногда — лгать. Иногда — убивать.
— Я, конечно, своеобразный. Ты же знаешь, Чинхи.
— Хан Чону, подумай серьёзно. Ты…
— Мы же не знаем, когда умрём. Я, может, завтра зомби стану?
— Ты же знаешь, что я всё время несу беспечную чушь. Но разве не обидно жить, цепляясь за жизнь, и умереть жалкой смертью? Даже если умру жалко — пока я жив, я буду жить счастливо.
«Если ради того, чтобы делать то, что хочется, придётся прожить на день меньше — я охотно так и сделаю», — повторил про себя Хан Чону.
Раз уж всё равно выживать — лучше быть романтиком и жить по-человечески, чем обманывать других и жрать трупы, продлевая себе жизнь. Да и в голове с цветником куда счастливее, чем с выгребной ямой.
Чону светло улыбнулся. От этой чистоты Чинхи на мгновение опешил и опустил голову.
Ну да. Хан Чону был таким. Безнадёжным, безоблачным, но удачливым романтиком.
— Ты правда ни капли не изменился.
— Это же комплимент? Говорят, кто резко меняется — тот умирает. А я пока хочу жить, поэтому не собираюсь меняться.
Чинхи заметил в грязной воде под ногами плавающие разноцветные кусочки. Похоже, те самые желейные бобы, которые Чону хотел ему отдать.
Проследив за взглядом Чинхи, Чону неловко заговорил:
— Ах! Точно, желейные бобы. Я случайно порвал пакетик… Вот так вышло. В следующий раз дам что-нибудь другое.
— Эй, какой ещё «следующий раз»?
— Дурак. Ты что, не слышал рацию? Ситуация катится к худшему. Часть могут вывести из этого района уже сегодня.
Чону издал тихое «Ах!» и застыл с каменным лицом.
Если Чинхи уедет прямо сейчас, они могут больше никогда не увидеться. Его слова «какой ещё следующий раз» означали именно это: у нас, возможно, не будет следующей встречи.
— Чинхи, я правда рад, что ты жив. И… я хочу, чтобы ты и дальше жил. Если скоро появится лекарство или вакцина, мы снова встретимся. Так что давай не будем говорить, что следующего раза не будет.
— …Ну ты и безнадёжный оптимист.
— А что, я разве не всегда таким был?
Он через силу улыбнулся и обнял Чинхи, похлопывая по спине.
В те времена, когда они ещё носили школьную форму, они часто вот так успокаивали друг друга. А теперь, почти два года спустя, стоять обнявшись и похлопывать друг друга по спине — от этого непрошено наворачивались слёзы.
— Хан Чону, я был очень счастлив, что ты мой друг.
— Эй, почему в прошедшем времени?! Не каркай! Ты что, фильмов не смотрел? Кто такое говорит — те сразу умирают!
— Заткнись. Ты же сам только что сказал: не хочу умирать, не успев. Вот и я — хочу сказать, что не успевал, пока жив.
Чинхи крепко прижал его к себе. Когда рация запищала во второй раз, он торопливо вытер глаза. На этот раз вызов был куда более срочным.
— Хан Чону. Мне правда пора. Но перед уходом я скажу ещё кое-что.
Подождите, Чинхи — кто ему нравился?
Хан Чону на мгновение застыл, а потом вцепился себе в волосы.
Тёплая атмосфера разбилась вдребезги в одну секунду. Это было шокирующее, чем последний эпизод «Любви и О-войны», который он смотрел несколько лет назад.
Чин Чинхи — я ему нравлюсь? Но почему?
— Сейчас уже нет. Ты чудовищно ненаблюдательный. Мне надоело, я сдался.
— Ни то, ни другое. Это убого. Сейчас я уже привёл чувства в порядок, но всё равно — отдать тебя какому-то подонку, который хочет тебя использовать, — от одной мысли тошнит. Этому не бывать.
Он вытащил из кармана незнакомую ID-карту.
— Это карта, которая есть у каждого военного. Я отдам её тебе.
— Эй, подожди. Зачем ты мне это отдаёшь? Что это вообще такое!
Хан Чону инстинктивно понял: вещь, которую вручают вместе с таким признанием, не может быть пустяком.
Он не хотел принимать. Если возьмёт — на душе станет слишком тяжело.
— Бери, придурок. Если старший даёт — просто бери.
Чин Чинхи, поступивший в школу на год позже, был на год старше Чону, но чтобы он сам назвал себя «старшим» — такое случилось впервые.
В конце концов он взял карту и, словно отчитанный щенок, робко спросил:
— Дважды повторять не буду, так что слушай внимательно.
Эту карту выдавали каждому военному и госслужащему, участвующему в ликвидации последствий заражения. Её можно было передать прямому родственнику.
Среди военных она на жаргоне называлась «цена жизни». Владелец такой ID-карты мог в приоритетном порядке получить экспериментальную вакцину или лекарство.
— К сожалению, лекарство ещё даже не дошло до стадии испытаний. Но вакцину получить сможешь. С этой картой отправляйся в Канвондо.
— Я в армии. Мне куда безопаснее, чем обычным выжившим. Ты, конечно, не мой прямой родственник… Но уж как-нибудь выкрутишься. Лучше, чем ничего.
Кто-то мог бы назвать его эгоистом, но Чин Чинхи хотел, чтобы хотя бы Хан Чону выжил.
Он даже надеялся, что Чону, бросив Чонхёка, в одиночку отправится в Канвондо и первым получит вакцину.
— Всё, я ухожу. Обещай, что выживешь. Не умирай.
Чону не мог скрыть смятения, глядя на спину Чинхи, который бегом бросился прочь. Карта в руке была тяжёлой, словно кусок металла.
Можно ли её принимать? С каким сердцем Чинхи отдал её? И зачем вообще сказал, что я ему нравился? Боялся, что если не скажет — будет жалеть?
Он опустил глаза и посмотрел на карту в руке.
Там, как на удостоверении личности, были фотография Чинхи, имя, звание и должность.
— Только ещё больше всё запутал. …А хён был прав. Чинхи ведь и правда меня любил.
На карту упали крупные капли слёз. Искренность друга давила тяжестью.
И в то же время было страшно от того, что эта карта, которую ему вручили, может оплатить жизнь только одного из двоих.
Это был самый тяжёлый страх из всех, что он испытывал с начала апокалипсиса. Собственное, только что осознанное чувство было ничем по сравнению с этим.
«Как я могу говорить, что выжить может только один? Лучше просто оставлю у себя».
Кончики пальцев, сжимавших карту, дрожали. Чону глубоко засунул её в карман.
Он и не догадывался, что всего через несколько дней Чонхёк самовольно использует эту карту.