Сладкий игрок в зомби-апокалипсисе 10 глава
Наш тгк: https://t.me/the_cosmos_of_love
Глава 10. В мире зомби-апокалипсиса
Ча Чонхёк был по натуре дотошным и никому не доверял, так что Хан Чону не сомневался: наверняка он следил за ними с Чинхи откуда-то из-за угла. Он с трудом переносил, когда что-то ускользало от его внимания, и к тому же был слегка помешан на чужих мотивах — так что Чону считал это само собой разумеющимся.
Но, похоже, в этот раз всё было иначе.
— А ну повтори. О чём вы говорили?
Может, и вправду из-за жары забился в здание и носу не казал? Или всё прекрасно знает, но делает вид, что нет, — просто чтобы услышать всё из его уст?
По дороге в базовый лагерь Чонхёк не проронил ни слова, зато, вернувшись, набросился грубо, словно сорвавшийся с цепи бешеный пёс. Вдавил его в пол, будто хотел вмять, и принялся безостановочно тискать за талию и ягодицы.
— О чём говорили? У тебя на лице следы слёз. Ты плакал?
Если считать это ревностью, то и такое поведение, и эти вопросы были приятны сверх всякой меры.
Пусть даже слегка отдавало извращением… кажется, он был бы не против, если бы с ним обошлись ещё грубее.
«Но это уже слишком навязчиво! Дайте вы и мне время привести мысли в порядок!»
Под непрекращающимся напором Чону в конце концов сдался и пересказал разговор с Чинхи, ловко опустив несколько деталей.
О том, что Чин Чинхи когда-то был в него влюблён, он решил умолчать — боялся, что это лишь зря разожжёт в Чонхёке огонь. А про военную ID-карту и вовсе не хотел пока заикаться.
Ему казалось слишком жестоким говорить, что выжить сможет только один из них.
По крайней мере, он хотел бы сначала придумать запасной план, который обеспечил бы оставшемуся хоть какую-то защиту, а уж потом рассказывать.
— Ну-у, скоро, Пхёнтхэк, зоной высокого риска, станет. У-у.
— Да ничего особого… Погодите, хён! Я сегодня устал. И там, сзади, ещё не до конца расслабился… Ах! Ой-й!
Длинные, тонкие пальцы проникли в приоткрытую, слегка припухшую дырочку.
Сегодня Ча Чонхёк был нетерпелив — казалось, его терпение лопнуло окончательно. Не до конца расслабленная дырочка подёргивалась, будто в ожидании продолжения.
— Говори быстрее. Только это и обсуждали — и так долго возились? И почему ты плакал?
— А-а, э-это… расставаться с Чинхи… немного грустно ста-ало.
— А со мной если расстанешься — тоже поплачешь?
Чону от этого встречного вопроса потерял дар речи. Где-то в уголке сердца вдруг стало щекотно, будто туда залетело пёрышко.
Вот только, в отличие от щекочущих слов, руки у него действовали до безобразия бессовестно.
Чем он недоволен? Что так сильно его разозлило?
Тем, что днём он так и не дал внятного ответа? Отвлёкся на Чинхи и не уделил хёну внимания? Или договорились «поболтать минутку», а сам проторчал там целую вечность и вернулся с опухшим лицом и заплаканными глазами?
Будь его воля, он бы вскрыл Ча Чонхёку череп и заглянул внутрь. В отличие от механизмов, у человеческой души нет чертежа, и это сводило с ума.
Он постарался унять дрожь в охрипшем голосе и обнял Чонхёка за шею. С виду равнодушный, но обжигающий взгляд коснулся его щеки.
— Простите, хён. Я слишком отвлёкся, да?
Худощавые пальцы робко зашевелились и несмело сплелись на его загривке. Так или иначе, нужно было смягчить его настроение.
«Простите, что заставил ревновать? Простите, что не уделял внимания?»
Хан Чону робко поднял глаза на Чонхёка. Он ещё мял губы, подбирая слова, а тот негромко усмехнулся, вытащил пальцы и мягко погладил его по талии — Чону сидел у него на бёдрах.
— Что за лицо? Как у провинившегося щенка.
Ласковое прикосновение было приятным. От всех передряг за последние недели руки у Чонхёка стали немного грубее, но всё равно оставались тонкими и тёплыми.
Пока в голову лезли дурацкие мысли — мол, а не превращаюсь ли я и правда в щенка, — Чонхёк перестал его гладить, потянулся и взял с полки вибратор. Ту самую игрушку, от которой последние дни у Хан Чону напрочь сносило крышу.
— Собираетесь его использовать? И сегодня?
В его глазах смешались предвкушение и тревога. Чонхёк уловил, как Чону начинает часто и возбуждённо дышать, и многозначительно улыбнулся.
— Тебе нравится со мной спать?
— Глупые вопросы задаёте. Если бы не нравилось — разве стал бы я с вами спать?
— А я как? — этот вроде бы игривый, но острый вопрос кольнул Чону в щёку.
Ладони, обнимавшие талию, по-прежнему были тёплыми, а тело Хан Чону — ещё теплее.
Он сильнее сжал пальцы, сплетённые на загривке Чонхёка, и робко ответил:
— Нравитесь. …Вы мне нравитесь, хён. По-настоящему.
Для Хан Чону это был изрядный акт храбрости, но в ответ прозвучало лишь равнодушное:
— Повезло. Значит, ты спишь не с тем, кто тебе не нравится.
«Не нравится»? Да он уже на такой крепкой привязи у хёна, что не просто сравнил его с другом десятилетней давности — а полюбил ещё сильнее. И это называется «не нравится»?
Чону вскинул голову, собираясь возразить. Кажется, Чонхёк воспринял его «нравитесь» в том обычном, поверхностном смысле. Сегодня всё шло наперекосяк.
Он только собрался начать: «Хён, я не в том смысле…» — как горячее дыхание накрыло его, перехватывая вдох. Выскользнувшие было пальцы резко скользнули внутрь.
Ча Чонхёк едва сдерживался, чтобы не сорваться и не наброситься как одержимый.
Снизу сквозь стиснутые зубы доносились влажные стоны. Запястья были связаны галстуком, а между ягодицами болтался маленький пульт.
Сидя на подлокотнике диван-кровати, он пальцем заталкивал поглубже розовый вибратор, застрявший у входа в подёргивающуюся дырочку. Растаявшая смазка липла, обволакивая пальцы.
Пока Хан Чону судорожно сглатывал слюну, скопившуюся под кляпом, Чонхёк делал вид, что совершенно невозмутим, и лишь поигрывал кончиком галстука.
Глядя, как тот корчится и извивается, постанывая в одиночестве, он чувствовал, как внутри смешались досада за сегодняшний день и звериное желание раздавить его прямо сейчас.
Каким бы исключительным ни был Ча Чонхёк, подслушать разговор двоих в переулке он никак не мог.
Ему и самому претило выглядеть так, будто он ревнует, словно мелочный сопляк, поэтому он изо всех сил старался вести себя как ни в чём не бывало. Но когда увидел, как Чону сидит на корточках в углу переулка и всхлипывает, — вся гордость исчезла, оставив лишь глухое раздражение.
Что такого сказал Чин Чинхи, что Чону так ошарашило? Что ему передали? Почему он потом так долго сдерживал слёзы? Расспросить хотелось о многом.
Вот только капризный Хан Чону, похоже, отвечать не собирался.
Какова бы ни была причина, он не любил, когда ему врали. Слишком утомительно.
Чонхёк слегка потянул за галстук, стягивавший руки. Кончиками пальцев постучал по щеке, уткнувшейся в простыню, — и полуприкрытые глаза блеснули в ответ, полные откровенного желания.
Пальцы прошлись по подбородку, собирая скопившуюся слюну, и потянули за край кляпа. Как только кляп выскользнул изо рта, Хан Чону со стоном «А-а…» прогнулся в пояснице.
— Я тебя ещё даже не трогал, а ты уже растёкся лужей.
В отличие от Чонхёка, у которого на душе скребли кошки, Хан Чону словно парил в небесах от жаркого возбуждения и эйфории, сжигавшей мысли.
Если это наказание за то, что он обидел Чонхёка, то он был готов обижать его хоть двенадцать раз на дню.
«Слишком хорошо. Я сейчас просто растворюсь».
Моменты, ещё несколько часов назад казавшиеся головокружительными, теперь виделись далёким сном.
Растекающееся до кончиков пальцев ног ощущение приближающейся разрядки переполняло, но было сладостным. С головки до предела напряжённого члена, торчавшего между ног, то и дело срывались прозрачные капли смазки.
«Я так стану секс-наркоманом. А, мне же надо нормально сказать хёну, что он мне нравится».
Когда ничего не подозревавший Чонхёк шлёпнул его по ягодице, Чону всем телом непроизвольно вздрогнул. И тут же из кончика толчком выплеснулась мутная белёсая жидкость.
— Опять кончил. Настолько хорошо?
Чёрт, похоже, он дошёл до того, что кончает даже от шлепка по заднице.
Хоть на ночное взрослое шоу пиши со своей историей: «Возбуждаюсь от грубого секса, когда ревнивый партнёр срывает на мне злость, — это нормально?»
— Что ни говори, а в постели у тебя настоящий талант. Я тебя ещё не учил кончать от ударов, а ты уже сам научился?
— Хык, хнык… У-у… Хорошо-о… Слишком хорошо, хё-он…
— Тебе нравится секс или тебе нравится мой член? А?
Чонхёк поддразнил его и запустил пальцы в рот, безжалостно там похозяйничая. А как только вытащил указательный — Хан Чону, до этого судорожно хватавший ртом воздух, рухнул на простыню, словно кукла с оборванными нитями.
— И то, и то. М-м… И то, и то нравится.
— И что, мне радоваться, что «и то, и то»?
Чонхёк усилил вибрацию на пульте, прикреплённом к концу вибратора. «А-ах!» — вместе с стоном хрупкое тело забилось, словно рыба на крючке.
Не было времени опомниться. Чонхёк одним рывком выдохнул, спустил ширинку и грубо схватил его за маленький затылок, притянув к себе. Пылающая щека коснулась налитого кровью низа.
— Теперь-то умеешь как следует, да? Мы же сколько раз это делали.
Хан Чону закивал. Головка, коснувшаяся губ, была горячей до жара — казалось, можно обжечься. Едва он лизнул её кончиком языка, как тяжёлая рука с силой надавила на затылок.
— Лучше, чем раньше. …Ха-а, зубы убери.
Пространство заполнили лишь гудение вибратора, влажные хлюпающие звуки и мокрые звуки сдавленного дыхания.
— Не можешь глотать — ущипни меня за бедро или ударь. Если ничего не сделаешь — этот распутный ублюдок решит, что тебе всё нравится, и будет долбить тебя до упора.
И тут же грубая рука безжалостно вдавила затылок глубже.
Затем член протолкнулся до самого горла и погрузился до основания.
Издав стон, похожий на ругательство, Чонхёк начал медленно и глубоко двигаться у него в горле.
Хан Чону то и дело издавал звуки, будто вот-вот задохнётся от подступающей тошноты, но так ни разу и не ударил и не ущипнул Чонхёка.
За полузакатившимися, затуманенными глазами колыхалось отчётливое наслаждение.
— Ха-а… Похоже, ты, хы-ы, выдержишь.
Медленные движения бёдер вперёд-назад ускорились.
После долгих движений Хан Чону, словно сдаваясь, заколотил его по бедру, но Чонхёк импульсивно сделал ещё несколько толчков и всё равно кончил прямо в горло.
— Кто бы тебя ни учил — хорошо получается. Уже умеешь доводить этого распутного ублюдка до конца одним ртом.
Сквозь приоткрытые искусанные губы закапала белёсая жидкость.
Лицо Чонхёка исказилось от возбуждения, он зажал рот Чону ладонью. Горячее влажное дыхание упёрлось в кожу, вырываясь сдавленными толчками.
Чону сверкнул глазами, но потом несколько раз сглотнул, дёрнув кадыком, и послушно показал чистый язык. С губ Чонхёка сорвалось сдавленное ругательство.
— Я же ударил вас по бедру. Почему сразу не остановились? А если бы я задохнулся на… м-м!
Не выдержав, Чонхёк набросился на него, впиваясь в распухшие губы. На языке остался горьковатый привкус, но если бы он не впился ему хотя бы в губы, то, казалось, покалечил бы его где-нибудь в другом месте.
Врать не умеет, зато в сексе набил руку. Выводить партнёра из себя, а потом ещё и поджигать — это у него обычное дело, но сам он этого в упор не замечает.
И всё же — вместо того чтобы задыхаться от раздражения, он находил его прелестным, словно пушинка одуванчика. Видимо, любовь затуманила ему глаза до предела.
— Ах, хё-он! Если собираетесь войти, то презерватив, през… ах!
Ах да, презерватив. Чонхёк пробормотал это будто самому себе, но головкой тёрся о мягкий, расслабленный вход без остановки.
То ли благодаря вибратору, то ли ещё чему — несмотря на то что руками его долго не разогревали, дырочка уже податливо и скользко заглатывала кончик.
— Вибратор, хнык… Вытащите вибратор… А-а, он всё глубже внутрь заходит…!
Вибратор по-прежнему оставался внутри. Но Чонхёк, вместо того чтобы вытащить его, лишь прибавил мощности, вдавливая головку глубже. Садистское наслаждение, дремавшее на дне его натуры, рванулось наружу раскалённым паром.
Перед глазами Чону вспыхнул свет. Член, который он всегда в шутку описывал как «ну прямо дубина», неумолимо входил внутрь по миллиметру. Кончик пульта от вибратора, затолкнутого вместе с ним, застрял у входа и подёргивался.
«Он что, одновременно с ним зашёл?!»
Увидев, как Чону не может вдохнуть и беспомощно приоткрывает рот, Чонхёк легонько потянул за кончик вибратора, завернувшийся внутрь, и чуть вытянул его обратно.
Игрушка, даже не выключенная, продолжала скрести изнутри, и вскоре Чону, не выдержав наслаждения, начал всхлипывать.
— Подними поясницу. Раздвинь ноги.
— А-а, у-у, у-ух… Хва… хватит…!
«Если так продолжится — внутри всё заполнится до краёв». Чону не сумел закончить фразу и резко запрокинул голову. Ощущения от самых кончиков пальцев ног были настолько неподъёмными, что он то и дело срывался на всхлипы.
«Что же я хотел сделать? Что хотел сказать хёну?»
Усилия не терять рассудок пошли прахом: Хан Чону, вцепившись в руку Ча Чонхёка, державшую его за бедро, долго плакал навзрыд.
Твёрдый член с влажным звуком вновь и вновь загонялся до основания и выходил обратно.
Каждый раз, когда вибратор вместе с толчками проталкивался глубже и выскальзывал назад, пальцы на ногах скрючивались до белизны в костяшках.
Может, потому, что таким грязным и неистовым сексом они занимались впервые, — казалось, что мозги просто плавятся. Податливые внутренние стенки, издавая хлюпающие звуки, судорожно сокращались.
Говорят, что страшнее никотиновой зависимости — дофаминовая и секс-зависимость. Теперь он прекрасно понимал, почему так говорят.
Раз это так чертовски приятно — как можно без этого жить. Будь его воля — он бы бросил всё и круглыми сутками только и спал бы с Хëком.
— Ах-ынг! Ын! Там слишком г-глубоко… Больно-о…
— Ха-а. Какое там «больно». Разве это лицо от боли? У тебя лицо человека, который сейчас сдохнет от кайфа.
Низкий, возбуждённый не меньше, чем у него самого, голос сорвался вниз.
Чону разомкнул плотно сжатые веки и взглянул на Чонхёка. С его лица, потерявшего всю невозмутимость, по линии подбородка стекали капли пота и срывались вниз.
— Такое лицо… впервые, ох, вижу.
— У тебя ещё хватает времени разглядывать лицо?
Чонхёк подхватил его за туловище, приподнял и усадил на свои твёрдые бёдра.
От внезапной смены позы Чону напрягся, и большие ладони ласково заскользили по его бокам.
— Хнык… Ч-что говорить? Ах! Эта поза странная! Вибратор слишком глу-убоко зашёл! Больно!
— Что за новости? Тебе же нравится, когда больно.
Вот сейчас было действительно больно. Он попытался вывернуться, но Чонхёк немедленно впился губами в его затылок. На едва поблёкших следах снова расцвели красные пятна.
Делать нечего — он приподнял связанные руки и обвил ими плечи Чонхёка.
Движения стали чуть медленнее, чем минуту назад, и сбитое дыхание постепенно начало выравниваться.
— Тот разговор с Чин Чинхи — это всё, что было?
— А, у-у… Правда больше ничего не было.
— Ты долго плакал. В переулке.
— Т-так вы всё видели? Знали и всё равно спрашиваете?
Хан Чону искоса взглянул на него.
— Слышать не слышал, но видел. Так что, если что-то скрываешь, — говори честно.
— Ах, хён сам то и дело врёт! М-м, а мне, з-значит, нельзя?
Медленные толчки снизу постепенно сошли на нет, как глохнущий двигатель. Чонхёк, переводя дыхание, нахмурился.
— Я не шучу. Он сказал что-то странное?
Похоже, просто отделаться в этот раз не получится.
Пока Хан Чону лихорадочно соображал, как бы увести разговор в сторону, его партнёр опустил брови, словно обиженная лисица.
«С ума сойти. Когда он с таким лицом сидит притихший, я чувствую себя последней сволочью».
Голова раскалывалась. Может, и правда сказать всё начистоту?
И в тот самый миг, когда его мятущийся взгляд столкнулся с этими прекрасными, острыми глазами, Хан Чону, как обычно, выбросил белый флаг.
— Хён, только пообещайте, что не разозлитесь.
— Чин Чинхи сказал, что я ему раньше нравился.
Ча Чонхёк прижал ладонь к собственным глазам. От резкого движения стенки внутри сжались, и Чону вздрогнул от неожиданности: «У-ух!» — но Чонхёк не обратил на это ни малейшего внимания, лишь перехватил его поудобнее.
— Он сказал, что ты ему нравишься?
— У-ух, а! Сейчас, говорит, уже… у-уже нет. И для меня Чинхи — только друг. Сейчас вы, м-м, вы мой парень.
— Вы мой парень. Пробная версия отношений ещё ведь в силе. …Или уже нет?
После короткой паузы с губ Ча Чонхёка сорвалось низкое ругательство.
А затем последовала безжалостная череда толчков. Снизу, с хлюпающими звуками, начала сочиться беловатая пена.
Чону, которому было неудобно, попытался вырваться изо всех сил, но Чонхёк продолжал вминаться в него, пока тот не раскраснелся до корней волос и не начал давиться стонами.
Глаза, затуманенные садистским наслаждением и жаждой обладания, вспыхнули до жути. Губы изогнулись в едва заметной улыбке.
— Ах да. Сейчас я твой парень. А с завтрашнего дня, ха-а, можешь представлять меня как «парень и по совместительству твой личный дилдо». А ещё лучше — как «поехавшая конченая шлюха, которая после секса с девственником увязалась за ним на привязи». Мне нравится, когда ты меня оскорбляешь.
Последовали ругательства гораздо более грубые, чем обычно. Пусть и адресованы они были не Хан Чону, а самому Ча Чонхёку.
— А? Это ведь правда. Я целыми днями только и представляю, как трахаю тебя в задницу и долблю без остановки. Знаешь? Я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не вести себя как те, бля, убогие грязные шлюхи-пидоры, которых я сам ненавижу.
— Хё-он! У-ух! Я только что к-кончил!
В какой-то момент галстук, стягивавший запястья Хан Чону, ослаб. Нижняя половина тела уже текла прозрачной влагой, будто сломавшийся кран, а вибратор погрузился так глубоко, что даже проводка не было видно. Только пульт на конце мокро блестел от смазки и спермы.
— Хён, хё-он… Хва-атит… Я б-больше не могу… Винова-ат…
Хан Чону, который и сам разжёг в Чонхёке садистский пыл, сейчас совершенно не понимал, какое именно его слово стало спусковым крючком.
Он вдруг всерьёз забеспокоился о благополучии всех тех многочисленных партнёров, что прошли через руки Чонхёка до него.
А следом в голову полезли никчёмные мысли: если во время секса довести партнёра до смерти, это что — непредумышленное убийство или умышленное?
Слёзы текли в три ручья, он колотил Чонхёка по руке — но того уже понесло, и жалкий вид Чону только заводил его сильнее. Он скользил по телу откровенно голодным взглядом и явно не собирался останавливаться.
«Умереть во время секса — этого в моём списке желаний не было».
Секс до потери сознания ещё вызывал любопытство, но секс до смерти — уже нет.
У него была фантазия — стонать в голос оттого, что партнёр слишком неутомим. Но фантазии умереть от истощения прямо в процессе у него не было.
— Бля, ты столько кончаешь, что обезвоживание схватит. Да?
Силы силами, но его беспокоила ещё и липкая жидкость, насквозь пропитавшая ягодицы. С огромной вероятностью это Ча Чонхёк в него излился.
«Столько презервативов, и ни одного не использовал!»
Хан Чону скрипнул зубами, глядя на коробки с презервативами, заполнявшие целую секцию шкафа.
И как раз когда член, добравшись до запредельной точки, вдавился внутрь, — взгляд Чону бессильно затуманился.
Теперь он и сам не знал, то ли он снова кончает, то ли уже не сдерживается. Пойманные ноги только ныли.
Так сознание и погасло на мгновение. А когда очнулся и увидел Чонхёка, всё ещё продолжавшего двигаться внутри, ему и правда захотелось заехать тому кулаком.
— Хён… у вас ещё и фетиш на, м-м, секс со спящим человеком?
— У меня вообще грязные фетиши. Я же мусор.
Чонхёк усмехнулся и прижался губами к подрагивающим векам. Вместе с низким стоном на живот выплеснулась сперма. Уже и не сосчитать, который раз за сегодня.
— Ха-а… давненько я не скакал как жеребец во время гона. Пойми, Чону. У хёна лёгкий заскок на почве собственничества.
— Член у хёна… и правда как конский.
— …Даа. Хреново вы себя ведёте, хён.
{Игра слов: Чону говорит «말좆» — «конский член» (то есть очень большой), а Хёк переспрашивает «좆같다?» — «хреновый, дерьмовый?». Слова созвучны, и Чону подтверждает оба смысла: и член большой, и ведёт он себя хреново.}
Ча Чонхёк коротко рассмеялся. Вопреки грубому акту, прикосновения к телу Чону были нежными и даже ласковыми.
— Каковы впечатления от жёсткого, грубого секса с ослепшим от ревности партнёром?
— Ещё раз так приревнуете — я сдохну. Теперь понимаю, что сексуальные вкусы у хёна… непростые. С моей-то выносливостью я недолго протяну.
— Будь моя воля — я бы тебя на двое суток связал и заставлял выкрикивать только моё имя. А в дырочку вставил бы пробку и усадил за руль. По бездорожью.
— Хён, а ваши бывшие партнёры все живы? Я так и правда сдохну прямо во время секса.
Чону непритворно ужаснулся и замахал руками. Потом он посмотрел на своё покрытое пятнами тело и, сдавшись, поднял взгляд и принялся считать узоры на потолке.
После такого жёсткого секса загривок у него точно в разводах. Когда хёну хорошо — он обязательно прикусывает.
Если они вдруг встретятся, ему придется сначала прикрыть шею. Чинхи, увидев это, точно взбесится.
— Ну так что — ты от меня больше ничего не скрываешь?
Игнорируя покалывающую совесть, он нахально ответил. И как ни в чём не бывало добавил: «Я теперь ничего не скрываю». Только тогда Чонхёк, будто успокоившись, улыбнулся, прижав губы к его щеке.
«Когда же рассказать про ID-карту? А, голова пухнет. Лучше бы я её не брал. А когда признаваться-то? Весь момент смазался, сейчас сказать будет дико неловко».
С усталым лицом Хан Чону обеими ладонями протёр лицо. Сейчас ему хотелось только одного — отдохнуть.
Не успело до него дойти липкое ощущение от мокрой простыни, как навалилась дремота.
А Ча Чонхёк тем временем уткнулся лицом в грудь уже почти отключившегося партнёра и тёрся об неё.
— Становишься настоящим лисом. Какое там «ничего не скрываю».
Солнце уже клонилось к закату.
Грубого дыхания двух людей, только что судорожно хватавших воздух, уже не было слышно. В комнате теперь стояли лишь тихое ровное посапывание и низкий вздохи.
Он ещё долго смотрел на спящее лицо, а потом легонько прикусил кончики пальцев на руке, что безвольно лежала на груди Чону. Ладонь была куда меньше, чем у него самого, но все её уголки покрывали мелкие мозоли.
— Врать совершенно не умеет. До чего же наивный.
Носком ноги он приподнял разбросанную по полу одежду. Из складок тонких штанов выпала карточка, похожая на удостоверение личности.
Хотел спрятать — куда угодно, только не в карман одежды. Вроде бы старался утаить, а получилось до безобразия небрежно.
Чонхёк долго водил пальцем по поцарапанной поверхности карты, затем аккуратно засунул её обратно в карман брошенной одежды Чону.
Для чего она — непонятно, но он чувствовал: это не просто вещь на память. Не такого рода предметами обмениваются с таким серьезным выражением лица.
Чтобы унять внутреннюю смуту, он вышел из магазина и поднялся на крышу здания.
Снаружи почему-то было шумно. Звуки доносились подозрительные; он распахнул окно в коридоре — и увидел, что весь переулок залит зловещим красным светом.
Отчётливый запах крови и гнили. Звуки выстрелов и оглушительный вой сирен.
В голове пронеслась фраза Хан Чону о том, что Пхёнтхэк скоро станет зоной высокого риска.
Он кое-как обтёрся валявшейся на полу одеждой и переоделся в запасную новую, висевшую на полке.
Похоже, спокойно эта неделя не пройдёт.
Офистель «Счастливый Солнечный Свет» — его первый в жизни уютный дом.
Уткнувшись в мягкое одеяло своей квартирки, он нежился под летним ветерком, а Ча Чонхёк с аккуратно зачёсанными волосами лёг рядом и подпёр подбородок рукой.
От него пахло гелем для душа, словно он только что вышел из душа.
— Готовлюсь к записи на курсы. Скоро ведь семестр начинается.
Тёплое прикосновение легло на плечо. В ещё влажных волосах проступал красноватый оттенок не до конца смытой краски — пришлось перекраситься ради той фотосессии с концепцией «Пламя».
В общем, мокрый красавец определённо вреден для сердца. Даже если бы волосы у него были не красными, а радужными, всё выглядел бы прекрасно.
Заметив похотливый взгляд Хан Чону, Чонхёк рассмеялся в голос.
— Может, мне тоже в студенты податься? Устроим с Хан Чону кампусное свидание. Я бы с уверенностью сделал из нашего Чону суперзвезду.
— Ух ты, круто! Я стану «Суперзвездой-геем»? Добро пожаловать, кампусная пара у нас впервые?
— Ха-а… А я-то думал, чего это наш бойкий Хан Чону притих.
Чону зарылся лицом Чонхёку в бок и расплылся в улыбке. Похлопал его ладошкой по крепкой груди — и вскоре услышал низкий смешок.
Запах тела под тёплым прикосновением был таким уютным.
«Ах, может, взять и уснуть вместе с хёном прямо так?»
Шум старого уличного кондиционера и стрекот цикад звучали как колыбельная. Приятная истома тяжело навалилась на веки.
И тут сквозь мирные летние звуки прорезался незнакомый шум. Вой сирены.
— Что такое? Пожар рядом, что ли?
Снаружи надрывно выла сирена — то ли и правда где-то горело. Он хотел приподнять голову, но Чонхёк, будто говоря «не обращай внимания», легонько притянул его голову обратно к себе на грудь.
Чону с мыслью «а, ладно, какая разница», с дурацкой улыбкой потёрся лбом об его грудь. Тронул кончиком пальца щёку — изящные губы Чонхёка красиво изогнулись в улыбке. Едва соприкоснулись губами — пахнуло мятной зубной пастой.
Маленькая родинка-слезинка у глаза нежно сморщилась. Чонхёк взял ладонь, похлопывавшую его по груди, в свою и медленно произнёс:
— Знаешь что? Глядя на тебя, я иногда жалею об одном.
— Жалею, что не полюбил тебя ещё раньше. Или думаю: вот бы мы встретились на пару лет пораньше.
— Да ладно вам. Куда уж лучше — чтобы такой гордый и блистательный Ча Чонхёк меня полюбил. И потом, встреться мы раньше — хён был бы преступником.
Хан Чону невозмутимо бубнил, уткнувшись головой ему в грудь.
С его точки зрения, куда более странным было бы, если бы Ча Чонхёк влюбился в него с первого взгляда. Между ними было куда больше различий, чем сходства. Нынешний Чонхёк, который со временем и вправду переменился к нему, нравился Чону гораздо больше.
— У нас ведь куча времени впереди. Закончится фотосессия — наверстаем всё, что не успели. Я ведь теперь вам, хён, полностью доверяю.
Он с улыбкой глянул на Чонхёка снизу вверх.
И тут лицо Чонхёка — до того неизменно невозмутимое — застыло. Свежий ветер и стрекот цикад тоже остановились.
В то же мгновение, когда Чону переспросил, тёплая и уютная квартирка рухнула.
Пропахшая плесенью, протекающая, без электричества — тёмная и сырая комната, похожая на тюрьму.
Каждую ночь сквозь щели в окнах сочились крики и завывания зомби.
Безупречный прежде Чонхёк выглядел теперь осунувшимся и смертельно уставшим — с тёмными кругами под глазами. Местами на коже проступало воспалённое покраснение — прямо как у заражённого.
Пейзаж, открывавшийся за его спиной в старой футболке, был красным, словно кровь. Отдалённый вой сирены постепенно превращался в отчётливые крики.
Медленно стало возвращаться чувство реальности.
Сейчас же эпоха на грани вымирания человечества. Да уж. Таких беззаботно-райских времён больше нет.
Застывший Чонхёк медленно заговорил.
Он лежал рядом, совершенно неподвижный, и долго что-то шептал — но слов было не разобрать.
Даже тот слабый голос, что ещё как-то слышался, со временем уходил всё дальше и дальше.
О чём он — Чону не знал, но чувствовал, что это что-то очень печальное. Потому что уголки глаз Ча Чонхёка вдруг стали влажными.
Человек, у которого, кажется, и капли крови не выжмешь, — плакал. Сердце отчего-то оборвалось.
«Хён, почему вы плачете? Не плачьте». Только он собрался это сказать, как кто-то оглушительно прокричал его имя.
Он распахнул глаза. Перед ним была знакомая картина.
Коробки с презервативами в беспорядке, куча срамных игрушек, фигурка пальмы, мило украшенная среди всех этих розовых побрякушек. Базовый лагерь.
Жёстко проговорив это, Чонхёк подхватил раскинувшееся на простыне тело Чону. За окном всё ещё было темно.
— Не болтай, вставай. Вещи я все собрал, так что быстро переодевайся. Идти сможешь?
Чону только сейчас протёр глаза и как следует посмотрел на Чонхёка.
Тот был полностью одет, а за спиной у него висел рюкзак-мешок, куда было втиснуто всё продовольствие и снаряжение для выживания.
— Если быстро уберемся, будем в безопасности.
Это был всё равно что ответ «да, случилось».
Зомби, которых военные изолировали в переулке, вырвались наружу? Или бунт выживших, что был днём?
Что бы ни произошло, судя по выражению его лица, дело было нешуточное.
Он быстро ответил и поднял ноющее тело. Ноги дрожали, но, к счастью, не настолько, чтобы он не мог идти. Ча Чонхёк спокойно протянул ему запасную одежду и бутылку воды.
— Выпей заранее, если не хочешь заработать обезвоживание.
— Ах… если бы знал — вчера не дал бы вам так разойтись. Если я идти не смогу, хён меня на спине понесёт.
Чону постарался ответить как можно ласковее, чтобы разрядить напряжённую атмосферу. Но Чонхёк, который в обычное время обязательно подыграл бы, на этот раз ничего не ответил.
«Дело плохо. Прям война, что ли, началась? Или ядерная бомба наконец на Корейский полуостров упала?»
Сердце бешено колотилось, хотя он ещё ничего толком не видел.
В этот момент — кап-кап. На пол упали капли крови.
Кровавые следы. Хан Чону затаил дыхание.
Теперь он заметил: рука Чонхёка была плотно обмотана тканью. И только сейчас он осознал, что каждый раз, когда тот двигался, от него тянуло холодным запахом крови.
Партнёр, от которого пахнет кровью, — это… дурной знак.
В конце концов, зомби-апокалипсис — это война с вирусом. Любое кровотечение, даже от простого ушиба, приравнивается к тяжёлому ранению.
В темноте было плохо видно, но, приглядевшись, он понял: из полос, нарезанных из футболки, на левой руке был сделан тугой жгут. Снаружи запёкшаяся кровь налипла толстым слоем.
— Не укус. Вышел на улицу — слегка поранился.
Будто желая успокоить его, Чонхёк размотал ткань на ране. Следов укуса и правда не было, но рана была глубокой.
У Чону сердце рухнуло вниз. Если уж хён вернулся с такой раной, то насколько же масштабная катастрофа творится снаружи.
— Погодите. Кровь ещё не остановилась. Если мы так выйдем — будет только опаснее.
— Сейчас это не главное. Военные части тоже эвакуируются. Мы должны выбраться сейчас, чтобы выжить. Задержимся — можем попасть в изоляцию.
Как раз в этот момент оглушительно вывшая сирена смолкла. Мгновенно опустившаяся тишина давила чудовищной тяжестью.
— Какие-то психи выпустили зомби, которых военные изолировали в переулке.
— Похоже, решили сдохнуть все вместе.
— Сам подумай. Какой был бы смысл выпускать зомби посреди ночи? Не для того же, чтобы с ними подружиться.
— Либо помешанный, которому плевать на выживание и который решил сдохнуть вместе со всеми, либо псих, который захотел собрать ресурсы, воспользовавшись хаосом. Второй вариант — это устранение конкурентов. Ресурсы ограничены, умрут другие выжившие — оставшееся достанется тому, кто это устроил.
В любом случае ясно одно: тот, кто это сделал, — точно больной ублюдок.
— А военные? Они же прямо рядом стояли.
— Скорее всего, уже ушли. И, судя по всему, с потерями.
Чонхёк тихо ответил, пристёгивая к поясу ржавый нож-резак, который хранил в шкафу. В отличие от обычной невозмутимости, на его лице ясно читалось напряжение.
Хан Чону тоже сглотнул сухую слюну. «Только бы Чинхи не пострадал. Если вчерашняя встреча была последним разом, когда я его видел, — мир точно рухнет».
Он спешно переоделся и достал свои вещи, припрятанные по разным углам базового лагеря.
Вещей-то, собственно, было: несколько коробков спичек, зажигалка, вода и сухие крекеры. Руки отвратительно дрожали.
— Твой друг будет в порядке. В военное время медиков обычно стараются беречь по максимуму. Скорее всего, он эвакуировался первым.
Чонхёк легко похлопал его по плечу.
— …Лучше о своей руке волнуйтесь, хён. Имейте в виду: если хён станет зомби, я тоже следом стану.
— Глупости. С чего тебе становиться зомби? Даже если я умру — ты должен выжить.
В уголках глаз Чону уже стояли крупные слёзы.
Глядя на то, как он вот-вот заплачет, Ча Чонхёк чуть шевельнул губами, а потом, как обычно, изобразил на лице беззаботную улыбку.
— Какие ещё презервативы?! Вы их как флягу, что ли, использовать будете?!
— Ну… а что, не выйдет? Хотя да, слишком тонкие.
— Вот честно, с хёном тоже не всё в порядке!
Чону знал, что это шутка, которой Чонхёк хочет его немного успокоить, и не стал больше огрызаться. Глядя, как тот ведёт себя с обычной наглецой, он и правда отчего-то почувствовал крохотное облегчение.
Собрав все пожитки, Хан Чону напоследок сдёрнул со стены в глубине магазина маленький рекламный баннер и поверх старой повязки перемотал им руку Чонхёка.
— Хён, будьте осторожнее. Если кровь сильно пойдёт — обязательно скажите. Договорились?
Они вместе вышли из здания — и снаружи царил сущий ад.
«Мирной жизни, похожей на ситком и длившейся чуть больше года, настал конец».
Хан Чону мысленно вздохнул, садясь на корточки у телеграфного столба в переулке.
Уцелевшие выжившие наспех собирали свои вещи и бросались бежать.
Сирена, вывшая всю ночь, то включалась с перерывами, то умолкала. И находилась она не где-нибудь, а прямо внутри военного лагеря.
Благодаря ей им пока удавалось не попасть в самый центр скопления зомби в переулке. Твари двигались на звук и свет, к сиренной вышке.
Хан Чону уткнулся лицом в колени и выдохнул. Только сейчас он по-настоящему осознал, что эта планета переживает апокалипсис.
— Уходить отсюда пешком — чистое самоубийство.
— Согласен. Может, есть способ раздобыть машину?
Кроме как найти машину, выхода не было. Но за несколько дней, что они осматривали округу, они не смогли найти ни одной подходящей тачки — даже велосипеда!
«Чёрт. Я не думал, что всё так быстро превратится в бедлам. Хён ещё и ранен. Что делать?»
Он в отчаянии покусывал кончики ногтей, когда Чонхёк тихо заговорил.
— Чону. Есть одно место, где может быть машина.
— Не уверен на сто процентов, есть там или нет. И целая ли она — тоже неизвестно.
— В такой ситуации не до выбора. Лишь бы могла проехать хоть двадцать километров — и то нормально.
Чонхёк, который в обычное время самоуверенно выдал бы ответ, на удивление замялся. Его глаза непривычно наполнились беспокойством.
Затем он взъерошил себе волосы и негромко ответил:
— Наверное, она может быть в военном лагере.
— Где в этом районе больше всего ресурсов? В военном лагере. Чтобы подвозить их, нужно много машин.
— Но сейчас там, должно быть, всё перевёрнуто вверх дном.
Зомби двигались на звук сирены. Идти сейчас к военному лагерю означало фактически готовиться к лобовой схватке со стаей.
Более того, если кто-то устроил эту катастрофу, чтобы завладеть ресурсами, то военный лагерь, несомненно, стал целью номер один.
Именно там, как и сказал Чонхёк, больше всего припасов и продовольствия.
«Но… попробовать и правда стоит. Если мы сможем вытащить хотя бы одну машину — у нас будет шанс выбраться».
К счастью, зомби в этом районе двигались довольно медленно.
Скорее всего, из-за того, что среди них много сильно разложившихся особей. Если грамотно использовать укрытия и рельеф, можно проскочить без потерь.
— Вы же понимаете, что придётся рискнуть жизнью, хён?
Он поднял глаза на Чонхёка. Всегда острые и бесстрашные зрачки сейчас слабо дрогнули.
— Если не хочешь — можешь остаться здесь. Если я не вернусь через два часа…
— Да блин, вы что, фильмов не смотрели? Не говорите так! Мы здесь не умрём. Так что идём вместе.
Хан Чону крепко сжал кулаки. Умереть — так вместе, выжить — так вместе. По крайней мере, он не собирался становиться человеком, который бросит партнёра в смертельной ловушке и сделает вид, что так и надо.
Выражение лица Чонхёка было сложным, но в то же время в нём мелькнула тихая улыбка, словно такой ответ Хан Чону был ему отнюдь не в тягость.