Сладкий игрок в зомби-апокалипсисе 7 глава
Наш тгк: https://t.me/the_cosmos_of_love
"— Чонхёк, тебе что, меня одного недостаточно? Я для тебя игрушка? Только такое значение и имею?"
"— Прости, но разве ты сам себя не находишь жалким? Мы просто секс-партнёры. Не цепляйся так. Это отталкивает."
Чонхёк вдруг вспомнил разговор с одним бывшим партнёром, промелькнувший когда-то мимо.
Он в ошеломлении крепко зажмурился.
Теперь он, кажется, мог в полной мере понять чувства того человека, которые не понимал тогда.
Мало того что этот пушистый щенок начал казаться ему довольно милым, так ещё и начал казаться надёжным — видимо, он конкретно попал. Хотел, как обычно, поддеть и проверить его истинные чувства, а в итоге сам получил удар в спину.
Супер-новичок, добившийся успеха в начале двадцатых годов. Внешность и характеристики никогда и нигде не подводили. Если говорить о характере, то тут нечего сказать, но, по крайней мере, Чонхёк впервые слышал от кого-то такой явный отказ.
И от кого? От парня на десять лет моложе!
«Зря я начал с секс-партнёра. Лучше бы начал с обычного партнёра по выживанию и потихоньку добивался его».
Он лежал, подперев подбородок, на старом автомобильном сиденье и покусывал губы.
Если бы можно было вернуться на три недели назад, он бы надел личину приличия, собрав всё своё достоинство.
А потом, сделав вид, что не устоял, раз-другой провёл бы с ним время, был бы ласковым и потихоньку бы его соблазнил.
«…Ну вот. Что толку от фантазий? Что пролито — того не вернёшь».
Он равнодушно выжал влажную верхнюю одежду, и с журчанием потекла непросохшая дождевая вода.
Незадолго до этого Хан Чону, не в силах выносить неловкую атмосферу, резко встал и вышел из машины. Без зонта, просто потопал, куда глаза глядят.
Хёк хотел его остановить, но решил оставить — казалось, что если удержать его сейчас, то покрасневшее, как помидор, лицо уже не придёт в порядок.
Да и сам он, честно говоря, не был уверен, что сможет уладить эту атмосферу.
Он встряхнул измятую от выжимания влаги верхнюю одежду, выжал воду из подола штанов и глубоко задумался.
Давай для начала честно признаем. Что бы ни послужило причиной, он действительно привязался и отдал сердце этому пушку по имени Хан Чону.
Однако не похоже, чтобы собеседник это заметил. Наоборот, он не только не заметил, а сам же первым решительно поставил точку.
Толстый деним, насквозь пропитанный водой, никак не хотели отдавать влагу, сколько бы он его ни выжимал.
Чонхёк бросил попытки выжать воду и раздражённо снова растянулся на сиденье.
Что собой представляет Хан Чону? Если всерьёз его соблазнять, он из тех, кто поддастся, даже зная о чёрных замыслах собеседника. Стоит только чуть поманить хвостом — он точно прильнёт, хоть и будет знать, что это уловка.
Проблема была в том, что причина этого была исключительно в неудовлетворённом желании.
И не похоже, чтобы что-то изменилось только от того, что это Чонхёк.
Хёк ни с того ни с сего ударил по спинке переднего сиденья.
— Уму непостижимо. Я и старше, и не идеальный тип? Ха. А когда-то ты набрасывался, говоря, что моя мордашка тебе нравится. Правда смешно.
Казалось, в будущем он будет все чаще разговаривать сам с собой. Равнодушное лицо Чонхёка постепенно окрашивалось упрямством и жаждой победы.
До сих пор Чонхёк всегда был в позиции того, кто отталкивает партнёров, имеющих к нему чувства, и никогда не испытывал такой давящей неловкости.
Его беспорядочная и горячая личная жизнь была скорее о сексе, чем о любви, скорее об эросе, чем о платонике, так что и причин для таких переживаний просто не было.
В этот момент мысль внезапно остановилась, как заглохший двигатель.
«Подожди. Тогда… а чего я вообще хочу с Хан Чону? Если не эрос, то что — в любовные игры, что ли, играть хочу?»
Выражение лица Чонхёка, покрытое раздражением, сменилось потрясением и растерянностью.
В голове мгновенно пронеслось бесчисленные воображаемые сцены, предполагающие романтические чувства.
Чонхёк пробормотал про себя и хлопнул себя по щеке.
Эрос он мог признать. Хочешь не хочешь, а сексуальная совместимость у них и правда была отменной — это факт.
Но, представив, как он с этим пушком только мило воркует до мурашек, — это тоже не казалось ему отвратительным.
Похоже, он мог вынести и нечто иное, кроме эроса.
«Когда я стал таким подонком? Всего несколько недель потрахались — и я уже готов целиком проглотить ничего не знающего сопляка».
Ещё недавно Чонхёк был человеком, который бросался в огонь, думая: «Всё равно умру, так хоть поживу с острыми ощущениями». Ему самому не верилось, что он воображает будущее, шансы на которое были ничтожны.
Он несколько раз провёл ладонями по сухому лицу, чтобы успокоить бурлящие внутри чувства.
Он жил как «шлюха, соблюдающая правила приличия», а теперь, похоже, станет просто низкопробным мусором — без этики, без манер и без совести.
Впрочем, кажется, уже стал. Как раз за окном машины показалась мусорная площадка для раздельного сбора отходов возле заброшенного жилого комплекса.
— Блядь. Пойду-ка я туда и посплю.
Даже в процессе самоуничижения мысль о том, чтобы во что бы то ни стало заставить этого дерзкого пушка взять свои слова обратно, ни на секунду не покидала его голову.
Он и понятия не имел, что его партнер переживает бурю эмоций, но сам он, подобно Колумбу, открывшему новый материк, издавал радостные крики.
Так уж вышло, что он нашёл новый базовый лагерь.
Он смотрел на рукописные плакаты на двери здания и постоянно удовлетворённо кивал.
[Аренда торгового помещения, справки по телефону 010-1234-****…]
[Сообщаем даты проведения клинических испытаний вакцины…]
[Бесконечное пополнение свежей курицы! В честь открытия…]
Среди налепленных друг на друга плакатов в глаза особенно бросался…
— Ну конечно, очаровательный, — пробормотал Чону, быстро кивая.
«Видимо, умирать мне ещё рано». Он, хоть и прихрамывая, но быстрыми шагами в один приём поднялся по лестнице на третий этаж.
Перед прилавком магазина стояли: одна маленькая софа-кровать, обогреватель, сломанный десктоп, батарейки и… презервативы.
Да. Это место, где повсюду тебя приветствуют разнообразные взрослые игрушки, коробки с презервативами и непристойные постеры, — Пинк Вэлли… было не чем иным, как секс-шопом.
Чону завопил, вспоминая события нескольких часов назад.
Он тогда сбежал из машины, не в силах вынести странную атмосферу, созданную бредом, который нёс Чонхёк.
Вопрос о том, есть ли у него чувства, и без того был странным, но то, что даже после того, как он дал желаемый ответ, Хёк не выглядел особенно довольным, постоянно не давало ему покоя.
К тому же его лицо, насквозь промокшее и излучавшее непривычную трогательную красоту, было довольно… возбуждающим.
Вот так он бесцельно бродил по городу, пытаясь успокоить смятённое сердце, как вдруг опомнился.
«Ха-а… Возьми себя в руки, Хан Чону. Тратить время из-за того, что ты сам не свой, — это пустая трата. Твой партнёр, похожий на огненную лису, промок и поникший ждёт тебя. Надо хоть что-то разведать и вернуться».
Да. Волноваться – это одно, а выживание – другое.
Тот факт, что высокий красавец промок под дождём и ждёт его, — тоже довольно важный вопрос, но гораздо большей проблемой было то, что прямо сейчас у них не было ни еды, ни ночлега.
Если оставить Хёка в таком состоянии, он точно сляжет с простудой. Как и сам Чону.
Поскольку добыть еду казалось делом далёким, он решил, что сначала нужно найти место поудобнее этой заплесневелой машины.
Как раз в этот момент он чихнул — «Апчхи!» — и, ещё раз осознав серьёзность ситуации, с ещё более мрачной решимостью, чем раньше, принялся бродить по городу.
Рестораны с большим количеством вредителей и плохой санитарией не подходят в качестве базы.
Лучше всего — маленькие маркеты, супермаркеты, круглосуточные магазины.
Следом — обычные дома или многофункциональные здания не выше пяти этажей. Потому что зомби туда трудно проникнуть, и в то же время нет риска оказаться заблокированным на высоком этаже.
Как ни странно, больших мест вроде школ или многопрофильных больниц следовало избегать. Внутри часто находились зомби, и, если не повезёт, можно было самому оказаться запертым в здании вместе с ними.
Хотя ему и удалось найти несколько маленьких маркетов, повсюду были явные следы нападений. Это означало высокую вероятность того, что внутри были зомби или бандиты.
Это был момент, когда он отчётливо ощутил, что окружающая среда становится всё суровее.
Ещё несколько месяцев назад найти базовый лагерь не было такой уж сложной задачей. Похоже, в будущем выживать с таким же комфортом, как раньше, станет гораздо труднее.
Настоящий апокалипсис из фильмов — где едят брошенную человеческую плоть и плетут оружие из веток и травы — неумолимо приближался.
— Похоже, все продуктовые места уже безнадёжны. Куда бы податься?
Аптеки давно опустели и превратились в подобие складов. Обычные магазинчики с низкими этажами — та же история.
Он даже нашёл один приличный жилой комплекс смешанного типа, но там уже были хозяева.
Так, пробродив довольно долго, он и не заметил, как пролетело время. Солнце уже начало клониться за горизонт.
Но именно в этот момент в поле зрения Чону попала вывеска одного торгового здания.
Опыт раннего знакомства со взрослыми игрушками — в общей сложности около полутора лет.
Интуиция Хан Чону, который когда-то коллекционировал презервативы, грабя исключительно секс-шопы, закричала:
«Там сто процентов что-то есть!»
И предчувствие Хан Чону оправдалось.
Диван-кровать, обогреватель, куча батареек, несколько костюмов — слегка пошловатых, но носимых, — униформа для персонала. И презервативы.
Он, восклицая «У-ха-ха!», растянул уголки губ в улыбке.
В глубине души он как раз начал жалеть о выброшенных в фургоне игрушках и презервативах — момент был самый подходящий.
Лёгкой походкой он взял с магазинной полки дешёвый кошачий ободок и надел на голову. Сбоку, под мышкой, он аккуратно зажал кроличий ободок для партнёра.
О том, что он не вынес неловкости и пулей вылетел из объятий Чонхёка, он уже давно забыл.
— Вау, я первый раз надеваю ободок. Реакция хёна будет очень смешной.
И вот, вернувшись к заплесневелой машине, где лежал его партнёр, он, словно герой, прославивший родину, гордо расправив плечи, разбудил задремавшего Чонхёка.
Хёк, на лбу которого проступал жар, сонно заморгал.
— …Что это у тебя на голове? Я что, сплю?
Как и ожидал Чону, реакция была необычной.
— Отныне прошу называть меня Кот-мэн. Моя специальность — находить базовые лагеря.
Взгляд Чонхёка забегал между кошачьим ободком и кроличьим, зажатым под мышкой у Чону.
— Это? Это для вас, хён. Давайте развеемся. Надеть на вас?
Ещё несколько часов назад он сбежал, красный как помидор, а теперь бесстыдно предлагает такое «для разнообразия»? И откуда он это вообще взял?
Чонхёк внутренне снова изумился.
— И где же твой базовый лагерь?
— Я провожу. Следуйте за мной.
Чону низко поклонился на девяносто градусов, словно дворецкий, приглашающий госпожу.
Лицо Хёка исказилось от потрясения, и Чону, глядя на это, расхохотался в голос: «Ва-ха-ха!»
Этот магазин, оформленный в гавайской концепции, был украшен искусственными пальмами и маленькой диван-кроватью как фотозоной — словом, идеальное место для сна и отдыха.
Как только Чонхёк вошёл, он схватил с полки наручники для SM-игр и повесил их на дверную ручку вместо замка.
К счастью, батареек, собранных из всех этих пошловатых взрослых игрушек, оказалось довольно много, так что о свете можно было не беспокоиться.
К тому же коробок с презервативами было столько, что и за всю жизнь не потратить, а ещё оставалась примерно коробка верёвок и свечей, которые могли пригодиться как инструменты для выживания.
Униформа для персонала, лежавшая в шкафчике, едва-едва подошла Чонхёку по размеру.
Чону вместо облегающей униформы протянул ему просторный сетчатый костюм, но Хёк протестовал, говоря, что лучше умрёт, чем выйдет в таком на улицу.
Чонхёк, сидящий на диван-кровати в одних чёрных тренировочных штанах со склада магазина, и Хан Чону, на котором была надета сетчатая футболка, настолько дырявая, что на это было трудно смотреть с открытыми глазами, стояли друг напротив друга.
Между ними, вместе с саквояжем, лежали верёвки и свечи, наручники и тканевый галстук, которые они должны были взять как инструменты для выживания, — но картина получалась довольно странная.
На полках магазина, где были развешаны всевозможные пикантные приспособления, как бельё сушилась их одежда, в которой они пришли.
Чонхёк смотрел на Хан Чону, который, сидя перед ним, отковыривал заусеницу на пальце, и наконец открыл рот:
— Ради бога, Хан Чону. Обязательно ходить в этой одежде? Может, лучше снять ее?
— Лучше носить что-то некрасивое, чем простудиться, сняв одежду. Если подумать, хён, вы привередливы в самых неожиданных местах.
Кто это только что всё твердил про человеческую печку, потому что ему холодно? Чону, тихо ворча, поджал колени под подол дырявой верхней одежды.
— Хватит об одежде, давайте лучше подумаем, что нам теперь делать. Всё наше состояние — две банки ветчины и две бутылки воды.
Хёк долго смотрел на Хан Чону с очень усталым видом, а потом сдался и вздохнул:
— Чем больше думаю, тем нелепее. Как я мог попасться на такого…
Он провёл рукой по лицу и тихонько протёр влажное тело униформой для персонала.
Взгляд Чону проследил за рукой Хёка, вздрогнул и опустился к полу.
— Что будем делать дальше? Когда совсем ничего нет — надо действовать классически.
Заметив, что взгляд собеседника то и дело скользит по его животу, Чонхёк нарочно, будто напоказ, медленно обтёр тело.
Кожа, хранившая тонкую влагу, блестела в тусклом оранжевом свете, работавшем от батареек.
— Чону-я. Ты мне живот проткнёшь взглядом.
— Кхм. Н-не понимаю, о чём вы. Лучше скажите, что за классический метод.
Чонхёк тихо засмеялся и выставил указательный и средний пальцы.
— Первое. Починить машину в этом городе и продать её выжившим за еду. Все, кого мы недавно встречали, интересуются поездкой в Канвондо. Думаю, и тут не особо по-другому. Другими словами, всем отчаянно нужен транспорт.
Затем он загнул указательный палец. Прямо торчащий средний палец выглядел угрожающе.
— Второе. Самый классический способ. Украсть.
Это он предлагает как вариант выбора? Чону сильно нахмурился и аккуратно прижал торчащий средний палец Хёка.
— У нас только один вариант, хён.
— Что поделать. Говорят, классика вечна. Я рекомендую второй.
— Я категорически за первый. Красть — слишком большой риск. Я искренне не хочу больше связываться с другими выжившими. Лучше уж с зомби вальс станцевать.
Это были не пустые слова, он действительно так думал. Если взглянуть на события, угрожавшие жизни Хан Чону до сих пор, то люди были большей проблемой, чем зомби.
Что страшнее бедствия — так это люди, которые не скрывают свою подлость, пользуясь бедствием. Теперь Хан Чону это хорошо усвоил.
Он решительно замотал головой, выражая протест, и Хёк, будто ожидая такой реакции, прищурился и улыбнулся.
— Я так и знал. Ты… такой постоянный. Ну, это твоё постоянство мне как раз и нравится.
— Я постоянный? Да вроде нет. Я полностью изменился.
— Изменился? Ты? — он усмехнулся в ответ.
С другой стороны, Чону с серьёзным лицом, без тени улыбки, закивал:
— С вами же изменился. И подозрений стало больше, и играть я стал — ну, самую капельку, но лучше. Как бы сказать… то, что раньше не было страшным, начало пугать.
Он точно понял, что в мире есть не только добро. И что там, где есть добро, всегда есть и зло.
— Это потому, что я учил тебя только плохому? Тебе не нравится, что ты так изменился?
— …Мне нравится, что я изменился. Теперь я чувствую, что вижу всё как следует.
Чону на мгновение замолчал, а затем пробормотал:
— Жил себе в цветнике, а когда вышел наружу, моя спина не знала покоя. И всё же, кажется, я выжил благодаря вам, хён. В общем, красть — отклоняется. Давайте завтра, как рассветёт, выйдем и подумаем. И надо будет определить следующую цель.
Чонхёк медленно подпёр подбородок о подлокотник диван-кровати.
— Ладно. Если не хочешь получать по нож в спину — сиди тихо рядом со мной.
— Да-да. Ещё недавно я думал, что мошенник в моей жизни — это вы один, но чем дальше, тем хуже.
— Все равно не будь таким пессимистичным. Ты же хотел жить по-человечески? Так и продолжай жить. Мне нравится смотреть на это. Мир всё равно рухнул, но хотя бы один такой человек, как ты, должен быть.
По крайней мере, последние слова были искренней правдой Чонхёка, без капли лжи.
Потому что теперь он знал, что его простота и прямота, которые раньше казались ему лишь жалкими, для кого-то становятся роскошным доверием и спасательным кругом.
Чону слегка удивлённо приоткрыл рот, а затем, будто ему стало щекотно, потёр обе руки.
— Вы же не можете говорить мне добрые пожелания. Вам ведь нравится смотреть, как я бегаю, получаю удар в спину и плачу? Я же ваша игрушка.
Игрушка? Если разобраться, это правда. Ведь изначально Чонхёк взял Хан Чону в партнёры по выживанию, в том числе и потому, что на него было забавно смотреть, не говоря уже о его умелых руках. Да он и сам внутренне относился к нему как к игрушке. С точки зрения Хан Чону — это стопроцентная правда.
Но сегодня слова, которые обычно он пропустил бы с самодовольной улыбкой: «Да, моя милая игрушка», — почему-то резали слух.
Похоже, в этом вопросе нужно было чётко расставить точки. Чонхёк сурово нахмурился.
— Да, было время, когда мне было смешно смотреть, как ты ревёшь.
— Но разве я когда-нибудь сам говорил, что ты моя игрушка?
Чону слегка сморщился, будто пытаясь что-то вспомнить.
Если подумать, максимум, что говорил Лим Чунхён, — это намёки, что сейчас Чонхёк тебя использует. Сам Чонхёк ни разу не сказал: «Я тебя использую».
«Но разве это не видно по его отношению?»
Он то и дело говорит: «Ты забавный», «Смешной», — словно смотрит на детскую игрушку. Когда ему надо — он незаметно приближается и пытается соблазнить грязными делишками.
«Как можно не понять, что он относится ко мне как к игрушке, как к простому ребенку!»
…Эти слова уже подступили к горлу, но Чону с усилием закрыл рот.
Отфильтровав слова, словно чайные листья через ситечко, он спокойно открыл рот:
— По ощущениям. Мне так казалось. А разве нет? Теперь вы будете относиться ко мне как к человеку?
Хёк на мгновение сделал сложное, трудночитаемое выражение лица, а затем криво поднял один уголок губ.
— Моё отношение всё это время было настолько плохим?
— Вы не были особенно искренни.
Да что там искренность — его манера речи откровенно показывала, что он просто играет людьми.
Чону внутренне отчитал его и, усевшись перед диван-кроватью, где сидел Хёк, уставился на него исподлобья.
Неужели небезызвестный Чонхёк не знал, как выглядит его поведение до сих пор? Вопросы, которые он задавал сегодня, все были какими-то странными.
Сравнение, конечно, так себе, но он будто кошка с мерзким характером, которая устроила крупную шалость и теперь неловко трётся головой, пытаясь замять ситуацию.
«Почему он вдруг спрашивает об этом сейчас?»
Может, он что-то натворил, пока его не было? Человека ведь не убил? Даже он не мог до такого дойти.
Зная, что Чонхёк, несмотря на нормальный вид, на самом деле вывернут на 359 градусов — конченый псих, — Хан Чону сжимал кулаки до пота.
— Хён, вы ведь ничего не натворили?
— …Ладно, проехали. Я… знаю, что вы таскаете меня с собой, чтобы использовать. И примерно понимаю, что вы держите меня рядом, потому что мои выходки кажутся вам жалкими и смешными.
— И что вы не хотели секса с девственником, но желание накапливалось, и вам нужно было меня задобрить, поэтому вы мне подыгрывали — это я тоже смутно понимаю.
Между ними пронёсся неловкий ветерок.
— Как я вчера сказал, я действительно… привязался к вам, хён. «Ты — это ты, я — это я». Я хотел жить с таким вот холодком, но мы жили бок о бок, ссорились и мирились, и я не мог не привязаться.
— Я знаю, что вы не любите, когда к вам липнут, но перестаньте всё время прощупывать мои чувства вот так. Я же сказал, у меня нет к вам чувств!
Голос Чону эхом разнёсся в пространстве.
Поняв, что он слишком громко крикнул, он быстро зажал себе рот и стал потихоньку поглядывать на Чонхёка.
«Может, я сейчас слишком переборщил?»
Его настроение было плохим, и он вел себя как воздушный шарик, который лопается от малейшего прикосновения. Он сглотнул сухую слюну.
Однако глаза Чонхёка, с которыми он встретился, были, как всегда, спокойны и невозмутимы.
«А, кажется, он не разозлился».
Он незаметно опустил руку, которой зажимал рот.
— У меня нет к вам чувств, хён. Я же сказал, что не буду напрягать. …Вы ведь не скажете, чтобы я и привязываться перестал?
Голос его стал несколько мягче, чем раньше.
Чонхёк горящим взглядом посмотрел сверху вниз на маленькое тело, скорчившееся перед ним.
Маленькое тело в нелепой сетчатой одежде пыхтело в одиночестве, а затем сразу съёжилось, оглядываясь на него.
Долгую тишину нарушил Хан Чону:
— Я не люблю вас, хён. И в будущем не полюблю. Не волнуйтесь. Даже если у меня появятся чувства, чего вам стоит просто не принимать их? Перестаньте всё время меня прощупывать. Я простой и не люблю такие перетягивания каната.
Только теперь губы Чонхёка, которые были сжаты, медленно раскрылись.
Смысл последующих слов уже не доходил до его ушей. «И в будущем не полюблю». Эта одна фраза, словно шило, вонзилась в барабанные перепонки.
Его разум и инстинкты начали ожесточённую борьбу за лидерство.
Одно «я», состоящее исключительно из гордости, твердящей: «Зачем мне вешаться на того, кто меня не хочет?» — и другое «я», ещё более хрупкое и тревожное из-за перевёрнутых и без того сложных внутренностей, начали отстаивать свои позиции.
Он отвёл взгляд, пытаясь успокоить смятённое сердце. Взгляд упал как раз на большое зеркало в полный рост.
Интересно, знает ли Хан Чону, что за этим, как всегда, спокойным и невозмутимым выражением лица бушует буря?
Спустя мгновение голос, вырвавшийся из уст Чонхёка, стал ниже и глубже:
— Я тоже знаю, что у тебя нет ко мне чувств.
Упрямство и жажда победы — желание заставить собеседника взять свои слова обратно. А теперь начало ворочаться что-то, уже выходящее за пределы этого.
— Человеческое сердце нельзя предсказать.
Вот именно. Хёк и сам недавно это понял.
На этот раз Чону ошеломлённо открыл рот.
— Сам подумай. Среди того, что я пережил за последнее время, есть хоть что-то, чего ты не видел своими глазами?
— Я сейчас немного не понимаю…
Чонхёк сознательно мягко улыбнулся.
Не один, а целых два раза. И оба — прямой ответ в лицо, что чувств нет. От этого внутри всё по-настоящему перевернулось. Ещё до признания его уже дважды отвергли.
Теперь уже непонятно — из-за гордости или чего-то ещё. Ему во что бы то ни стало захотелось перевернуть это выражение лица.
«Я обязательно заставлю тебя взять эти слова обратно».
Однако он не хотел показывать свои истинные чувства напрямую. У него была хотя бы такая гордость.
Вместо этого он, как человек, искусный и в отношениях, и в сексе, выбрал бросить собеседнику щепотку возможности.
Маленькая возможность, говорящая: «Я тоже пережил перемену в сердце, так что и ты хоть раз задумайся».
Ведь человеческое сердце колеблется не под напором искренности, тяжёлой, словно яростная буря, а от одной тонкой занозы, засевшей под кожу.
Чону долго хлопал ртом, а затем, чтобы скрыть покрасневшее лицо, натянул на себя одежду. Но поскольку это была сетчатая одежда, она нисколько не помогала скрыть лицо.
— Хён, хён… почему вы говорите то, чего никогда не говорили? Я же правда не так всё понимаю!
— Я тоже человек, Чону-я. Как ты и сказал — мы прикасаемся друг к другу, спим, выживаем, вот и привязываюсь. Что поделать? Если честно, я правда относился к тебе как к игрушке. Но больше не собираюсь.
— Хён — профи в играх с людьми, правда… — Чону с укором вскинул глаза и уткнулся лицом в колени.
Тем временем Хёк опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне глаз с собеседником. Когда он, словно зверь, подполз на коленях, покрасневшее ухо заалело ещё ярче.
— Чону-я, хочешь? Не грубо, как обычно, а по-нормальному.
— Ах, когда ты краснеешь — это мило.
— Ах, ну хватит! Мы же просто партнёры! Мы же секс-партнёры! Почему ты так щекотно себя ведёшь?! А если я правда привяжусь не просто так, а по-другому — что тогда будешь делать?!
Даже тыльная сторона ладоней, которыми он закрывал лицо, покраснела.
Чонхёк с трудом подавил рвущийся смех и уселся между ног Чону.
— Ты же играешь со мной. Блядь, знал бы, что так будет, — ни за что бы не привязывался!
Пальцы Чонхёка скользнули по гладкой внутренней стороне бедра и опустились вниз. Но даже при этом кожа на внутренней стороне бедра дрогнула в смутном предвкушении.
— Каким бы я ни был сукиным сыном, я никого не принуждаю силой.
Сдерживая себя, он мягко коснулся губами тыльной стороны ладоней, закрывавших лицо Чону.
— Блядь! Потому что дохрена красивый человек постоянно шутит со мной и флиртует — вот почему!
Хёк, не слушая, перехватил обе руки Чону и прижал к полу над головой. Маленькое тело беспомощно перевернулось на спину.
В мгновение ока связанный по рукам Чону закрыл болтавший рот.
Мягкое тепло прошлось по траектории раны на лбу и оторвалось.
— Если устал, может, не будем сегодня?
Чонхёк прямо посмотрел в глаза Чону. На расстоянии в одну ладонь дыхание двух людей смешалось.
Незаметно отросшая чёлка Чонхёка щекотала лоб Чону.
Увидев, как круглые зрачки борются с собой, Хёк медленно накрыл его губы своими.
Это был поцелуй с тонким, но ясным умыслом. Таким, что даже нелепый Хан Чону мог понять с одного раза.
— Ч-Чонхёк. …Хён Чонхёк, — Хан Чону съёжившимся голосом назвал имя собеседника.
Хёк, улыбнувшись, словно лиса, так и накрыл его губы, будто проглатывая.
— Ха… Блядь. Чону-я. Ты слишком сильно сжимаешь. Всего два дня не было — и уже так?
«Он же говорил — по-нормальному. По-нормальному же!»
Если это нормальный секс, то все сексоголики в мире уже вымерли бы.
Чону, чувствуя слабость, с трудом открывал глаза и смотрел на свой живот. По животу, чуть выше пупка, медленно стекала жидкая сперма, следуя за дрожащим телом.
«Блядь, Чонхёк, псих чёртов. Взрослый же человек — и откуда столько сил и бешеной энергии?! Это точно тот, кто пару часов назад умирал от холода?»
— Чону-я. Чего ты так злобно щуришься?
— Ык, х-хы, ты же сказал — только один раз. Это разве один?
— Один. Потому что я ещё не кончил.
— Хён, у вас что, задержка эякуляции?! Ха-ы-ы!
«Он уже просто непозволительно разговорился».
Чонхёк усмехнулся, быстро поднял его ноги и стал слегка покусывать внутреннюю сторону голени. Когда он делал укусы, растянутая до предела дырочка плотно обхватывала его.
— Почему? Фу-х. Чувствуешь, когда кусаю?
«Ах, больно нельзя. Сегодня же без боли», — притворно вздохнул Хёк, прекратил кусаться и принялся мягко, круговыми движениями тереться внутри.
В такт движению поясница Чону дёрнулась, он судорожно втянул воздух и задрожал всем телом.
— Ха-ык, ах, слишком глубоко…!
— Тебе нравится, даже когда я просто трусь. Чону-я, почему ты такой озабоченный? А? Не знаю насчёт остального, но плотскую привязанность мы точно заработаем.
От этих слов Чонхёк сразу же замер.
Собеседник, ошеломлённый внезапной остановкой, задыхаясь, заморгал.
— Ты же сказал — больно. Вот и остановился.
— Нет? Тебе хорошо, а говоришь, что больно?
Хёк усмехнулся. Чону, у которого не осталось сил даже спорить, вздохнул и стал тереть глаза предплечьем.
— Я правда устал. Лучше дай мне быстро кончить… Я так умру от истощения.
— Ха, серьёзно. Просто… потрись и кончи. Можно же потереться обо что угодно… Давай рукой?
Толстый член, извиваясь, выскользнул наружу, натирая внутренние стенки.
Чону непроизвольно издал стонущий звук «ы-ы-ы» и, почувствовав, будто что-то вытекает из дырочки, кончиками пальцев потрогал края ложбинки между ягодицами.
— Хё, хён. Подожди. Ты надел презерватив?
— Надел. Это не я кончил, а из тебя просто течёт. Показать? Как раз и зеркало есть.
Дырочка, из которой вышел член, как только исчезло то, что заполняло её изнутри, тоскливо задёргалась.
«Так, чего доброго, дырочка не закроется. Псих, сколько раз можно вбивать? Хён точно с задержкой эякуляции».
Казалось, если сейчас засунуть туда пальцы, два войдут легко.
Чону, сам того не замечая, втолкнул пальцы, которыми трогал края дырочки, внутрь.
Когда он, извиваясь, насадился на два пальца, словно их засосало внутрь, Хёк с застывшим лицом уставился на него сверху вниз.
— Только вытащил член, а ты уже пальцы засовываешь.
— Ык, это… не то, я сам не знаю как.
— Зря я тебя пожалел. — Свирепо усмехнувшись, он схватил правую руку Чону, засунутую в дырочку.
И сразу же головка члена, похожая на оружие, грубо ворвалась, раздвигая размякшую нежную плоть. Поясница, вбившая член до корня одним махом, мелко задрожала от удовольствия.
По подбородку потекла слюна, которую он не успел проглотить. Чону, вскинув поясницу и напрягшись, без остановки издавал стонал.
— Кончил, Чону-я? Когда одним махом вбил — блядь, тебе понравилось? Ха-а…
Хан Чону, всё ещё удерживаемый Хёком за одну руку, мелко дрожал. От подступающего оргазма член дёргался, но, в отличие от прежнего, сперма не вытекала.
То ли кончил, то ли нет. Пока он в странных ощущениях извивался на дешёвом сиденье, Чонхёк, зачесав чёлку назад, горько усмехнулся.
— Сухой оргазм? Расслабься немного. А то ты мне член откусишь. А?
— Сухой? Что это? Я не знаю, что это, но знаю, что у меня сейчас поясница развалится. Хё, хё-он! Ах! Я, я правда не могу. Больше не могу. Прошу. Поясница болит!
— Ты же только что говорил то же самое. Кто это просил дать отдохнуть — а потом сразу дырочку ковырял? Если бы на моём месте был ты — ты бы поверил?
Хёк сразу же безжалостно вбил поясницу вверх.
При каждом движении его поясницы прилипал хлюпающий мерзкий звук. Одновременно с этим стоны с носовым оттенком «а-ы-ы-ы, ы-ы-ы» липко опутывали Чонхёка. Две ноги, обвившие его талию, будто инстинктивно, цеплялись, не отпуская.
— Вот как тебе нравится член и ты липнешь. Было бы странно, если бы привязанность (сексуальная) не возникла.
— С ума сойти. Открой рот, быстрее.
Когда он, словно упрашивая, разомкнул губы, Чонхёк тут же проглотил его дыхание. Тягучая слюна окрасила губы друг друга.
— Ах, хы-ык! Живот, кажется, лопнет. Ы-ы-ы.
— Скажи ещё что-нибудь, Чону-я. Возбуждает.
— А, а! Я, кажется, сейчас опять кончу… а-а!
На этот раз и сам Чонхёк, прикусив губу, грубо толкнуться бёдрами вперед.
Партнер, чья нижняя половина тела была полностью раздавлена, наполовину закатил глаза и задрожал. Правая рука, которую всё ещё держал Хёк, была до жалости напряжена.
От горячего ощущения, заполняющего живот, он рефлекторно задергался.
Когда он отодвинул бедра, из незакрывшейся дырочки струйкой потекла беловатая сперма. Лицо Хёка окрасилось растерянностью.
— Блядь. Презерватив порвался.
— Наверное, потому что дешёвый презерватив. — Он раздражённо пробормотал про себя и взъерошил волосы.
Это хлопотно, но он собирался руками выскрести сперму. Однако наполовину потерявший связь с реальностью Хан Чону засунул в дырочку свои пальцы и начал там копаться.
— Ха… Теперь ты уже откровенно копаешься сзади. И в этот раз тоже «само так получилось»?
— Ах. Н-нет, презерватив же порвался внутри? Вот и надо вытащить. Ы-ы-ы.
Покрасневшие глаза неловко заморгали. Долго ковырявшийся сзади Хан Чону с болезненным стоном «ы-ы-ы» выскреб сперму, которая текла из дырочки.
— Н-надеюсь, внутри не осталось кусочков презерватива?
— Как презерватив, который не бумага, может оставить внутри кусочки?
Хёк с недоверием усмехнулся и, сняв презерватив со своего члена, показал. Тонкий презерватив с дырочкой на конце, промокший от спермы, размяк.
— Сразу видно, что раньше у тебя такого не было, Чону-я. Никаких кусочков нет. Если уж так переживаешь — хочешь, я выскребу то, что внутри?
— Ничего. В будущем я тебя научу.
Чонхёк подобрал один из новых презервативов, рассыпанных под диван-кроватью. Он был странного розового цвета, а на упаковке был нарисован какой-то клубничный рисунок.
— Ах, смотри. Клубничный презерватив. Чего только не придумают.
— …Правда, странный. Но, ы-ы-ы, зачем ты его открываешь? Ты же не собираешься ещё раз? Нет ведь?
— А зачем бы я его открывал, если бы не собирался использовать? Открыл, чтобы использовать.
Чонхёк, держа в зубах полуоткрытую упаковку, обворожительно улыбнулся. Хан Чону, с мутными, расслабленными глазами, словно заворожённый, оглядел эту картину.
— Как тебе мой член? Нравится? По душе?
Чону перестал тяжело дышать и закашлялся, будто поперхнувшись.
«Хён опять начинает нести какую-то странную чушь». Думая так, он тем не менее исправно устремил взгляд на нижнюю часть тела Чонхёка.
Член с выступающими бугристыми венами до отвращения угрожающе торчал вверх.
«Ого, и вот это до сих пор было внутри моего живота… Он вообще человек? Аж мурашки по коже».
Ответа не последовало, и Чонхёк поторопил:
— Нравится тебе мой член или нет?
— Е-если бы не нравился… стал бы я этим заниматься?
Ну да. Если бы не нравился — не стал бы.
Он, вяло вздохнув, разорвал клубничный презерватив и надел его на член.
…Бесило то, что презерватив был нежно-светло-розового цвета. Да ещё и, кажется, светящийся в темноте.
Чёртово человечество. Кто вообще такое придумал? Вместо того чтобы делать клубничные светящиеся презервативы, лучше бы готовились к катастрофе, которая уничтожила половину человечества.
На оружие был надет милый клубничный светящийся презерватив — это была комедия. Чону в отчаянии «хы-хы» рассмеялся без сил и задёргался.
— Зачем спрашивать, нравится ли мне член? Знаете, последние несколько дней вы, хён, правда странный. Прямо как кошка, которая натворила дел и следит за реакцией.
— Хорошо подметил. …Ха, Чону-я. Повернись спиной и немного подними зад. Я сделаю так, чтобы поясница не болела.
Когда он повернулся и слегка поднял поясницу, Чонхёк, выдохнув, медленно вошёл снизу.
Когда он входил, лёжа сзади, давления действительно было меньше. Чону, довольный ощущением наполненности, издал приглушенный стон.
В первый раз думал, что живот разорвётся, а теперь, после нескольких раз, тело, кажется, привыкло.
«Кстати, что он имел в виду под "хорошо подметил"?»
Чону, тяжело дыша, опустил глаза и сквозь расставленные ноги уставился на перевёрнутого партнера.
— Что, Чону-я? Хочешь что-то сказать?
— Что значит «хорошо подметил», ы-ы-ы. Интересно, что это значит.
— Ничего особенного. Не «кошка, которая натворила дел», а «шлюхин сын, который натворил дел, и теперь дохрена жалеет».
…Разве это «ничего особенного»?
В следующий момент Чону широко распахнул глаза.
Чонхёк — и жалеет? И тем более — «натворил дел»?
Видимо, предчувствие его не обмануло. Наверное, он кого-то закопал.
— Хё, хён. Подождите минутку. Может, пока меня не было, вы человека… ык! Ха-ы-ы!
Чонхёк, который уже предчувствовал, что опять вылетит нелепая фраза, схватил его за ягодицы, раздвинул их и одним махом начал вводить и вытаскивать член.
Пока из уст Чону вырывались короткие стоны, снизу сперма, скопившаяся внутри, пенилась, как крем, и сочилась наружу.
— Снова, ха-а. Надо заткнуть тебе рот, пока ты опять не начал нести чушь. Никак иначе.
— Зачем я спрашиваю? Интересно? Мне показалось, что тебе вроде нравится мой член, вот и решил тебя соблазнить членом. Тебе же всегда нравится заниматься со мной сексом.
Чону, придавленный телом Хёка, жалобно стонал и трясся.
До него даже толком не доходило, что говорит Чонхёк. Скопившаяся в животе сперма действовала как смазка, помогая грубому проникновению Хёка.
В тот момент, когда так бесцеремонно вбитый член надавил, словно пронзая самую чувствительную точку, Чону, втянув пустой воздух, до предела напряг тело.
— А-хык, вот здесь хо! Хорошо! А!
Перевёрнутые зрачки, с влагой в уголках глаз, мигали, то вспыхивая, то погасая.
Вроде бы он говорил, что будет не больно, по-нормальному. Но, похоже, разница была только в том, что он не использовал игрушки и не разыгрывал сценки, а относился к нему почти как к инструменту для мастурбации.
Вроде бы в такой ситуации можно было бы и обидеться, но Хан Чону, наоборот, чувствуя, как от порочного удовольствия закипает в животе, дрожал.
Он, вцепившись в обивку диван-кровати, умолял. Когда член глубоко, до самого корня, вбивался и выходил, мышцы всего тела то жутко напрягались, то расслаблялись, повторяя этот цикл.
При виде того, как под тонкой кожей живота смутно двигается член, Чонхёк облизнул губы.
— Блядь, Чону-я. И даже так я тебе не нравлюсь?
— Нравитесь. Ы-ы-ы, очень нравитесь.
— Я не про член. А? Я тебе не нравлюсь, потому что я грязный шлюхин сын и сукин сын, который только сексом и занимается?
Кого именно ругал Чонхёк — себя или партнера — было неясно. Как и Чону, он был опьянён эйфорией.
— База, хаа, лагерь. Хороший выбор. Может, перепробуем всё, что здесь есть? Чтобы моя сперма текла у тебя в животе, и ты был сыт даже без еды.
Член, глубоко вошедший во внутренние стенки, излился спермой. То ли от того, что презерватив был тонким, чувство, как член внутри живота дёргается и изливает сперму, было отчётливым.
Незаметно и сиденье оказалось испачкано белой жидкостью.
Спустя мгновение Чону, захваченный ощущением оргазма, «ха-а» выдохнул. Нижняя половина тела всё ещё продолжала мелкие конвульсии в послевкусии экстаза.
Чонхёк, удовлетворённо изогнув уголки губ, низко засмеялся и втолкнул в дырочку указательный палец.
— Чего ни говори, а сексуальную совместимость нужно признать.
— Мне чертовски нравится с тобой трахаться.
— А, да-а. Мне тоже нравится, — пробормотал Чону обессиленным голосом. Длинный указательный палец медленно выскребал скопившуюся сперму.
Хёк перевернул его тело, уселся лицом к лицу, и два взгляда встретились. Чёрные зрачки, окрашенные липким жаром, сверкнули.
Чону с ошеломлённым лицом, будто только что проснулся, лишь хлопал глазами.
«Что хён говорил недавно? Я помню, что он спрашивал, нравится ли мне, но подробностей не помню. Кажется, он обзывал себя сукиным сыном».
А кто же ещё, как не сукин сын, мог так безжалостно загонять свой инструмент в чужой живот до такого состояния?
— Ты правда худший. Каким бы я ни был озабоченным, это уже слишком.
Он все еще чувствовал, как дергается его отверстие. Он действительно думал, что оно может не закрыться.
Если когда-нибудь в будущем разработают вакцину, восстановят инфраструктуру и вернутся к нормальной жизни, нужно будет первым делом идти к урологу и терапевту. Потому что если так продолжать, организм точно выйдет из строя.
— Ах… вот как? Ты без колебаний отвечаешь.
Хёк горько усмехнулся. Чону, будто это было само собой разумеющимся, без сил закивал. С таким оттенком, что это, мол, и так ясно.
Каждый из них понимал контекст ситуации по-разному.
Хан Чону просто высказывал впечатления от только что произошедшего секса, но вопрос, который задал Чонхёк, был о том, считает ли он его «грязным шлюхиным и сукиным сыном, который только сексом и занимается».
К счастью, проницательный Чонхёк понял, что собеседник не уловил сути его вопроса.
Он слегка прикусил нижнюю губу. Конечно, Хан Чону говорил это не со зла, но внутри всё кололо. Он гладил медленно вздымающийся живот партнера и говорил:
— Ладно. Ты хоть знаешь, почему я так себя веду?
— Веду себя до мурашек, щекотно, первый лезу заниматься сексом.
Чону, чьи зрачки слабо дрожали, смотрел на Хёка. Чонхёк усмехнулся, увидев выражение лица, которое говорило: «Если бы я это знал, я был бы гадалкой».
Спустя мгновение Чонхёк тихо вздохнул. Так он и знал.
Какая там «щепотка возможности». Хан Чону — такой человек, который не заметит, даже если ему не щепотку, а целый грузовик возможностей привезти.
Он решил сменить стратегию. Этому дураку нужны были не тонкие намёки, а прямой удар в лоб.
Вскоре тонкие глаза Чонхёка изогнулись дугой. Ровный ряд зубов обнажился в открытой улыбке.
— Я же тебя соблазняю, Чону-я.
Чону понимающе закивал. «А, он меня соблазняет». …А?
— Я же тебя соблазняю и проверяю, не сможем ли мы с тобой заниматься не только сексом, но и чем-то ещё, — сказал он этому простаку.
«Хён меня соблазняет? Почему? Нет, как так вышло? Для чего?»
Вместо удивления или смущения в голове сразу возникло сомнение.
Была ли ситуация, в которой он мог показаться ему привлекательным? Или ситуация, где Чону мог сексуально себя проявить? Или он был человеком, подходящим под идеальный тип Хёка?
Это же Чонхёк, который ещё недавно пренебрегал им, считая девственником и ребёнком.
Это же Чонхёк, который, увидев, как он мастурбирует, сказал: «В девственную дырочку не вставляю», — и сделал только фингеринг, а потом сбежал!
Сексуально проявить себя? Секс был, но Чону никогда себя не проявлял. Сколько ни думай, в памяти были только моменты, когда он бесил Чонхёка, постоянно неся чушь во время секса.
А про идеальный тип и говорить нечего. Да, у него есть мазохистские наклонности, но старшие — это точно не для Чону.
Чону с приоткрытым ртом и прищуренными глазами долго вглядывался в Чонхёка со странным выражением лица.
«Новый вид издевательства? хён настолько инфантилен?»
Теперь у него был сексуальный опыт, но всё ещё ноль опыта в любви — двадцатиоднолетний пушок Хан Чону.
Он не знал, что человеческая привязанность может быть то равнодушной, как гаснущий уголёк, то яростно вспыхивать, словно лесной пожар.
— Почему вы вдруг меня соблазняете?
Он не знал и того, что привязанность вчерашнего дня отличается от сегодняшней, а сегодняшняя — от завтрашней.
— Потому что ты мне нравишься, вот и соблазняю.
— Вам, хён, все подряд нравятся?
— Почему я вам нравлюсь? Я не понимаю.
Глаза Чону округлились от шока и недоумения.
«Почему он мне нравится?» Хёк видел людей, которые спрашивали это кокетливо, чтобы услышать о своих достоинствах, но такого, кто спрашивал бы с действительно чистым недоумением, встречал впервые.
Да уж. Хан Чону — это комплексная бомба. Без опыта, без понятливости, без эмоций. И как он умудрился обратить внимание на такую бомбу?
— Хан Чону, ты говорил, что в старшей школе тебя отвергли после признания.
— Ык. Почему вы об этом вспомнили?
— Ну… он был добрым, ласковым, хорошо учился. И лицо красивое, и рост высокий. Голос был мягкий и нежный — мне это очень нравилось. Он был прямо моим идеальным типом. И был спортсменом, что выглядело совершенно круто. Вот за это и нравился.
Причина тоже под стать ему самому. Разве обычно люди, когда влюбляются, думают так конкретно?
Чонхёк, вздохнув будто в отчаянии, медленно провёл рукой по лицу.
Похоже, ему предстояло читать лекцию по основам романтических отношений прямо посреди апокалиптической Кореи, где завтра можно было и не проснуться.
— Нет, ничего. Просто… давай помоемся и поспим. Завтра же надо выходить решать проблему с едой.
Он схватил валявшуюся на полу подушку в форме сердца с кружевами и швырнул Хан Чону в лицо.
Надоедливый сезон дождей продолжался уже шестой день. Чону обходил окрестные здания, собирая все листовки, связанные с «вакциной», и читал их.
Каков принцип действия вакцины?
Если прибегнуть к немного дешёвому сравнению, это сродни тому, чтобы дать клеткам организма шпаргалку с прошлогодними вопросами.
Ослабленный вирус вводят в организм, заставляя тело запомнить опыт борьбы с ним, чтобы при заражении иммунитет мог легче справиться.
Резюмируя в одну строку — это сделать иммунитет и вирус «знакомыми».
Чону с жалостью скользнул взглядом по листовке в руке.
Сравнение, конечно, корявое, но принцип работы вакцины очень научен и системен. Однако…
Набор добровольцев для клинических испытаний вакцины.
Группа крови O, отсутствие медицинской истории.
Ладно, историю болезней ещё можно понять. Но при чём тут группа крови — O она или A, — какое это вообще имеет значение для клинических испытаний вакцины?
Это была уже пятнадцатая по счёту.
Он даже встречался и общался с другими выжившими, надеясь найти хоть какую-то информацию о разработке вакцины в Канвондо, но всё это были лишь недостоверные данные.
Даже та листовка, которую ему вручили как «самую надёжную информацию», выглядела именно так.
Это явно была мошенническая листовка, маскирующаяся под клинические испытания. Если на такое податься — не вакцину получишь, а отправишься ловить креветок.
«Может, зря я не пошёл с хёном добывать еду».
Чонхёк вышел из базового лагеря, сказав, что попробует обменять на еду несколько самодельных переносных ламп, которые он собрал из фар разбитой машины и батарей.
Сначала Чону тоже подумывал пойти с ним, но после вчерашнего инцидента ему было постоянно неловко и щекотно, и он решил заняться несвойственным ему сбором информации.
Лучшей находкой сегодняшнего дня была ручка-шприц с розовой жидкостью, добытая в магазине «Morning Glory».
— Эх, бля. Какая там вакцина. Надо было идти в «Шоулэнд». У меня ещё куча пунктов в списке желаний.
Он сидел на корточках перед первым этажом здания базового лагеря и на обратной стороне сектантской листовки с надписью «Грядёт вакцина (Бог) для спасения человечества!», используя её как бумагу для заметок, записывал свои мысли.
И откуда только сектанты берут такие фразы? Изумительная изобретательность.
(То, что будет обидно не успеть до смерти)
После встречи с Чонхёком он кое-что вычеркнул.
Кемпинг, смотреть на звёзды, дальняя поездка за рулём, прогулка под дождём, и… занятие сексом.
Ему стало почему-то стыдно. Он бездумно перечислял оставшиеся пункты на бумаге.
Сходить в дорогой ресторан, отправиться в круиз, съездить на море, посетить ночной автокинотеатр, …влюбиться.
Он яростно разорвал изрисованную кривыми буквами листовку.
Наверное, из-за того, что вчера вечером он услышал всякие странности, сердце колотилось при каждом удобном случае.
Он, наверное, раз пять представлял, как Чонхёк, чисто и опрятно одетый, приглашает его на свидание.
Конечно, это было несколько жутковатое зрелище, но он даже представлял, как общепризнанный лучший грязный болтун Чонхёк обращается к нему: «Чону, милый мой».
Он сделал вид, что его тошнит, в пустоту. Не сошёл ли он с ума? Мурашки по коже.
Самое жуткое — несмотря на эти притворные позывы, от таких щекотных фантазий его сердце бессовестно начинало волноваться.
— Хан Чону, ты же не такой простой. Ты, как это… парень-стена.
— Не просто стена, а железобетонная.
Чону ткнул шприц-ручкой, которую держал в руке, в лицо Хёка.
Хёк вздрогнул, перехватил его запястье и от неожиданности резко вдохнул.
— Я тебя звал-звал, ты не отзывался. А теперь ты меня убить хочешь?
— Ах, чёрт! Хён, когда вы пришли? Вы не поранились? Я так испугался, что…
Хёк осторожно приставил шприц-ручку с разноцветной розовой жидкостью к загривку собеседника. Он слегка вдавил её, словно делал инъекцию, и Чону, вздрогнув, замер.
— Ты же сказал, что пошёл собирать информацию. Чем занимаешься?
— Да это, кхм. Там все несли какую-то чушь.
— Я так и думал, — улыбнувшись, он вытащил из сумки две банки, два пакета с остатками размокших водорослей, пачку жвачки и… пять пакетов рамена с чачжанмёном.
— С ума сойти! Где вы это взяли?!
«Пожалуйста, пусть это будет шуткой».
Он, словно мышь, вымокшая под дождём, с тревогой уставился на насквозь промокшего Чонхёка.
Чонхёк, засмеявшись «Ха-ха!», наигранно ответил: «Шучу», — и протянул сумку.
«Что-то не похоже на шутку. …Ладно, не важно. Сначала нужно поесть и выжить».
Откуда бы он это ни достал, они впервые за долгое время видели рамён. Среди продуктов для выживания он был особенно популярен и редко встречался. На этот раз им правда повезло.
— Сегодня мы будем есть чачжанмён? Я, кажется, скоро расплачусь.
— Да, конечно. Как же я скучал по корейскому вкусу.
Тем временем Чонхёк подобрал разорванную Чону листовку и принялся складывать кусочки.
— А-а-а! Зачем вы это складываете!
— Ха, ну и ну. Ночной кинотеатр? Круиз? …Любовь?
«А, это список желаний». Сразу разгадав суть записки, он усмехнулся.
— Так вот что входит в твой список желаний. Это мило.
«Всего лишь? Нет, погоди. Мило?» Человек, который никогда не говорил ни одного доброго слова, кроме как во время секса или грязных игр, назвал его милым всего лишь из-за списка желаний.
Чону, чтобы скрыть заливающееся краской лицо, натянул футболку повыше.
— …За, заходите внутрь и переоденьтесь!
Кажется, раздался сдерживаемый смех, но он решил сделать вид, что не заметил.
Выйдя чисто переодетыми, оба с мрачно-решительными лицами вынесли один пакетик лапши чачжанмена, жестяное ведро и пластинку жевательной резинки.
Валявшееся в грязи жестяное ведро они до блеска отмыли дождевой водой, а вместо палочек для еды подобрали веточки.
— Хён, сегодня самый волнительный момент в моей жизни выживания.
Вот именно. Рамён — корейский «соул-фуд». Тот самый вкус, который не забывается, сколько бы времени ни прошло. А они не пробовали его почти два года — и вот сегодня им наконец повезло.
Хан Чону с мрачным видом запихнул под жестяное ведро, наполненное дождевой водой, собранные ранее листовки. Настал момент, когда бесполезно растраченная бумага выполняла свою роль.
— Как будем разводить огонь? Может, огнивом?
Чонхёк показал зажигалку с пустым газом.
При слове «огниво» Чону зыркнул на него так, будто увидел первобытного человека.
— Я же, э-э?! Разве я не юный и смышлёный инженер, с пяти лет проходивший обучение под руководством госпожи Чу Ёнхи — инженера первого эшелона?! Такой, как я, может умно разжечь какой-то там огонь.
Он вытащил из кармана две батарейки, взятые в секс-шопе, и пластинку жевательной резинки.
Чону разорвал обёртку от резинки и несколько раз поколдовал с батарейкой, как вдруг, к удивлению, посыпались искры и показалось пламя.
Даже Чонхёк, который не проявлял удивления по пустякам, на этот раз обернулся к Чону, слегка приоткрыв рот.
Вскоре смятые листовки весело заполыхали.
Соус для лапши, который получился немного пресным из-за слишком большого количества воды, на вкус был лучше, чем паста в ресторане за десятки тысяч вон.
Вот что значит «соул-фуд». Если немного преувеличить, хотелось чуть-чуть всплакнуть.
— Где ты научился разводить огонь от батарейки?
— Скорее не научился, а где-то слышал. Я же говорил, моя мама была инженером. Отец несколько раз пытался к ней подкатить, но она каждый раз говорила только о странных механизмах, так что он почти сдался. Инженер до мозга костей. Я тоже с детства много чего слышал от мамы.
Чонхёк, глядя на Чону, который, испачкав рот соусом, жевал лапшу, кивнул, будто что-то осознав.
Похоже, Хан Чону точь-в-точь унаследовал материнский стиль в любви. Такой же нечуткий и, когда пытаешься создать атмосферу, обязательно ляпнет что-то невпопад.
— Кстати, хён, а как было у вас?
— Расскажите о своём детстве. Я ни разу не слышал.
Он поковырял остывающую оставшуюся лапшу и выложил её перед Чону.
Когда он кивнул, мол, доедай, на щеках у того появился довольный румянец.
— Даже если неинтересно. Мне любопытно.
— Правда ничего особенного. Мать — алкоголичка. Отец — игроман. Всё.
Чону, весело орудовавший палочками, резко замер. Отчаянно заметавшиеся зрачки будто говорили: «Блин. Зря спросил».
— Что с лицом? Для меня это ерунда. Теперь мне всё равно.
Так оно и было. Потому что тратить время на жалость к себе было слишком обидно. Ему казалось, что его оставшееся время слишком ценно, чтобы посвящать его ошибкам тех двух скотов. Поэтому он жил, забыв об этом.
В итоге оставленная ими пустота и одиночество бумерангом опутали его, но, по крайней мере, прошлые события не воспринимались им как что-то депрессивное или постыдное.
— Кхм. Тогда расскажите, когда вы были моделью. Вы всегда хотели быть моделью?
Чонхёк, засовывая веточки-палочки в разгорающееся пламя, продолжал:
— Я стал моделью случайно. Ну, знаешь, как бывает. Пошёл с другом на прослушивание — и прошел. Вот так и было.
Причина, по которой он стал моделью. Кратко изложилась история его одинокой жизни.
Всё это время Хан Чону задумчиво жевал разбухшую лапшу и внимательно слушал. Так же, как Чонхёк недавно слушал его, — молча, без особых ответов.
Чонхёк не был с рождения развратным и импульсивным человеком.
В детстве он был слегка порывистым и рассеянным, но проницательным и сообразительным вундеркиндом. Возможно, будь у него чья-то забота, он вырос бы более правильным человеком.
Человеком, далёким от того, чтобы бездумно заводить ночных партнёров и пресыщаться ими, менять их. Человеком, далёким от мошенничества и махинаций.
Конечно, пролитую воду уже не соберёшь. Чонхёк давно оставил предположение «если бы я рос в любви». Теперь это не имело никакого смысла.
Хотя в последнее время и произошли небольшие изменения — он осознал природу смутного чувства, лежавшего в основе его пресыщенности.
Причиной осознания был Хан Чону. Но последнюю историю Чонхёк оставил при себе. Перед собеседником он хотел рассказать о прошлом максимально спокойно и сдержанно.
— Ну, так я и жил. Плыл по течению.
— Ого, потрясающе. Я бы так не смог.
— Почему не смог? Есть деньги, есть время, при удаче можно и так жить.
— Я не в этом смысле. Если так жить… вам не было одиноко?
Однако Хан Чону в одно мгновение, сведя на нет все старания Чонхёка, поймал чувство, спрятанное в его глубине.
Задетый за живое, Чонхёк с напускной невозмутимостью мягко спросил:
— Одиноко. И у человека, и у машины — когда кончается топливо, приходит момент выключения. Если нет места для подзарядки, из строя можно выйти в мгновение ока. Я подумал, что у вас, хён, не было подходящего места для подзарядки.
Подзарядка. Так Хан Чону понимал концепцию тепла. Почему-то это вызывало улыбку.
Его искреннее желание дать совет было трогательным, а его губы, изогнутые в форме арки, и уголки глаз казались такими милыми.
— У меня было много денег и работы, так что я не был особенно одинок.
Конечно, деньги и работа не могли заполнить давнюю пустоту Чонхёка.
Это была ложь, сорвавшаяся с губ сама собой, потому что он не хотел давить камнем на сердце собеседника. Но Чону, похоже, поверил в неё безоговорочно и шутливо зыркнул на него.
Хёк дал ему щелбан по лбу и подобрал жестяное ведро с растёкшимся соусом чачжанмёна.
То, как тот холодно зыркнул глазами, было смешно, и уголки его губ дрогнули. Собеседник в отместку легонько пнул его по голени.
— Младших и держат ради того, чтобы дразнить. Почему нет?
— Если доел пошли работать. Надо найти новую машину для передвижения и закончить наконец со сбором информации, который ты забросил. Чтобы и дальше весело трахаться со мной и вычёркивать пункты из списка желаний — сначала надо выжить, не так ли?
Чонхёк буднично сказал это, как ни в чём не бывало, и, ущипнув надутую щёку, отошёл.