Сладкий игрок в зомби-апокалипсисе 12.2 глава
Наш тгк: https://t.me/the_cosmos_of_love
Год назад начались клинические испытания лекарства.
Весь этот год Чин Чинхи и Ким Чисок пахали как проклятые — причём как рабы в поместье, где работы невпроворот.
— Чинсан, а вы, случаем, не умеете талисманы рисовать? Ну, чтоб работы поменьше стало.
— Опять ты со своей чушью. У тебя рот вообще не закрывается?
Солдатами они теперь были разве что по документам — на деле превратились в медперсонал. Глядя на бесконечную вереницу заражённых, оба только вздыхали и тёрли лица.
— Бля, они что, как сосиски на конвейере — прут и прут!
Уже двенадцатый час заражённые шли сплошным потоком — впору взвыть. От одного вида чего-либо, выстроенного в ряд — хоть еды, хоть каких-то предметов, — их теперь воротило.
— Двенадцать часов — это уже перебор, вам не кажется? Могли бы хоть смену дать…
В условиях чрезвычайного положения всю молодёжь с медицинским и сестринским образованием разбросали по стране вместе с военными. Даже тех, кто учился на физиотерапевта или реабилитолога, тоже припрягли.
Спасатели занимались вакцинацией и эвакуацией выживших, а ликвидаторы — такие как Чинхи и Чисок — сутками выхаживали заражённых в специальных корпусах. Нагрузка у вторых была куда выше.
А среди всех точек лагерь в кампусе Хангукского университета в Сеуле был чем-то вроде перевалочного пункта — через него, как через сортировочный центр, проходили заражённые со всей столицы. Так что уставали здесь до предела.
Ну да. Их распределили именно сюда.
— Зато горячая вода, жратва и койка. Вот начальство нас и гоняет за это. А что делать? Будем вкалывать.
— Да гори оно всё, я бы и на голой земле спал.
С мрачными лицами они сидели на ступеньках общежития.
Тут к ним подбежали двое с табличками «Ликвидация» на груди.
Это были выжившие, помогавшие санитарам. При слове «смена» Чисок аж засветился.
— Йес! Принцы прибыли? Спасать меня, бедного и изнеможённого?
— Ты по бумагам всё ещё военный. Будь добр, держи лицо.
Первый отдых за полдня. Дрожащими руками оба молча запихивали в себя еду.
Говорят, от сильной усталости даже сон не идёт — вот и сейчас было не до дремоты. Решив хоть с пользой провести время, они пошли с обходом по палатам выздоравливающих.
— Чинсан, мы так точно не загнёмся?
— Не знаю. Загнёмся — значит, судьба такая.
Большинство заражённых поправлялись медленно — лежали, в лучшем случае сидели. Но попадались и уникумы, которые носились туда-сюда как ни в чём не бывало.
Семилетний пацан. Бодрый дед за семьдесят. И…
— Опять этот жеребёнок куда-то смылся?!
Двадцатидвухлетний инженер Хан Чону.
Чинхи глянул на койку — подушка скручена в одеяле, сверху имитация спящего тела — и вздохнул.
— О, «Джончон-ним», похоже, опять увязался за спасателями.
— Чего? Какой ещё «Джончон-ним»?
— Вы не знаете? Сокращение от «джонна чондже». «Охрененный гений».
— Что за дурацкое сокращение. Звучит как титул сектантского гуру.
— Так он наполовину и есть сектантский гуру. Нет вещи, которую он не мог бы починить.
— Да ладно! Этот придурок что, опять спасателям приставки чинил?!
Хан Чону. Этот своеобразный псих попал в лагерь задолго до начала раздачи лекарства, а восстанавливался с такой скоростью, будто его цапнули только вчера. Всего через полгода после инъекции экспериментального препарата он уже бегал.
Проблема была в том, что сидеть смирно и не отсвечивать он не собирался — вместо этого мотался повсюду и всё подряд чинил. Можно сказать, что работы у Чинхи и Чисока прибавилось во многом благодаря ему. Ломается транспорт для заражённых — он тут как тут, и снова покоя нет.
Чинхи рывком распахнул скрипучее окно в корпусе для выздоравливающих — бывшем общежитии.
— Хан Чону, скотина ты эдакая, ты куда делся?! Полный покой, мать твою! Полный покой!
— Кхм, капрал. Лицо. Держите лицо.
— Считаю до трёх! Живо назад! Раз!
На счёте «два с половиной» с улицы донёсся жизнерадостный ор:
— Да хорош! Дай воздухом подышать, Псих!
«Паршивый жеребёнок», которого так рьяно искал Чинхи, обнаружился под военным автобусом. Перемазанная моторным маслом физиономия сияла улыбкой, рука приветственно махала.
— Вау. «Джончон-ним» и правда гений. Он что, вообще любую тачку чинит?
— При нём такое не ляпни. Обрадуется — унесётся ещё дальше.
— Да он и без моих слов унесётся. Смиритесь уже.
Не слышавший их беседы Хан Чону вытер масло с лица рукавом и заворчал:
— Достали со своей опекой. И чего Чинхи с каждым днём всё злее на язык?
Он всё ещё прихрамывал на левую ногу — ту самую, что когда-то расцарапал зомби, — но в остальном был абсолютно здоров.
По секрету от Чинхи он часто… да чего уж там, почти каждый день устраивал в палате тренировки. Хотел восстановиться как можно быстрее и выйти наружу. Состояние у него было хуже, чем у многих, — поэтому и рвения было больше. В итоге чудовищная сила воли дала результат — он встал на ноги в рекордные сроки.
К тому же лагерь при Хангукском университете был перевалочным пунктом для заражённых со всей столицы — идеальное место, чтобы искать человека. А именно — Ча Чонхёка. Он не хотел просто лежать и убивать время.
Сейчас он менял покрышку на автобусе, и лицо его было мокрым от пота. Солдат, стоявший рядом, смущённо протянул ему бутылку.
— «Джончон»… то есть, кхм. Господин Чону. Жарко — может, водички?
— Да ничего, я уже всё. Допивайте сами.
Чону вытер пот рукавом комбинезона, завязанного на поясе.
— Спасибо вам в очередной раз!
Солдат ушёл, и лицо Чону, только что сиявшее, тут же помрачнело.
Он глубоко вздохнул и потёр лицо ладонями.
Вчера он опять проверил списки поступивших — и опять ни одного знакомого имени.
Он даже допускал, что Чонхёк — тот ещё пройдоха — мог записаться под чужим именем, и перерыл все похожие. Бесполезно. И так уже полгода.
Он как раз подумывал сходить в душ, чтобы немного развеяться, когда подошёл Чисок.
— А, Чисок-щи! Чинхи злится? Идёт сюда?
— Не. Я ему сказал, чтоб отстал от вас. Я молодец?
— Конечно! Чисок-щи — ты лучший.
Чисок деловито вручил ему две бутылки: одну ледяную, другую просто холодную. Чону прижал ледяную к пылающей щеке, застонал и сполз по стене на землю.
— Вы себя угробите. Это всё ради списков, да? Втираетесь в доверие к спасателям, чтобы вам давали списки выживших и заражённых?
— Я должен найти хёна. Он спас мне жизнь, как я могу просто лежать?
Чисок помнил: когда он видел Чонхёка в последний раз, тот был практически обречён.
Чону военные забрали и сразу взяли под охрану. А Чонхёк был гражданским, безродным. И сам был изранен. …Стать зомби для него было бы естественным исходом.
Но Чисок сделал вид, что всё в порядке, и беззаботно хлопнул в ладоши.
Всего полгода назад Чону сутками лежал, уставившись в потолок. Не хотелось снова спихивать человека, который только-только нашел цель, в ту же яму.
— А, господин Чону. Я тут в сегодняшнем списке видел похожее имя.
Чону угрожающе замахнулся гаечным ключом. Чисок рассмеялся и примирительно поднял руки, но внутри у него скребли кошки.
— Во сколько сегодня спасатели возвращаются?
— Да кто ж знает. До вечерней раздачи, наверное. Они вроде в Танян поехали.
— А, ну тогда пока можно просто их транспорт глянуть.
«Он так точно рано или поздно убьётся».
И не выдержал — спросил напрямую:
— Чону-щи. Слушайте… вы не думали завести отношения?
Круглые глаза заморгали. Чону помял губы и, застенчиво сведя указательные пальцы, ответил:
— Я польщён, но… моё сердце уже занято. Как вы знаете, я — товар проданный. Солд аут.
— А? П-погодите. Вы не так поняли…
— Правда, простите. Может, я многого не понимаю, но изменять — это не ко мне.
«Ну что за создание». Чисок опёрся на одну ногу и устало провёл ладонью по лицу.
Теперь он, кажется, понимал, почему Псих зовёт его «жеребёнком». Никогда не знаешь, в какую сторону его понесёт.
— Я не в том смысле, что вы мне нравитесь… Эх, ладно. Просто хотел сказать: если надумаете заводить отношения — может, с нашим капралом попробуете? В части про вас уже легенды ходят. Прямо мать-птица с птенцом.
Чону цокнул языком и задумчиво уставился в небо.
В прошлый раз, когда чинил компьютер командиру дивизии, он уже слышал, как их с Чинхи сравнивают со всадником и жеребёнком. Но «мать-птица и птенец» — такое впервые. Занятно.
— Мы с Чинхи… как бы сказать… мы друзья детства, знаем предпочтения друг друга в цвете трусов. Какие уж тут отношения. Чинхи бы тоже так сказал.
— А разве то, что вы знаете предпочтения друг друга в трусах, — это не плюс?
Чону неожиданно прижал уже начавшую оттаивать ледяную бутылку к щеке Чисока. Тот вздрогнул и вжал голову в плечи.
— Свои любовные дела я улажу сам. Вы лучше о себе подумайте. Может, вам с Чинхи попробовать? Он правда хороший. Добрый.
— Эк! Вы мне что, с капралом замутить предлагаете?! Ни за что!
Встречаться с Чин Чинхи? С этим бешеным псом, который становится ласковым ровно с одним человеком на всей планете? От одной мысли мороз по коже. Мало того что характер невыносимый — поссоришься с ним, он же тебе что-нибудь сломает.
— Мне нравятся милые, молодые и ласковые. С мужчинами я вообще никогда не пробовал.
— Вот и попробуйте с жёстким, старательным и молчаливым. Чинхи, между прочим, гораздо ранимее и нежнее, чем кажется.
— Чону-щи… у вас совсем рамок нет.
Чисок с виду всегда валял дурака, но внутри был глубоким человеком — проницательным и душевным. Скрытному и ранимому Чинхи он бы, по мнению Чону, идеально подошёл.
— Чисок-щи, вы же симпатичный.
— Чинхи, знаете ли, на лица-то ведётся.
Чону хихикнул и хлопнул его по спине.
Ополоснув руки ледяной водой и вытерев их о штаны, он направился обратно в корпус.
Щёки, за последние месяцы снова налившиеся жизнью, горели от жары.
— Я в душ быстренько. Вы же за меня переживаете? Что я тут рухну под солнцем? Ладно-ладно, не буду создать проблемы — пойду отдохну.
Чисок глядел ему вслед и невесело усмехался.
Теперь-то он понимал, почему этот человек со всеми на короткой ноге.
Даже придирчивый до ужаса командир дивизии звал его «наш неугомонный жеребёнок» и нянчился как с сыном.
«Ха, блин… и как я теперь это скажу».
Накатила головная боль, он прижал пальцы к переносице.
В горле уже который день стоял ком — одна правда, которую он не мог рассказать ни Чону, ни, конечно же, Психу.
— Рядовой Ким. Человек, которого ищет инженер Хан Чону… случайно, не этот?
— А? Вы нашли кого-то похожего?
— Ча Чонхёк, 32 года, мужчина, кореец.
Пару дней назад один капрал из спасателей тайком принёс ему список.
— Понимаешь… его пытались лечить, но ткани были слишком сильно повреждены. Препарат не подействовал. Анафилактический шок. Сегодня ночью скончался.
У Чисока земля ушла из-под ног.
Как сказать человеку, который только-только ожил: «Твой партнёр умер от шока»?
Он надеялся, что тот хотя бы выкарабкается. Пусть не здоровым — пусть хоть как-то… Но мир оказался безжалостным.
В итоге Чисок вместе с ребятами из спасателей завёл для Чону отдельный список — «для передачи».
Все в части знали, как одержимо этот инженер перелопачивает списки.
И из того списка имя «Ча Чонхёк» просто исчезло.
Такая вот маленькая ложь во спасение.
«Лучше бы ты всё забыл и завёл кого-нибудь другого».
На душе было горько. Чисок пошарил по карманам в поисках таблеток — гастрит, кажется, решил обостриться именно сегодня.
В этот момент в ворота кампуса въехал транспорт с выжившими.
— Принимайте! Двадцать пять человек!
Чону сидел в душевой, привалившись к перегородке, и пытался отдышаться.
Поднялся на пару пролётов — и уже запыхался. Да, с выносливостью теперь явно похуже.
«В таком состоянии я, даже если найду хёна, сексом-то заняться не смогу. Он и когда я был в норме, своей чудовищной энергией меня загонял до полусмерти. А сейчас я просто реально сдохну в процессе».
Перед глазами промелькнула воображаемая газетная строчка:
«Двадцатилетний инженер из лагеря „Хангукский университет“ скоропостижно скончался от истощения во время тайного свидания с выжившим».
…Пожалуй, надо сократить ремонтные работы и увеличить тренировки. Социальное лицо надо беречь.
— С завтрашнего дня отжимаюсь перед сном.
Он включил воду и встал под холодные струи.
Когда жар немного схлынул, в голове опять всплыли слова Чисока.
«— Чону-щи. А вы… не думали завести отношения?»
Нет. А вот о сексе — очень даже думал.
После расставания с Чонхёком он, храня верность, не притрагивался к себе почти год. Но сколько ни строй из себя пай-мальчика, внутри он всё тот же Хан Чону, который даже посреди зомби-апокалипсиса искал презервативы.
Короче говоря, в последнее время он опять начал это дело.
Насчёт любви — не знаю. Пока всё не настолько стабильно, чтобы неторопливо в кого-то влюбляться.
Только тело, как назло, признаёт одного Ча Чонхёка.
— Похоже, хён меня точно импотентом сделал. Бля, ну почему не встаёт-то.
Пару дней назад он аккуратно спросил у Чинхи: «Слушай, а у этого лекарства нет побочки в виде импотенции?» Чинхи с невиданным доселе сложным лицом отчеканил: «Нет!» Вот только вопреки его словам, сколько Чону ни старался после выздоровления, низ упорно не реагировал.
Вот и сейчас — стоит под душем, трогает себя и так и эдак, а того самого чувства, что раньше, — нет. Лёгкое возбуждение — и всё.
Надо книгу писать. Назову: «Чону: как я стал импотентом в двадцать два».
Снаружи донёсся гомон — выжившие, помогавшие с восстановлением, гурьбой ввалились в душевую.
Чону, в одном полотенце на бёдрах, мрачно встряхнул мокрыми волосами. И тут один из вошедших окликнул его:
— О, так это вы?! Тот самый «Охрененный гений» из Хангука!
— Ага! Солдаты вас так и называют — «Джончон». Охрененный гений.
Когда-нибудь он привыкнет к этому прозвищу? Звучит же как глава секты.
Чону неловко хохотнул и заправил мокрые вихры за уши.
— Тут из Таняна выживших привезли. Они по дороге на трупы нарвались, машина вдребезги.
— Погодите! Не чинить! Там один выживший вас искал. Молодой такой. Услышал, что тут есть автоинженер, и сразу спросил, не Хан Чону ли.
Едва успев подхватить его у самых бёдер, Чону кое-как натянул мокрый от пота комбинеззон, брошенный в углу.
Во всём этом апокалипсисе искать инженера по имени Хан Чону мог только один человек. Сердце застучало где-то в горле. Даже прихрамывающая походка стала легче.
Он вылетел из душа, скатился на пять этажей вниз и, сияя, подскочил к спасателю, принимавшему выживших.
— Мне сказали, меня кто-то спрашивал!
— Господин Чону! Хорошо, что вы тут. Выживший перегрелся, его в изолятор биофака отнесли. И ещё…
Не дослушав, Чону рванул с места. От нехватки дыхания подступила тошнота, но лицо цвело.
Всё это время он делал вид, что всё нормально. Но на самом деле, едва очнувшись и узнав, что прошёл уже целый год, — он был раздавлен.
Он столько раз спрашивал у Чинхи, что с Чонхёком, — и получал только хмурое: «Да жив он, куда денется».
«И вот я наконец-то его увижу!»
При встрече надо будет столько всего сказать. Что любит его. Что благодарен. И попросить повторить все те слова, что он тогда не услышал.
— Ха… ха-а… я… мне сказали, меня ищут… ха-а…
— Ой-ой, вы что, от самого главного корпуса бежали? Вы же больны!
Не взяв даже бутылку с водой, протянутую солдатом, Чону рванул дверь изолятора.
На громкий оклик обернулись все выжившие в помещении. Но…
Что, пока меня не было, Чонхёк… отрезал это самое? Неужели зомби откусил ему хозяйство и пришлось ампутировать?
«Ну и ладно. Мне и без члена Чонхёк подойдёт. У меня у самого не стоит — будем квиты».
Пока он в течение нескольких секунд прокручивал в голове картины, от которых любой бы ужаснулся, выжившие переглядывались и перешёптывались.
— Боже мой, боже… ты живой! Почему ты такой худющий?! От тебя же половина осталась!
Это была Син Джиён — из группы Лим Чжунхёна.
Чону, изо всех сил пряча разочарование, натянул на лицо ясную улыбку.
Кажется, к глазам предательски подступили слезы.
— Мне сказали: есть тут один инженер — молодой, умный, вежливый. Я сразу поняла, что это вы, Чону-щи.
— Да ладно, в Корее полно автоинженеров.
— Но таких, как вы — чуть за двадцать, с характером и милой мордашкой, — по пальцам пересчитать.
Чону вспомнил: Джиён говорила, что через Танян они едут в Канвондо.
Когда они добрались до Таняна и решили передохнуть, на них напали бандиты. Лим Чжунхён просто бросил её и укатил на машине. Но сообразительная Джиён сама угнала машину у бандитов, а когда выбиралась из города, наткнулась на тот самый седан, на котором они приехали с Чжунхёном. Седан был весь в крови и пуст.
— Да какая разница. Умер, выжил, зомби стал — мне плевать. Я с ним не по своей воле ездила. А что Чонхёк-сонбэ?
Чону плотно сжал губы. Не хотелось вываливать на неё свою тоску. Уныние заразно.
— Я так и не знаю, где он. Так получилось, что мы разделились. С тех пор — ничего.
Они замолчали. За окном уже вечерело, прохладный ветер шевелил ветви.
— Он жив. Вы просто не представляете, какой Чонхёк-сонбэ упёртый.
— Да знаю я. Хён — он быстрый и догадливый.
— Вот послушайте. Когда сонбэ ещё совсем новичком был, у них в отделе водился один придурочный старший. На каждой пьянке обливал младших спиртным. И знаете, что сделал Чонхёк-сонбэ? Чтобы его переплюнуть — взял и вылил целую миску пунша тому на голову.
— А потом он слизнул с собственного лица каплю спиртного, подобрал с головы того придурка кусочек ананаса и, закусив им, заявил, что закуска дрянь и к выпивке вообще не подходит.
Что тогда, что сейчас — всё тот же безумный псих.
Чону слушал, и его лицо постепенно вытягивалось от изумления. Вот, значит, каким хён был в начале своей взрослой жизни — безумцем, которому вообще всё по боку. Конечно, тот Чонхёк, которого знал он, тоже был тем ещё придурком, но от таких подробностей просто голова шла кругом.
Слушая эту дикую историю, он сегодня особенно остро тосковал по Чонхёку. И по его хамоватой манере говорить, и по внезапным проблескам нежности, и по грязным словечкам, и по большим рукам, и по глазам, которые так красиво уходили в улыбку, — он скучал по всему.
— Я так рада, что вы живы, Чону-щи.
— Взаимно. Я здесь, знаете ли, неофициальный главный инженер. Если понадоблюсь — приходите в главный корпус.
— Заодно списки гляну. Вдруг там кроме вас ещё кто-то знакомый найдётся.
Глаза жгло уже несколько минут. Не желая, чтобы его видели в таком жалком состоянии, Чону поспешно ушёл.
Джиён проводила его взглядом, и лицо её исказилось от жалости.
Выйдя из биофака, Чону принялся тереть щёки промасленным рукавом комбинезона. Только что отмытое лицо снова пошло разводами.
На душе было муторно. Накрыло нехорошее предчувствие.
Что, если хён умер? А если стал зомби? А если забыл меня? А если их месячный роман был для него просто так — поигрался и пошёл дальше?
Тяжёлые мысли перекатывались в голове, как шары. Пожалуй, лучше занять себя хоть какой-то работой.
— Ты вообще смотришь, что делаешь?!
— Имя пропущено! В следующий раз проверяй как следует! Понял?
Как раз у входа в корпус стояла спасательная группа — принимали остальных выживших.
Чону шмыгнул носом и подошёл к солдату, державшему списки. Он знал, что и в этот раз ничего не найдёт, но проверить всё равно надо.
— Здравствуйте. Вы из спасателей?
Судя по всему, этот солдат видел его впервые. Говорили, что в лагерь недавно перебросили пополнение, — видимо, он из новеньких.
— Будем знакомы. Хан Чону, местный инженер-самоучка. Иногда чиню ваш транспорт. Вы сегодня хорошо потрудились.
— Ну, немного смыслю в машинах и механике. Если есть чертежи, могу разобраться и с незнакомой техникой.
Тут его заметил другой солдат и радостно замахал рукой:
— О, господин инженер! Вы же отдыхать собирались, а уже тут?
— Завтра вам опять выезжать — надо транспорт глянуть! Заодно дайте мельком сегодняшние списки?
— Конечно! Машина и завтра подождёт. А вы так опять сляжете!
Спасатели без лишних слов передали ему бумаги.
Вот только дата… Похоже, это был вчерашний список, не сегодняшний. И имена — всё те же, что он уже проверял.
— Ой, перепутал, видимо. Подождите секунду.
Чону с унылым видом пролистывал вчерашние листы.
Имена шли по алфавиту. Он как раз добрался до имён на «Ча», когда…
— Охренеть! Эй! Ты что творишь?!
Крик. Знакомый голос Чисока. Но Чону уже не слышал, что он там кричит, — взгляд прикипел к одной-единственной строке.
Ча Чонхёк / 32 года / кореец / смерть от анафилактического шока.
Подоспевший Ким Чисок с ходу влепил по спине солдату, который держал новые списки:
Чону переводил взгляд с имени на дату, потом обратно, и наконец посмотрел на Чисока. Его дрожащий взгляд, казалось, сейчас рассыплется.
— Ха, чёрт… Простите, Чону-щи.
Они стояли молча, не в силах вымолвить ни слова.
С трудом сглотнув слёзы, Чону наконец выдавил:
Чисок только повторял: «Простите».
Солдаты вокруг, знавшие Чону, тоже всё поняли и молча опустили глаза.
— Простите, правда. Заражение зашло слишком далеко, ткани были разрушены настолько, что лекарство не могло их восстановить… Пришлось кремировать…
— Хоть лицо! Хоть пальцы покажите! Как вы могли!
Он сорвался на крик. Бумажный список смялся в кулаке и безвольно упал на пол.
От неожиданного крика все вокруг, включая подоспевшего Чинхи, обернулись.
— Я так и не увидел его. И теперь уже никогда не увижу. Как вы могли…
Крупные слёзы катились на пол.
Горько. Обидно. Страшно. Страшнее, чем когда он думал, что умрёт от вируса.
— Мы опасались заражения остальных, пришлось срочно кремировать. Я думал оставить что-то для вас, но… Простите.
Чону резко стряхнул руку подоспевшего Чинхи.
— Сегодня… я отдохну. Спасибо всем. И простите.
Голос, сдерживавший слёзы, хрипел и ломался. Ноги заплетались. За ним по всему пути тянулась дорожка из слёз.
Атмосфера рухнула мгновенно. Чону всегда был душой лагеря, и теперь все стояли ошарашенные.
Чинхи впился взглядом в Чисока:
Чисок молча протянул ему смятый лист.
Глянув в бумагу, Чинхи изменился в лице:
— Ты показал это ему?! Человеку, который с того света выкарабкался, чтобы найти Чонхёка?!
— Конечно, нет! Я что, псих? Я специально завёл для него отдельный список, чтобы не травмировать. Думал, хорошо спрятал… Вышла ошибка.
Чем лучше человек держится обычно, тем тяжелее падает, когда спотыкается. Хан Чону был именно таким.
Он редко отчаивался, но уж если падал в яму — выбраться было почти невозможно.
Чинхи снова и снова тёр лицо. Он не знал, как утешить того, кто рыдал, будто потерял весь мир. Заболит что — дашь таблетку. Но когда у человека горе — ты бессилен.
— Ты тут при чём? Никто не виноват. Мир катится в пропасть — что поделать. Давай работать.
Тут как раз к лагерю, тарахтя нездоровым мотором, подъехал ещё один автобус.
— Ещё один? Я думал, тот был последним.
— А, это из Намъянджу. Люди, прошедшие лечение в северном лагере Кёнги. У нас тут рук не хватает — их как волонтёров привезли.
Чинхи с мрачным лицом пробежал глазами по волонтёрскому списку, который протянул водитель.
Разумеется, имени Чонхёка не было. Даже похожего. Стоявший рядом Чисок тоже вздохнул — на душе лежал камень.
— Как всегда… ничего. А почему так много закорючек? Все волонтёры — иностранцы?
— На севере Кёнги есть Тондучхон, а там — американская военная база. Ты вообще-то военный…
— Кхе, — смущённо кашлянул Чисок.
Ну не обязан же он всё знать. Тихо ворча, он водил пальцем по строчкам на английском.
— Почти все иностранцы. Джошуа, Ноа, Эндрю… Захари?
— Ага, Зекери. А это как? Нок… ча?
Вдруг чья-то ладонь заслонила бумагу.
Крупная, но с каким-то утончённым изгибом — явно не солдатская. Кожа ещё бледная — видимо, после недавнего лечения.
— С каких это пор людей называют зелёным чаем? Тем более по-английски. Что за дурацкая манера читать.
Мужчина насмешливо поцокал языком.
— Я два месяца назад просил переделать списки на корейский. Ну? Я что, учитель английского — каждому встречному объяснять, как моё имя произносится?
Чинхи и Чисок изумлённо уставились на него.
Эта невозможная, хамская речь. При этом — сногсшибательная внешность. Лисья морда, перед которой невозможно устоять!
— Господин Джончон! Это же ваша пара!!!
— Какого хрена, кто это вообще? Сектантский гуру? Где Хан Чону?
Восьмой этаж общежития Хангукского университета, комната 804.
Уже больше года — палата заражённого Хан Чону. По иронии судьбы именно на этом этаже когда-то жили студенты инженерного факультета.
Не случись зомби-апокалипсиса, здесь могла бы быть и его комната.
«И это, по-вашему, кампусная жизнь?»
Чону горько усмехнулся в одеяло. Ткань, в которую он уткнулся лицом, была не просто влажной, а мокрой.
— Говорил, что не умрёт… Ага, как же.
Глухой голос утонул в подушке. Накричал на Чисока — а ведь никто не был виноват.
Виноват только он сам. Сам стал заражённым.
Если бы не та царапина — он бы пробыл с Чонхёком дольше. Дотянул бы до лекарства.
Чонхёк умер из-за меня. Стоило произнести вслух — обида на самого себя захлестнула с новой силой.
Одеяло мокло, не успевая высохнуть. Стыд и вина, которые он, казалось, уже отпустил, наползали вновь, как вечерние тени.
Пока он глухо рыдал, кто-то без стука рванул дверь. Ворвался холодный воздух.
— Хангукский гений, мать твою. Спишь?
Чону уткнулся лицом в одеяло и не шевелился. Если сейчас встретиться с ним глазами — опять сорвётся на того, кто не виноват.
— Хоть переоденься. Ты целый день в этом по грязи валялся. Воняет потом.
— Уйди, а. Голова раскалывается.
Чинхи потянулся было поправить волосы, выбившиеся из-под наволочки, но Чону резко отбросил его руку — даже прикосновения были невыносимы.
— Я хочу побыть один. Не обращай внимания, иди.
— Я годами смотрю, как ты вляпываешься в дерьмо, — как мне не обращать внимания? Что, опять на неделю запрёшься и будешь отказываться от еды?
Чону явно не собирался поднимать голову. Сквозь мокрое одеяло виднелась только щека, блестевшая от слёз.
— …Скажи Чисок-щи, что я дурак и что я извиняюсь.
— Вот ещё. Выйдешь и сам ему в лицо скажешь.
— Ну-ну, — со вздохом отозвался Чинхи. Он открыл окно в душной комнате и набросил на скрючившегося Чону ещё одно одеяло. — Хватит сырость разводить, дурак. Мне аж стыдно на тебя смотреть.
И почему-то в его голосе слышался смешок.
Ему смешно? Или это я такой смешной?
Снова хлопнула дверь. Чону, будто и не переставал, опять зарыдал в голос.
Даже если Чинхи считает его жалким — ему нечего возразить. Целый год туда-сюда, жизнь-смерть, настроение скачет — и правда глупо выглядит со стороны.
В этом мире полно тех, кто потерял близких. Он — лишь один из многих.
Он понимал: его боль не особенная. Но от этого она не становилась меньше. То, что всем так же плохо, не значит, что ему не больно.
— Стоит рот открыть — враньё. Мошенник. До конца мусор.
Чинхи наконец цокнул языком и мягко погладил распухшие от слёз щёки Чону. Нежное прикосновение — точь-в-точь как у Чонхёка. И от этого было ещё горше.
— Ха… ну почему ты не уходишь. Уйди. Оставь меня.
Только вот касания были слишком холодными для Чинхи. И пальцы, гладившие щёку, казались крупнее.
«Я же только что слышал, как дверь закрылась. Почему он не уходит?»
Ладонь, гладившая по щеке, мягко откинула волосы со лба. Прилипшая от пота и слёз чёлка отодвинулась — и лицо обдало прохладой.
Чону медленно поднял голову. Тот, кто его касался, тихо усмехнулся и легонько провёл пальцем по воспалённым векам.
Опухшие глаза Чону медленно распахнулись.
— Бросил парень? Слишком уж горько рыдаешь.
— Не хочешь со мной встречаться? Я на самом деле очень даже ничего. И по ночам хорош.
Сердце Чону гулко заколотилось.
Он яростно потёр глаза кулаками. Заплаканные глаза вспыхнули жизнью. Слёзы всё текли, как из прорванного крана.
Как он его нашёл, почему он здесь — сейчас это было совсем не важно. Будь это даже сон — если он такой яркий, Чону хотел бы остаться в нём навсегда.
— Хватит плакать. Я ещё не умер.
Две пары рук стиснули друг друга до хруста.
Только когда их тепло встретилось, он поверил, что это не сон. Думал, удача закончилась подчистую — но, видно, щепотка всё же осталась.
Сколько слов он заготовил для этой встречи.
Спасибо. Я скучал. Как ты? Ты скучал? У тебя ничего не болит?
Но сейчас, глядя на него, он просто захлёбывался слезами. Ни одного слова не пришло в голову. Чону лишь тёрся лицом о грудь, обнимавшую его.
Чонхёк стал чуть тоньше и чуть холоднее, чем в последнем воспоминании. Но звук его сердца был всё тем же — спокойным и ласковым.
— Я, значит, мошенник? Мусор? Ты хоть знаешь, через какой ад я прошёл, чтобы снова тебя увидеть?
— Ху-ык, хык… я тоже. Я тоже изо всех сил старался! Я правда…! И почему ты такой худой! И холодный!
Слёзы не останавливались. Чонхёк, у которого у самого покраснели глаза, всё гладил его по плечам, пока тот не наплакался.
— Угу. Ху-ык… я знал, что ты жив. Я верил, что ты придёшь, хён.
— А минуту назад я был мошенником и мусором?
— Ну вот зачем ты это тоже слышал?! Кхын… раз пришёл — хик! — надо было сказать!
Чонхёк рассмеялся. Чону колотил его кулаками в грудь и при этом зарывался в объятия, как щенок.