Осень 1991 года: Четыре месяца воскресений
В первый день осени резидент «Кенотафа» Егор Сенников выпускает новый текст из цикла «Времена года» — и смотрит на странную переменчивую осень 1991 года. Самый оптимистичный текст цикла — и, в то же время, самый тревожный, — собирается из странной игры осеннего солнца и мокрой листвы, из утренних заморозков и бабьего лета, из поразительного спокойствия перед лицом хаоса и панических попыток достать что-то в магазинах. И дарит надежду, что все можно начать с начала, когда выпадет первый снег.
I
В том году 1 сентября пришлось на воскресенье.
Лето для школьников, получается, продлилось на один денёк — нежданный, но приятный подарок судьбы.
В такой день хорошо бы, конечно, валяться весь день с книжкой или смотреть, что показывают по телевизору. Но кого-то родители точно поведут докупить что-то обязательное для школы, а иные и вовсе уныло копаются на дачном участке — поездки на дачу у нас вроде бы считаются отдыхом, но на практике часто превращаются в утомительное для детей и подростков вскапывание картошки.
В Москве после нескольких сильных дождей вдруг теплеет. Мужчина воскресным утром выходит из дома и едет в Филёвский парк — хочет искупаться, пока вновь не пришли холода. Мало кто разделяет его страсть к уже похолодевшей, но всё ещё терпимой воде — компанию ему составляют всего лишь несколько пенсионерок.
Осень 1991 года, впрочем, несколько раз начиналась заново, словно давая возможность всем насладиться ею с самого начала. То холодало, то снова теплело. Холодный ветер, который вчера срывал с деревьев пожелтевшие и иссушенные листья, вдруг сменялся тёплым ветерком, не пугающим, а успокаивающим.
Любая осень — время подготовки. Радостный сбор урожая (в Советском Союзе для студентов, отправляемых на картошку, впрочем, не такой уж и радостный) — это подготовка к тяготам зимы и надежда, что она окажется не такой уж суровой и страшной. Покупка новенькой школьной формы готовит не только к очередному году, который надо будет провести за партой, но и к взрослой жизни, где всем нам приходится принимать ту или иную форму, которую от нас требует общество. Осенний взрыв красок — подготовка к постепенному увяданию и временной зимней смерти. Скоро-скоро всех засыплет снегом, начнётся спячка, небытие, вечный покой. До первых весенних тёплых солнечных лучей — и повторится всё вновь и вновь.
Осень 1991 года была совершенно заурядной. Ничего необычного — не особо холодная или тёплая, не ранняя или поздняя. Ничего такого. Но судьба определила так, что для всех, кто переживал её в СССР, эта осень стала подготовкой к новой, совершенно незнакомой и непонятной жизни.
Эти несколько месяцев были небольшой отсрочкой после августовского путча, который, как постепенно всем становится понятно, действительно оказался финальной точкой существования Советского Союза.
Осень 1991 года — это подарок.
Такой же, как 1 сентября, выпавшее на воскресенье.
«Завтра идти в школу. Мы весь день готовились к школе. И вечером помылись».
II
Начало осени — кульминация лета. Все те краски, которыми расцветала природа, все те плоды, что наливались плотью и соком, та живость пейзажа, которую создавали птицы, дикие животные и люди, которых тёплый ветер носит по стране, — на пике. И даже когда листва начинает желтеть и краснеть, всё это ещё кажется продолжением того же летнего богатства, только выкрученного до максимальной кислотности.
Утром вся семья собирается и едет на совхозное поле — какая удача, что 1 сентября выходной! Надо копать грядки, весь день семейство роется в земле. Восьмилетняя девочка в своём дневнике пишет, что хоть все и устали, но итог радовал: теперь картошки хватит надолго. А забившаяся под ногти земля — ну что же, отмоется.
На следующий день миллионы детей и подростков идут в школу. Привычный до зубной боли ритуал: если первоклассникам тут всё ещё в новинку — и рюкзак, и учебники, и первая учительница, и возможность сидеть рядом с девочками, — то для всех остальных первый школьный день в году означает начало привычной рутины. Впереди пахнущие сыростью тряпки, которыми будут стирать с доски мел. Англичанка заболела. Во время скучного урока можно смотреть, как дождь заливает школьный двор и по растрескавшемуся асфальту бегут ручейки воды. «А голову ты дома не забыл?» Вместо физры гоняем сегодня в футбол. «Как я провёл это лето».
Впрочем, есть и те, кто вдруг обнаруживает себя 2 сентября лишённым каких-либо обязательств. Молодая москвичка впервые в жизни не должна идти в школу или университет. Когда годами определяешь себя как школьника или студента, утрата этого статуса становится не только освобождением — она ещё и вызывает смутное ощущение, что всё идёт как-то неправильно и странно, что надо попробовать придумать себе новый ярлык, которым проще будет себя описать.
«Первый год, когда я никуда не собиралась, не злюсь на школу, не нервничала, что-то ушло из моей жизни. Навсегда. И непонятно, как это откликнется. Освобождение и щемящая грусть».
Пока миллионы школьников снова рассаживались по своим местам и пытались вспомнить, как всё устроено в школе, 2 сентября в Москве открылся V Съезд народных депутатов СССР. Он тоже должен был разобраться прежде всего с тем, что теперь называть страной.
Впрочем, этого ещё никто официально не объявлял. Скорее уж наоборот — всё происходило так, словно Советский Союз можно ещё раз собрать, только немного иначе.
На трибуну поднялся президент Казахстана Нурсултан Назарбаев и от имени Горбачёва и руководителей десяти союзных республик зачитал совместное заявление. Из прежних республик предлагалось создать новый Союз суверенных государств, договориться об общем экономическом пространстве и каким-то образом заново распределить полномочия между центром и республиками. Каким? О, вы слишком многого хотите от прожектёров: они предлагали идею, мечту, а вовсе не проект новой конституции.
Старые слова ещё оставались в употреблении, но обозначали уже что-то другое. Союз предполагалось сохранить, отказавшись от прежнего Союза. Президент СССР всё ещё был президентом СССР, хотя уже не вполне понятно было, что это означает на практике. Народные депутаты собрались на съезд государства, само существование которого теперь подвергали сомнению.
В Москве стоял обычный сухой сентябрьский день — всего около двенадцати градусов. А внутри Большого Кремлёвского дворца люди один за другим пытались придумать конструкцию, которая позволила бы сохранить хоть что-нибудь из прежнего в целости.
Одни говорили, что без Союза республики не переживут экономического кризиса. Другие хотели прежде понять, зачем вообще Союз им теперь нужен. Третьи соглашались сохранить общее экономическое пространство, но совсем не обязательно общее государство. Кто будет командовать армией? А собирать налоги? Какие полномочия останутся у союзных министерств? Что останется у Горбачёва, что достанется республикам? Дискуссия будто шла в густом осеннем тумане, где каждый шаг даётся с трудом — вдруг наступишь куда-то не туда, подскользнёшься и упадёшь.
Телевидение — нервная система страны осенью 1991 года, пронизывающая её насквозь: от Павлодара до небольших посёлков Ленинградской области, от Ужгорода до Владивостока. Ленинградский писатель Коняев сидит в родном посёлке со своей старой тёткой и размышляет, что Горбачёв стал похож на матроса Железняка, который разогнал Учредительное собрание в январе 1918 года. Тётка не думает о настолько глубоких параллелях и переживает, что в стране снова переворот, а Союз, кажется, распадается. Плачет: «Вот придут капиталисты, а будут ли они мне пенсию платить?» Её утешает внук, играющий в гостиной:
«— А я, бабушка, — сказал он, — когда капиталистом стану, тебе помогать буду.
— Сиди уж, капиталист! — сердито проговорила тётушка, но потом вздохнула и погладила внука по голове.
— Как же ты капиталистом, Лёша, собираешься стать? — спросила моя жена.
— А я страховку получу — тыщу рублей… Гостиницу в Вознесенье построю! Вот и стану капиталистом!»
По крайней мере, это человек с планом. У многих в начале сентября 1991 года нет и таких представлений о будущем. Впрочем, пустое. На съезде одни делегаты размышляют о том, что надо как-то объяснить хотя бы самим себе, зачем нужен Союз; другие надеются, что объединиться и устоять поможет экономика, которая сыплется с каждым днём всё сильнее; третьи пытаются придумать политическую подпорку для падающих стен — вроде бревна, упёртого одним концом в землю, а другим в каменную кладку.
Вся эта московская суета — попытка махать кулаками после драки; по существу всем ясно, что единая страна умерла. Некоторые едко шутят в дневниках о будущем — как же тяжело придётся теперь американским шпионам, сколько новых границ придётся переходить. А кто-то глубокомысленно, словно пародируя бесконечно публикуемые в перестройку дневники русских писателей прошлого, замечает, что развал страны — расплата за возможность отказаться от «коммунистической идеократии».
Пока в Кремле решали судьбу Союза, Василий Ершов собирался в короткий отпуск:
«Сегодня Сочи на четыреночи, через Норильск. Была бы в Норильске погода. Как одеться. Шея и поясница болят, но ворочаются. Надо поваляться на раскалённых камнях…
Мои бы проблемы советскому пролетарию. Сочи! На четыре ночи! Есть где спать, и кормят бесплатно! Да хоть с инфарктом миокарда…
Там какой-то съезд. Чегой-то решают. Да пошли вы все, козлы. Всех в Магадан. Я ничего не хочу. Всё-таки устал».
А девятилетний московский школьник, который ещё вчера сетовал на то, что каждый день у него по шесть уроков, радуется, что в конце первой учебной недели его ждёт что-то приятное:
«Сегодня 4 урока. 2 не помню каких. И два труда. Учитель по труду тоже не понравился. Вечером мама поехала на собрание дзю-до. Папа нам читает „Собаку Баскервилей“».
III
Осень — это прежде всего красиво.
Порой так ослепительно и ярко, что перестаёшь дышать. Только и смотришь на золотые листья среднерусской полосы, на небольшие холмики, на поля, где уже собирают последние остатки урожая. По утрам лёгкая дымка над озёрами и реками. Ночная сырость в сентябре иссушается лучами солнца — оно греет, но не жарит, как летом. Комфорт, покой и тишина — природа увядает грациозно. Но само происходящее — эпично.
Василию Ершову 47 лет. Пилот гражданской авиации едет домой через позднесентябрьские красоты и чуть не плачет от того, что Господь дал ему возможность любоваться такими невероятными видами. Природа умиротворяет его и придаёт дополнительные силы, чтобы разгонять мрачные мысли:
«Страна развалена. Булгаковская разруха быта, политический распад, угроза голодной и холодной зимы, экстремизм и преступность, разброд и неверие, безразличие и бесчеловечность кругом. А я блаженствую. И уж отнюдь не мучаюсь комплексом, как жить дальше.
Пошли они все, козлы. Завтра еду за опятами. Сегодня пришёл из баньки: день отдыха. А там оно как-то образуется. Без меня образуется. Я отпахал, и на зиму обеспечен. Голода у меня не будет.
И холода не будет: есть рефлекторы и теплорадиаторы. Есть, на худой конец, две буржуйки. Нет — сложу в доме печь, выведу трубу в окно. Кирпича наворую, лесу кругом хватит. Ещё другому сложу печь — за сало. Я — умею.
Я умею многое и поэтому в этой разрухе — выживу. Инструмент есть, запасся».
Фаталистское спокойствие перед лицом разворачивающейся катастрофы свойственно не только ему. Политические баталии в Кремле не вызывают таких уж острых реакций по всей стране ещё и потому, что той осенью всё идёт настолько наперекосяк, что людям просто не до этого. Политики в плохих костюмах могут распаляться сколько угодно, то вызывая демонов гражданской войны, то пытаясь возродить давно умершие миражи, — всё это нисколько не меняет положения дел на земле.
А дела там, прямо скажем, хреновые.
Не спасает даже обычное осеннее изобилие, когда вроде бы всего в достатке — от кабачков и земляничного варенья до картошки и огурцов. Но чем дальше идёт эта осень, тем сильнее связываются в один клубок дефицит, еда и погода.
В Москве лимоны — 100 рублей за килограмм, ананасы — 300; автор дневника иронично цитирует Маяковского: «Ешь ананасы, рябчиков жуй». Хлеб дорог, крупы нет; соседский петух, некогда горделивый и серьёзный, нынче ходит по земле, пригнув голову, — всё выискивает какое-нибудь зернышко, оставшееся незамеченным. Представители дома Романовых даруют Ельцину княжеский титул, а советский обыватель печалится, что мать заставила вскрыть кубышку: на последние деньги закупили помидоров на рынке.
Где-то погода такая хорошая, что и к концу сентября собрали ещё не весь урожай — заморозков не было, поэтому овощей осталось много. А в магазинах всё равно пусто, несмотря на то что край вроде бы обеспечил себя всем. Может быть, надо избавиться от партийных начальников — и тогда всё станет хорошо? Эти мысли иногда посещают людей, которые стоят в очередях той осенью, а времени там приходится проводить всё больше.
Построение коммунизма должно было отменить деньги, но на практике выяснилось, что их можно отменить и без коммунизма. Что они значат в ситуации, когда на них почти ничего нельзя купить? Тут уж и правда важнее уметь работать руками, знать нужных людей, рачительно относиться к запасам. И чем нестабильнее время, тем выше ценность картошки, хранящейся в холодном подполе. Тем больше можно получить в обмен на практические умения или благодаря связям.
Осенью 1991 года почти все, хотят они этого или нет, превращаются в постоянных охотников — даже не за дефицитом, а за какими-то базовыми вещами, о существовании которых обычно никто не задумывается.
И заурядные шурупы, желанная колбаса и обычный творог не превратятся в священный Грааль, поиск которого сам по себе даже важнее результата.
«Грядут морозы, и как ни крутись, а утепляйся, набивай закрома, надевай шубу. Мороз сибирский — здоровый мороз, он всё равно наступит. И тараканы вымерзнут. Но мы выдюжим».
«Выдюжить» — одно из ключевых настроений той осени. Есть, конечно, и те, кому этот вопрос совершенно не кажется актуальным: успешный кооператор, прикупивший себе новую машину, или ловкий коммерсант, продавший первые компьютеры и заработавший на квартиру в Москве, — вполне реальные герои эпохи. Но они живут не в каком-то специальном раю для бизнесменов, а окружены людьми, которые стоят в очередях за банкой сайры или за хлебом и чаем.
Осень медленно движется, разводя дождями яркие сентябрьские краски и превращая их в серую слякоть. Уже и грибы закончились, и урожай собран, но это совсем не успокаивает. Скорее уж наоборот: приближающаяся зима пугает холодами и голодом. Разваливающаяся система снабжения выстраивает людей в очереди на всё более холодных улицах Твери и Москвы, Петербурга и Архангельска. На смену деньгам пришли карточки, но и они ничего не обещают. Города и области создают препятствия для приезжих, которые надеются урвать какой-нибудь товар, вводят карточки «москвича» и «ленинградца», отсекая всех неместных от продуктов. Это дополнительно раскручивает разъединение страны и отчуждение людей друг от друга.
И как природа осенью постепенно срывает покров с деревьев, оголяя стволы и ветви, так и нестабильность тех месяцев понемногу, слой за слоем, лишает людей привычных правил жизни и стратегий выживания. Дачи превращаются в твердыни. Та же судьба — у придомовых участков и даже дворов в спальных районах. Лес кормит грибами. Рыбалка — уже не просто отдых или хобби, а дополнительный способ добыть еды.
«По всей Москве очереди за хлебом, люди стоят по два-три часа».
А ведь в начале осени жизнь давала сигнал, что «оголение» — сюжет будущего сезона. После похорон маршала Ахромеева, покончившего с собой после поражения ГКЧП, неизвестные откопали гроб и сняли с тела мундир, оставив маршала в трусах и майке.
Родственникам пришлось хоронить его повторно.
IV
На пристани в Плёсе стоит пароход. Уходят последние летние ароматы, заканчивается фестиваль «Золотой Плёс». На верхней палубе корабля сидят пьяные мужики и горланят матерные частушки, на гармошке им подыгрывает какой-то весельчак. Сергей Попадюк — ему скоро исполнится 50 — провожает девушек из хора «Конкордия», которые выступали на фестивале. С ними — и руководитель, обаятельный мужчина, чья «воинственная гасконская бородка как-то неожиданно и симпатично гармонирует с лёгким заиканием».
И корабль плывёт. Сергею машут шесть участниц хора — прекрасные молодые девушки, восхитившие мужчину своей юностью, свежестью и красотой. Он стоит на причале вместе со знакомой. Последний взмах рукой — и пора идти домой. Они поднимаются в гору и прощаются.
Сергей приходит домой — и тут на него накатывает осенняя, почти чеховская, печаль:
«Я взглянул на себя в зеркало и ужаснулся: остриженный почти наголо череп, верёвки морщин на лбу, мешки под измученными глазами, металлические коронки и нехватка бокового резца во рту… И такой вот урод поддался очарованию и аромату изящной женственности!»
Нельзя сказать, что любое лето в России всегда и везде бывает жарким; дожди и ветра — совсем не редкая история. Дождливое, холодное лето — частый гость в среднероссийских широтах; не самый приятный и желанный, но часто неизбежный.
Но всё же образ идеального лета у нас обычно другой. Это время жары и солнца, душной сонной дремоты после обеда; запах пота — такая же его неотъемлемая часть, как аромат молодой отварной картошки, смешанной со сливочным маслом, зеленью и чесноком.
Хорошая осень быстро сдувает эту духоту, добавляет свежести и ясности, на время оставляя летнюю красоту. Освободившись от жары, человек счастлив — природа даёт ему возможность мыслить спокойно, не ощущая, как по спине стекает холодная капля пота.
Ей 14 лет. В Москве выпал первый снег — и Марии он кажется прекрасным.
Уроки музыки в школе отменили по прозаичной причине — школу не топят, и в классе слишком холодно. Половина одноклассников прогуливает школу, и на другой урок приходит всего восемь человек. В другом классе у двух человек обнаружили дифтерию. Ну и Бог с этим всем — зато в пятницу Мария пойдёт на первую в своей жизни дискотеку; она уже подготовилась — одолжила у подруги мини-юбку.
В актовом зале школы гремит музыка. А в жизнь Марии на первой же дискотеке приходит ревность.
«Боже, я ревную, ревную, ревную, я зла как чёрт, готова разорвать его на части, но я ревную, чёрт возьми, madre de Dios, God damn, and it’s quite obvious!
Была дискотека, и во время последнего танца я оказалась рядом с Андреем, и вот ещё мгновение — и я ему скажу: „Андрей, ну пожалуйста, пошли потанцуем!“ Но вот момент упущен, и его уже за рукав тянет Женька О., и он идёт, madre de Dios, идёт!!!»
Впрочем, горе быстро проходит. Через несколько дней в гости к семье приезжает родственник из Выборга, который рассказывает, что скоро откроет дзен-буддистский монастырь. Девушка смотрит на него и думает: «Чёрт возьми, первый человек, который, несмотря на свои 53–54 года, так и пышет мужской силой. Вот кто мог бы стать ТАКИМ любовником!»
Осень обостряет чувства и даёт прекрасные декорации — как для первой любви, так и для необычной встречи на опушке.
В Казани в конце сентября семья гуляет по лесу и вдруг слышит крики «Ура!», мат, смех, удивлённые возгласы. Люди идут на шум и видят, что на лесной поляне играют в футбол «группировщики» — будущие герои «Слова пацана». Рядом стоят их машины, вокруг несколько сотен болельщиков — и все погружены в эту игру, совершенно забыв о мире вокруг. Этот момент полновеснее всего остального, что грозит молодым людям в ближайшем будущем. Всё, что с ними может случиться, скрыто за туманами осени и зимними снегами. А сейчас есть только эта поляна, мяч и ворота.
Осень странно перемешивает реальность: зелёные деревья могут быть припорошены первым мокрым снегом; в лужах, заполненных опавшими листьями, отражаются лучи яркого солнца; утренняя промозглая погода легко может обернуться к обеду по-настоящему жарким днём. Это отсутствие постоянства и стабильности даёт идеальный фон для событий 1991 года.
На Дворцовой площади Петербурга 7 ноября проходит городской праздник — только что придуманный Собчаком фестиваль «Виват, Санкт-Петербург!». Настоящий городской спектакль на три дня. С неба на Дворцовую высаживаются парашютисты, следом медленно летят листовки с торжественными манифестами во славу великого города. Музыка Глиэра звучит повсеместно. Пиротехника. Салюты. Дирижабли. Город переполнен высокими гостями — от патриарха Алексия до мэров Барселоны и Лос-Анджелеса. По телевидению выступает Собчак, сообщая, что 74 года назад Санкт-Петербург погиб, а теперь возродился. В знак соединения прошлого и будущего на берега Невы приезжает Владимир Кириллович Романов, многолетний претендент на несуществующий российский престол.
Весь этот поставленный на скорую руку праздник во славу прошлого впечатляет, впрочем, не всех. Петербургская «Демократическая Россия» выступает против Собчака, считая, что в такой трагический день, как годовщина революции, неправильно устраивать увеселительные мероприятия на главной площади. Антикоммунисты тоже приходят на площадь и несут антисобчаковские плакаты: «Долой мерзкое самодержавие Собчака!», «Смольный: Гидаспов — Собчак. Обком — мэрия. КПСС — ДДР. Шило на мыло!».
Вечером главный городской трикстер показывает в своей телевизионной передаче срежиссированный им сюжет: бездомные люди, наряженные в обноски и военную форму без погон, рвут палку колбасы и дерутся.
V
Хлеба!
За пустыми витринами — пустые прилавки.
А самолёты сами не летают.
Украина создаёт свою армию
Десантные корабли отправятся за картошкой?
Нет запчастей и топлива тоже.
Хлеб уничтожим, но не сдадимся.
Каким же он будет, новый Союз?
Как управлять единым экономическим пространством суверенных государств?
Открыта дорога новому добровольному Союзу.
Внешэкономбанк обещает стоять насмерть. Кого вынесут первым?
Государство рухнуло, а страна осталась. Как ей жить?
Хлеба у нас достаточно. Но где он?
С Кубани не будут вывозить зерно, мясо, масло, сахар, рыбу, яйца
Разговор о свободах нас больше не страшит. Нас пугает собственная свобода
Кто убил Игоря Талькова?
Топливно-энергетический комплекс накануне морозов
Дефицит госсредств составляет 200 миллиардов рублей и не уменьшается
Картошка уже не в селе, но ещё не в городе
Голодают солдатские матери
Северный Кавказ похож на бочку с порохом
Демократия в голодной очереди
Страна не сводит концы с концами, а на тайных счетах скрывается 52 миллиарда рублей
Не дожидаясь обвала
Ново-Огарёво: ещё одна попытка остановить распад
С кем собираются воевать республиканские армии?
Союзные министерства: последние дни
Хлеб. Зима. Приватизация
Найден реестр смерти
В Молдове множатся президенты
Голод грозит не людям, а животным
Прибалтику не покидает армия. Армию не покидает тревога
Ракетный обстрел населённых пунктов
Азербайджан и Армению необходимо примирить. Кто словом, кто силой
Не дайте умереть надежде
Куда нас выселят?
Водку и сахар не вывозят
Конфедеративное государство? А это что?
Союз умер! Да здравствует Содружество?
Холодок бежит за ворот
Минские соглашения — это попытка избежать югославского варианта
Р. Гейтс: происходит взрыв огромной империи
Нас поселили в новой стране
Союз умер!
Куда же мы летим?
Что будем строить заново?
VI
«Бабуля перестала интересоваться политикой; когда включаю телевизор (вечером), она просит не погромче, как раньше, а потише».
Бабушка умирает в конце декабря — чуть ли не одновременно с Советским Союзом. Любящий внук проходит все пять стадий принятия каждый день: то надеется, что всё же она выкарабкается, то понимает, что общается с человеком, которого уже почти нет.
Его настроение так же переменчиво, как сама осень, постоянно делающая то шаг назад, то шаг вперёд: то засыпает снегом в октябре, то манит почти весенней погодой в конце ноября. Бабушка болеет с октября, но поначалу ничто не кажется фатальным. С начала декабря её состояние становится всё хуже. К концу года уже нет сомнений, что наступает время прощания.
По телевизору выступает Горбачёв и сообщает, что уходит в отставку с поста президента СССР.
«Лицо её было спокойным, а дыхание — хриплым, рот открытым. Глаза были открыты, но я не знал, видит ли она меня и слышит ли. Она была ещё тёплая, живая, но уходила от меня. Я выл, готов был кататься по полу от бессилия».
Первые дни после смерти затягивают человека в круговерть бюрократических и организационных проблем, отвлекая от случившегося, давая возможность погрузиться в дела и не думать, не чувствовать, не проживать каждую минуту утрату близкого человека.
Миллионы людей по всему Советскому Союзу наблюдают его последние дни — и в голове у каждого свои мысли. В России часть людей рада, что «умер Советский Союз», и ликует: «Прибалтика свободна!» Другие надеются хотя бы на единство трёх славянских народов — на то, что Россия и Украина всё же будут вместе. Иные рады тому, что Россия «освободилась» от среднеазиатских республик. В Павлодаре — дожди и предчувствие зимы, в Риге — сравнительно тепло, выше нуля. В Киеве в начале декабря туман.
Советский Союз родился холодным, туманным зимним утром 30 декабря 1922 года — в Большом театре в Москве делегации подписывали договор о создании единого государства. Ленина там не было: он болел в Горках и писал статью о создании Союза. По мнению вождя, надо было отличать национализм «угнетающей» большой нации от национализма «угнетённой» малой нации. А самую великую опасность он видел в том, что право выхода республик из СССР «окажется пустою бумажкой, неспособной защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ».
Спустя 69 лет республики покидают Союз — и настроения их жителей очень разные. Немало тех, кто не очень хорошо понимает, что происходит, и думает, что в итоге получится какое-то новое государство, похожее на старое, — только лучше. Интеллигенция часто ждёт совсем иного. Киевский писатель слушает по радио гимн Украины и думает, что это явное доказательство рождения совершенно новой страны, которая наконец может начать с чистого листа. Русский житель Казахстана следит за выступлением Назарбаева и думает: а какая у нас теперь страна? И что будет с теми русскими, которые живут не в России, Беларуси или Украине?
«События невесёлые. И такое ощущение, что от этих новостей так холодно и темно в Петрозаводске, такой стужей тянет от погрузившегося в неоглядную ночь Онежского озера».
Деньги пока общие, но страны разные. Москвичка едет по Литве и прислушивается к ощущениям — нет, всё же это не заграница, а тот же «совок». В Грузии ещё осенью поснимали с улиц почти все вывески на русском языке. В Ереване холодно, дома отапливают печками-«буржуйками». В казанских пивнушках обсуждают войну в Югославии, а трамваи встают из-за отключения электричества. На улице снег, морозец — и совершенно нет света. У президентского дворца в Тбилиси перестрелка. В Ленинграде режиссёр Сергей Сельянов заходит к Николаю Коняеву и хвастается большой удачей — купил в столовой для дома стакан сметаны. Ещё утром — комфортная осень, а выходишь из метро — валит мокрый снег, ветер сбивает с ног, настоящий буран. Прачечная закрыта. Масло на прошлой неделе стоило 80 рублей, теперь — 200. На улице Горького от Пушкинской до Охотного Ряда все стоят и торгуют. Школьник впервые напивается, выпив пять стаканов смеси водки с «Русским квасом». По телевизору гремит реклама Vidal Sassoon. «Беларусь как нация освобождается, а белорусы как частные люди беднеют и пугаются». В Алматы гости открывают шампанское и провозглашают тосты за свободный Казахстан.
«Хотел купить молока — зашёл в ЦУМ. Как же — купишь! Стоит очередь человек 100. Зато купил детские валенки 18 размер на резине за 58 руб. Попробую завтра продать их на базаре. Рублей за 100…»
Похороны бабушки проходят под Новый год. Телефон постоянно звонит — радость вперемешку с горем.
«Мне звонили — соболезновали и поздравляли с Новым годом, желали, чтобы следующий год был веселее».
VII
«Сегодня, наконец, пришла настоящая зима. Весь день валил снег, идёт и сейчас — уже к ночи. Погуляли с Данькой и Димкой — они тоже любят снег. Было хорошее, спокойное настроение, которое у меня редко бывает».
Яркое солнце. Снег. Санки. Собаки барахтаются в снегу и возвращаются в тепло. Терлецкая роща. Чай. Стихи. Гости.
«Вот и пошёл 92-й год, каким-то он будет? 91-й год прожил хоть и с болью и трубкой, всё-таки жил. Были и радостные часы от обозрения и ощущения природы, пчёл, встречи с детьми и внуками, друзьями и знакомыми — глядя на них, чувствуешь, что жизнь твоя продолжается».
«Я начал немного наводить порядок, разбирать бабулины хозяйственные вещи, лекарства, кулинарные приспособления. И вот тут накатила такая тоска, какой ещё не было. Всё оказалось ненужным, неинтересным, жить не для чего».
Он лежит на бабулином диване и смотрит «Иронию судьбы».
«Сегодня, 28 декабря, мы купили на Птичьем рынке хомяка Бусинку, или Бусю. Когда её посадили в клетку, она начала буянить. Но вскоре успокоилась. Если рассказывать о Бусе, то не хватит этой тетради».
«Сейчас смотрю фильм „Фрида Калло“. Ощущение счастья <…> Но что будет материально?»
«…Хлеб сегодня уже был свободно. Завтра „отпускают“ цены».
«Это пока не у нас. Вернее, теперь это не у нас… Или — это пока не у нас».
«Ночь с 30 на 31 декабря. Писал, помнится, год назад: не умещается в голове, что всё прошедшее с 1 января уместилось в один короткий год. Ну а сейчас, верится? Нет, за этот год произошло со мной гораздо больше всего. Дружба с Наташей, ссора с Асташкой, отношения с Юкой, поездки в Ярославль, Асавас, США, Киев (!), первые полусексуальные опыты с […], рождение брата… Да мало ли всего!
А в политике что было: реформы Павлова, президентство Ельцина, путч, распад СССР, образование СНГ, уход Горбачёва в отставку…
Что ж, это здорово, когда всего столько происходит в жизни. Что тут сказать ещё?
«В этот день, знаменательный для нас, мы хотим сказать: „УРА! УРА!“, а также „С Новым годом!“ Пусть будущий год (новый) будет таким же крутым и здоровским, как уходящий.
Месяцы воскресений закончились.
1 января 1992 года было средой.
Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty