От «Крыма» до «Вены»: Эренбург и Троцкий в 1909 году
Банка клея, обои, газета, газовый автомат. Из сора порой растут не только стихи, но и наша жизнь - и пошлые мелочи могут определить наше движение по ней на годы вперед. В новом тексте цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников рассказывает о двух похожих людях, которых одна венская осень развела в разные стороны, — и о том, как иногда судьбу определяют чужая безапелляционность, скучная работа и внезапное острое желание писать стихи.
I
Металлический ящик, от чьей размеренной работы зависит жизнь в доме. На белой эмалированной панели — несколько стрелочек, показывающих давление. На самом ящике — золотая эмблема, на которой выведено название фирмы «Danubia». Молодой человек бросает в специальную щель монету — и машина оживает.
Этот ящик — газовый автомат, который открывал подачу газа в квартиру только после оплаты: кинул монетку — можешь разжечь плиту или включить отопление. Такие устройства появились на рубеже XIX и XX веков и довольно быстро получили распространение в дешевых квартирах и рабочих районах Европы. Аппарат — прекрасное проявление духа времени, когда социальный прогресс и агрессивные методы извлечения прибыли шли рука об руку. Они появились вроде бы с благими намерениями — газовые компании не хотели газифицировать небогатые городские районы, не желая давать беднякам и рабочим газ в кредит. Но газ же нужен всем? Так пусть бедные платят сразу — в отличие от богатых, которые платят по договору по итогам месяца. Так появились газовые автоматы, которые поселились на кухнях многих европейских домов — от Лондона и Парижа до Варшавы и Вены.
Мы, кстати, в Вене. На кухне в небольшой квартирке собралась целая семья — импозантный, но несколько осунувшийся отец семейства, его жена, двое детей, а также 18-летний взъерошенный молодой мужчина, который живет здесь гостем. Хотелось приготовить ужин и заварить чаю, но денег нет — и всё, что остается, — это с мрачным презрением смотреть на ненасытную щель газового автомата.
Монету находит у себя гость — вытаскивает из кармана шестикрейцеровик. Внутри идет своя работа: монета передвигает специальное денежное колесико, открывается клапан подачи газа. И пока газ идет, счетчик неумолимо движет другое колесико, которое отмеряет объем газа согласно уплаченным деньгам. Когда оплаченный объем газа иссякнет, автомат снова замрет — и нужно будет снова искать монету.
Но прямо сейчас вечер спасен. Обстановка скудная: хозяин дома живет беднее, чем многие рабочие, а единственная роскошь — стопки книг. Все ужинают и пьют горячий чай.
Так проводил осенние вечера 1909 года Илья Эренбург — оказавшийся ненадолго жильцом в семье Льва Троцкого. Молодой партийный активист едет из Парижа в Вену с большими надеждами и смутным представлением о собственном будущем. Когда через несколько месяцев он двинется из столицы империи Габсбургов в Париж, то многое поймет — и про себя, и про тот активистский круг, в котором крутилась его жизнь с подросткового возраста. Тот самый круг, из-за которого он оказался в эмиграции — и будет взрослеть в Париже.
А про газовые аппараты и через десять лет будет острить в своих фельетонах Йозеф Рот:
«Когда автомат начинал голодать, в комнате внезапно темнело. Газовая лампа начинала мерцать зеленовато-жёлтым светом, словно человеку стало дурно. Мелкоклетчатая сетка внутри цилиндра проступала до последнего волоконца, как декорация в опере, когда за ней возникает образ Гретхен у прялки. Лица людей словно покрывались потусторонним, странным, мистически-зелёным светом прожектора».
II
Достоевский, устами Семена Мармеладова, сообщал, что бедность — не порок, а вот нищета — еще какой. Если мерить такими мерками, то Лев Троцкий в 1909 году — страшно порочная личность. Как, впрочем, и приехавший к нему Эренбург — но тот только начинает свою взрослую жизнь, в то время как почти 30-летний Троцкий имеет за спиной уже биографию. Тюрьмы, протесты, революционная борьба, побег из сибирской ссылки, руководство революционным Советом в Петербурге, эмиграция — таковы самые заметные вехи в публичном пути Троцкого. Он — заслуженный политический деятель в среде социал-демократов, известной своей склочностью и склонностью к кучкованию.
В Вене он пребывает в странном статусе.
Троцкий снимает скромную квартирку на Friedlgasse 40. Это в венском районе Дёблинг, который вообще обладал репутацией богатого и зажиточного, — но это не относилось к той его части, в которой обитал Троцкий. По иронии судьбы Friedlgasse располагалась в той части района, что называлась Krim — «Крым», — и была дешевым местом, где жила мелкая прислуга: прачки, садоводы, чернорабочие.
Но совсем рядом, как в хорошем доходном петербургском доме, где все слои населения были перемешаны, начиналась зажиточная часть Дёблинга. Здесь располагались дорогие виллы, обитателями которых становились не только представители буржуазии, но и богемы: сюда как раз в 1909 году переезжают Альма и Густав Малер, избрав своей базой виллу в Hohe Warte. От дома, где обитал Троцкий, до нее было полчаса пешком — можно сказать, соседи; там же рядом живут именитые представители венского сецессиона — Карл Молль, Хуго Хеннеберг и Коломан Мозер. За этой стороной жизни столицы империи Габсбургов Троцкий следит довольно внимательно — в «Киевской мысли» он публикует статьи о сецессионе.
Но все же главные заботы у российского политика в 1909 году совсем другие. Троцкий, впервые уехавший из России в 1902 году, в Вене оказался до известной степени случайно. Таких странных полунищих эмигрантов и активистов в Вене тех лет немало; он в этом смысле мало отличается от своих собратьев по социал-демократической борьбе, разбросанных по всей Европе. В июне 1909 года Троцкий пишет Каменеву, что лавочник дал последний срок и нужно «достать хоть из-под земли» 100 рублей: иначе семья останется без хлеба, молока и мяса. Деньги ссужает из партийной кассы Ленин — и для него это не только и не столько филантропия, сколько политический шаг.
Дело в том, что тонущий в долгах Троцкий обладает при этом очень важным и ценным ресурсом. Он издает газету «Правда»: это он придумал такое название и, что еще важнее, нашел способ сделать газету не очередным эмигрантским листком, сообщающим о том, какая фракция политэмигрантов в каком кафе непримиримо поссорилась с другой фракцией, а настоящим медиа, пишущим о проблемах рабочих в России. У четырехстраничного издания есть внушительная читательская база на родине — и, более того, с ней установлена прочная обратная связь; в «Правду» Троцкого пишут рабочие, рассказывая то о трудовых спорах, то о притеснениях со стороны цеховых мастеров, да и просто жалуясь на тяжелую жизнь. В 25 номерах «Правды» набралось примерно две сотни писем российских рабочих из разных городов. Иногда раздел писем занимал до трети всего номера.
«Из русской жизни»: «Водка и наша борьба», «Чтоб не дышала!», «Кому судить мужика?», «Чересполосица и социализм», «Добровольно?»; «На навозе без паспорта», «Машинные иконы», «Собственные святейшего синода клопы», «Огнестрельный святейший синод», «В шахтах».
Но Троцкий нищ, редакция, помещающаяся в его квартире, в значительной степени состоит из него самого и его жены, а денег на жизнь критически не хватает. В плохие месяцы приходится продавать книги из домашней библиотеки букинистам, а жена запоминает дорогу в ломбард. А вот в руках парижских большевиков во главе с Лениным в этот момент сосредоточены колоссальные ресурсы.
В начале 1907 года в московской тюрьме при весьма смутных обстоятельствах умер Николай Павлович Шмит — молодой московский фабрикант, племянник Саввы Морозова, владелец мебельной фабрики на Пресне. Член РСДРП, он давно поддерживал деньгами большевиков — на его средства, например, было закуплено оружие во время декабрьского восстания в Москве в 1905 году.
Вскоре после того, как тело Шмита было захоронено на Преображенском старообрядческом кладбище, в судах началась долгая тяжба. Перед смертью он выразил желание передать свое состояние революционному движению. Поскольку юридически наследниками были его сёстры, а по-мирному договориться не удалось, разбирательство затянулось до 1909 года — в итоге большевистский центр получает около 280 тысяч рублей. Партийный бюджет на зарплаты устанавливается в 5 000 франков в месяц — это около 100 средних месячных зарплат французского рабочего в то время.
У Ленина и его круга теперь есть много денег. Но у них нет такого популярного медиа, какое имеется у Троцкого. Большевики издают тоскливую газету «Пролетарий», содержание которой в основном составляют рассказы о полемике с «отзовистами» и меньшевиками, споры о партийных манифестах и тому подобная чепуха, малоинтересная кому-то за пределами узкого круга причастных.
Словом, у Троцкого — товар, а Ленин — купец. Весной и летом 1909 года он ведет напряженные переговоры с Троцким на тему установления контроля над его газетой; он сулит венскому эмигранту деньги, типографию, переезд в Париж, зарплату — но за это нужно ввести большевиков в правление издания. Троцкий же, понимая, что в данный момент это его основной, если не единственный ресурс политического влияния, отчаянно торгуется, пытаясь найти какой-то компромисс.
То самое письмо с просьбой о деньгах к Каменеву (который, кстати, был женат на родной сестре Троцкого) написано именно в этот непростой момент — и, вероятно, мягкость Ленина в этом денежном вопросе вызвана этими переговорами.
И вот на фоне этих бурных споров на пороге у Троцкого и появляется молодой Эренбург — вчерашний московский гимназист, который уже в столь юном возрасте влип в серьезные проблемы с законом, успел посидеть в тюрьме и сбежал из России, оказавшись на распутье. Сначала он крутится в кругу Ленина (с которым, впрочем, иногда публично спорит), грезит возвращением в Россию и переходом на нелегальную работу. А еще в душе его понемногу начинает рождаться желание писать стихи — желание, которому он пока не доверяет, которого боится.
Легко себе представить, что он действительно отправился бы с фальшивым паспортом на немецко-российскую границу, стал бы членом какого-нибудь большевистского центра на Кавказе, закружился бы в урагане ссылок и забастовок — и мы хорошо знаем, какая судьба чаще всего была уготована старым большевикам с такой биографией в 1930-е годы.
Но Господь (Провидение? Судьба?) управил. Каменев посоветовал поехать поработать у Троцкого в Вене.
И это изменило всю жизнь Эренбурга.
III
Эренбург едет к знаменитому Троцкому, надеясь принять участие в революционной борьбе, увидеть в известном эмигранте своего учителя и наставника.
И у него были основания ждать чего-то в этом духе. В конце концов, несмотря на разницу в возрасте и опыте, и Эренбург, и Троцкий принадлежали к тому поколению российских евреев, представители которого искали путь от местечкового прошлого к некоему модернистскому будущему. Уроженец хутора Яновка Херсонской губернии Лев Бронштейн рос по соседству с еврейской земледельческой колонией Громоклея. Там же он пошел в школу — тоже вроде бы еврейскую, но такую, в которой причудливо смешивались русское, немецкое и еврейское. Отец Троцкого еще мальчиком покинул еврейское местечко в Полтавской губернии и ушёл с семьёй осваивать южные степи; семья не была особенно религиозной. И Троцкий движется по этой линии дальше: его ведет жажда революции и политического действия, ветры истории уносят его в космополитичную Одессу.
На берегу Черного моря начинается путь Троцкого к вершинам мировой славы.
У юного киевлянина, а затем москвича Эренбурга — тоже перед глазами пример отца. Тот был неверующим и сознательно вышел из традиционного еврейского мира, но двинулся другим путем. Бронштейн выходил из него через фермерство на юге империи; Эренбург-старший — через русское образование, инженерную профессию и построение городской буржуазной карьеры (в итоге он стал директором пивоваренного завода в Хамовниках). И хотя Эренбурга тоже засасывает революционная борьба, он очаровывается и другой стороной жизни — искусством. И полвека спустя перед его взором появляются московские дворники, занесенные снегом бульвары, щиплющий уши мороз и осенние листья, которые гонял по Москве ветер, извозчики, постоянно обсуждающие овес и цены на него.
В Вену Эренбург приезжает еще верящим в необходимость прожить жизнь через политику. Он нацелен на серьезное дело; а что может быть в этом смысле увлекательнее, чем работа в нелегальной газете, пользующейся большой популярностью в России среди рабочих?
Но вместо насыщенной жизни политического активиста Эренбург вдруг обнаруживает себя занимающимся самой тупой и скучной работой на свете. Троцкий поручает ему вклеивать листки «Правды» в рулоны обоев. Нужно было полностью развернуть рулон, разобрать газету на отдельные листы и приклеить их на изнаночную сторону обоев. Затем дождаться высыхания клея, туго свернуть рулон — и передать всю партию для переправки в Россию по каким-то секретным каналам.
Длинная полоса обоев, банка клейстера — скорее всего, обычного мучного или крахмального, кисть; рядом стопка свежих номеров «Правды». Газету надо разложить достаточно ровно, промазать, не оставить бугров. Потом следующий. И еще один. И еще.
Довольно быстро эта деятельность начала вгонять Эренбурга в меланхолию. Вокруг него была бурная Вена 1909 года, которую летом сотрясали споры об «Убийце, надежда женщин» Кокошки; где на международной художественной выставке работы Климта и Шиле показывают рядом с Ван Гогом, Гогеном, Матиссом, Мунком. Но это всё проходит мимо, пока Эренбург занимается своим клейстерным подвижничеством.
Само по себе уже и это могло заставить Эренбурга разувериться в правильности выбранного однажды пути. Но повлияло еще и то, что на правах старшего Троцкий начинает делиться с Эренбургом своим мнением о литературе и искусстве. Он, конечно, не был к ним так же глух, как Ленин, но при этом полагал в тот момент искусство явлением инструментальным: надстройкой, а не базисом, говоря по-марксистски. Любимых авторов Эренбурга (тогда он увлекался Брюсовым) он чуть ли не высмеивал как упадочных декадентов. И делал это тоном, который не предполагал сомнений и споров. Троцкий, хоть и живет в бедной квартире без газа, видит себя вождем, властителем дум, политиком — и на молодом социалисте отрабатывает, наверное, те мысли, которые потом будет высказывать в прессе.
Эренбург от этого утомляется. Его раздражают и авторитарность Троцкого, и его нападки на то, что любит он сам. Тем более что осенью 1909 года он начинает писать стихи — и их рвется из его души очень много.
Первые опыты будут опубликованы на страницах российских журналов уже в следующем году.
Я ушел от ваших громких, дерзких песен, От мятежно поднятых знамен, — Оттого, что лагерь был мне слишком тесен, А вдали маячил новый небосклон…
Ближе к концу осени Эренбург поступает по-детски: попросту сбегает от Троцкого, оставив на прощание какую-то невразумительную записку, в которой путано объясняет причину отъезда.
IV
У многих из нас так бывает: недолюбливаем какого-то публичного деятеля, но не хотим широко делиться этим чувством. Не потому, что боимся его как-то задеть или обидеть, а потому, что вокруг этого деятеля уже сложился консенсус, что его любить не надо; но причины нашего расхождения совсем другие — и мы не хотим быть неправильно понятыми.
В 1960-х годах, готовя к печати свои мемуары, Эренбург сознательно убирает главу о своем неудачном опыте отношений с Троцким. Он не хочет, чтобы кто-то из читателей и знакомых счел, что здесь Эренбург выступает как конъюнктурщик, осуждающий Троцкого потому, что в СССР так принято.
А ведь причины для расхождения у них были, по сути, эстетическими. Эренбурга страшит не бедность, не жизнь в районе «Крым», а какое-то бесцельное толчение воды в ступе, предельным выражением которого становится вклеивание подпольных газет в обои. Ему душно от парижских споров о российской политике; ему не нравится иметь дело с людьми, которые догматично относятся к своим политическим идеям. Политика его влечет, манит — но, кажется, именно осенью 1909 года он понимает, что в ней ему интереснее быть не актором, а наблюдателем.
В душе его роятся странные желания: то он видит себя крестоносцем, то истовым католическим верующим, то рыцарем.
Он пишет стихи, чем будоражит мать: сын не просто не доучился и сбежал из страны, но еще и решил пойти в поэты; зимой 1910 года дебютирует как поэт. А летом 1910 года оказывается в Брюгге. Бельгийский городок тогда окружен особой славой благодаря символистской повести Жоржа Роденбаха «Мёртвый Брюгге» — его представляют этаким местом упокоения, умиротворения, где лишь каналы, монашки да пустые улицы.
Сам город, некогда любимый и прекрасный, воплощал теперь его сожаление. Брюгге был его умершей. А его умершая была Брюгге. Всё сливалось в единой судьбе. Это был Брюгге-мёртвый, словно погребённый в каменных набережных, с холодными артериями каналов, после того как перестал биться великий пульс моря.
Эренбургу город и правда кажется мертвым, но это состояние его не страшит, а радует. Он смотрит на мадонн Мемлинга и мечтает о Прекрасных Дамах и Великих Свершениях.
В одежде гордого сеньора На сцену выхода я ждал, Но по ошибке режиссера На пять столетий опоздал.
(Стоит отметить, что не все были склонны так очаровываться бельгийским городком: Блок, приехав туда в 1911 году, ругается на миф, созданный Роденбахом, и считает его сугубо туристским трюком; виды и каналы ему кажутся одинаковыми, а сам город утомляет грязью и комарами.)
Неловкая встреча с Троцким остается далеким эпизодом, и жизнь несет в разные стороны двух человек, пару месяцев проживших под одной крышей. Где-то их линии будут сходиться, где-то — расходиться максимально далеко, а потом вдруг даже почти сойдутся вновь. В середине 1930-х оба оказываются рядом: Эренбург — в Париже, Троцкий — на крошечной вилле Ker Monique у леса Фонтенбло, откуда несколько раз в месяц приезжает в Париж, для конспирации закрывая лицо платком. Для Троцкого Эренбург — враг, человек, выступающий лицом сталинского режима; в одном письме он ставит Эренбурга в один ряд с Арагоном, называя обоих подонками. Для Эренбурга троцкисты — неприятные противники, с которыми он сталкивается достаточно регулярно. Публично о Троцком он не высказывается.
Мексиканская вилла, где был убит Троцкий, находилась на Венской улице. Две жизни, разошедшиеся когда-то в венском «Крыму», в последний раз странно срифмовались.
Путь Троцкого заканчивается на улице Viena; путь Эренбурга когда-то начался с нуля в настоящей Вене — с отказа жить по сценарию профессионального революционера.
Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty