«Голод» и «Шоколад»: тайная жизнь умирающего города

В 1919-м Петроград живет сразу в двух режимах — и оба наполнены голодом. Один — бытовой: хлеб как валюта, очереди, истощение, даже воздух кажется спрессованным. Другой — политический: слухи, обыски, расстрелы, умение называть насилие «необходимостью», голод до правды. Две повести, действие которых разворачивается в этом же году, описывают эти две реальности так точно, что прочтенные вместе открывают какое-то дополнительное измерение и понимание той жизни. Егор Сенников продолжает цикл «Невозвращенные имена» и рассказывает о «Голоде» Сергея Семенова и «Шоколаде» Тарасова-Родионова.

В этом городе теперь жизнь совсем не та, что раньше. Даже воздух изменился — стал более спертым, спрессованным что ли. Город в блокаде и голоде. Хлеб — ежедневная валюта, на которую можно выменять еще немного времени жизни; мясо — недоступная роскошь. Люди умирают от голода и тифа, от дизентерии и испанского гриппа. Нет дома, где нет больных и голодных. Смерть стучится в ворота к каждому — к рабочим и политикам, бывшим сахарозаводчикам и к вчерашним крестьянам, приехавшим в бывшую столицу. По улицам везут возы гробов — так хоронят счастливчиков, у кого после смерти остались деньги и родные, чтобы похорониться. Трупный запах веет над городом, но неравномерно: говорят, что где-то его и вовсе нет.

Петербург в 1919 году — это страшный, вымирающий город. Но само воспоминание об этом страшном и голодном периоде сейчас почти стерто. Хотя голод 1919 года оставил о себе много воспоминаний — в бывшей имперской столице продолжали жить люди, которые по роду занятий были литераторами, поэтами, журналистами. Кто-то из них прибился к Горькому, которому удалось организовать в голодающем городе странную культурную институцию — Дом искусств. Здесь Белый и Гумилев, Чуковский и Шкловский, Эйхенбаум и Анненков — и многие другие — ведут какие-то курсы, сплетничают, получают свой паек — хлебом, картошкой, иногда селедкой. Выживают как могут: ненавидят и самого Горького, большевиков, войну, советскую власть — и пытаются верить в то, что за поворотом ждет какое-то большое избавление.

Именно в 1919 году в Петрограде происходит действие двух повестей, наделавших в свое время шуму в 1920-е годы, но не ставших частью большого литературного канона. Причины для этого были разные, но, в общем, до того как их переиздали на рубеже 1980–1990-х, знали о них очень немногие.

А сейчас, когда читаешь их друг за другом, тебя вдруг переполняет ощущение, что перед тобой встает в полный рост живая и страшная история родного города, которая таилась в граните и мраморе, пряталась за обоями в коммунальных квартирах, распылена была в воздухе старых петербургских парадных. Теперь собралась в нечто целое и различимое — и ты будто можешь пройти улицами давно не существующего города.

«Голод» Сергея Семенова — очень прямолинейное произведение. Написанное в форме дневника, написанного от первого лица, оно будит в памяти воспоминание о других дневниках — блокадных. Те же места, тот же воздух, да ситуация другая — и враг у ворот иной. Главная героиня «Голода» приезжает в Петроград, где живет ее отец и другие родные, чтобы устроиться на службу и помогать семье прокормиться.

Ее социальный статус не до конца понятен: отец — рабочий, но она вспоминает как училась в гимназии. При этом в деревне еще остается мать, которая с дочерью посылает в Петроград немного гостинцев — хлеб, соленые рыжики, пироги, картошка. Приехав в город она оказывается в мрачном и тягучем болоте голода.

Голод — это злые глаза отца, внимательно следящие за тем, кто сколько ест из положенной небольшой хлебной нормы. Голод — это обмороки на рабочем месте. Голод — это тайком от отца продавать вещи из дома, чтобы получить чуть больше мерзлой картошки. Голод — это постоянные попытки изобразить, что все нормально, когда ты разговариваешь с другими, такими же голодными людьми. Голод — это неприятная хлебная тюря, это постные лепешки, сделанные из остатков муки, это зависть к тому, что кто-то имеет на полфунта больше хлеба, чем ты. Голод — это люди с опухшими лицами, бредущие по Невскому проспекту и смотрящие на хлебные очереди.

В небольшом произведении Семенов показывает упадок одной семьи, которую уничтожает голод. Сюжет сворачивает в разные закоулки, дает лживую надежду, которая через несколько минут сменяется на тотальное отчаяние. Тихие слезы высыхают на щеках, потому что отцу вдруг выдали на заводе хлебную норму за несколько дней. А потом злоба, злоба, злоба — на отца, на жизнь, на весь белый свет.

Когда к городу подходят войска Юденича, по Петрограду начинают ползти слухи. Вот сейчас Петроград возьмут — и жизнь будет старая, хлеба всем хватит, а об овощах говорить не приходится. Главная героиня, у которой два брата мобилизованы в Красную армию, из духа противоречия спорит с коллегами на Почтамте и доказывает им, что Юденич город не возьмет. Те за спиной у нее шипят: «большевичка, большевичка».

Но Юденич и правда город не берет. Что не спасает семью героини от катастрофы и трагедии. От торжества голода.

«Голод и кипяток утром. Ссора за обедом в семье из-за пищи. Голод ночью. Мы голодали покорно. Голодные говорили с голодными о голод. Трудно смотреть, как ест кто-нибудь». Это не Семенов, а Шкловский. «Какие-то сны… О большевиках… Что их свалили… Кто? Новые, странные люди. Когда? Сорок седьмого февраля… Приготовление к могиле: глубина холода; глубина тьмы; глубина тишины». Это не Семенов, а Гиппиус.

За пределами квартирок и комнат, в которых живут раздавленные голодом люди, бурлит политическая жизнь. У нее есть несколько центров. Например, Смольный, где сидит правитель Петрограда и всего севера России, подконтрольного большевикам, Григорий Зиновьев. Его толстое белое тело находится в страшном диссонансе с голодающим городом, недруги постоянно обращают на это внимание. Он садится в автомобиль с двумя латышами-красноармейцами и несется по своим «советским» делам — мимо квартир, где люди заваривают морковный чай и лежат на кровати, надеясь, что завтра смогут получить хлеба.

Другой центр политической и общественной жизни — Гороховая, 2. Здесь — штаб-квартира Петроградской ЧК. Здесь допрашивают, расстреливают; отсюда исходят указы о новых обысках — например, вещевых. Или о новых расстрелах представителей буржуазии — в ответ на какие-нибудь военные успехи белых или акты террора против большевистских руководителей. Чекой после убийства Урицкого сначала руководит коммунист и эзотерик Глеб Бокий, затем латыш Петерс. В 1919 году положение большевиков еще страшно неустойчиво — и это особенно остро ощущается в Петрограде. Дело не только в том, что в городе не много «бывших», шпионов, недовольных рабочих, да и просто измученных голодных людей, готовых пойти за кем угодно, кто пообещает их досыта накормить. Но и сам ведь город Петра построен, в общем-то, на границе — и ему угрожают боевые действия со стороны двух соседних, только что образовавшихся государств — Эстонии и Финляндии.

В этом здании на Гороховой оказывается и героиня повести Тарасова-Родионова «Шоколад» — бывшая балерина Вальц. Ее прихватили на квартире вместе с какими-то другими подозреваемыми, она мучается в камере — ожидает расстрела, пыток, издевательств. Оказавшись перед лицом большого чекистского начальника Алексея Зудина, она исповедуется ему во всем — в торговле телом, в странных знакомствах, в очерствении души из-за голода и страха. И признается в одном желании — честно работать и зарабатывать свой кусочек самой. Зудин — старый большевик, опытный коммунист, но его сердце растоплено этой исповедью и он не только дарует Вальц жизнь, но и назначает ее одним из своих секретарей.

Повесть Тарасова-Родионова — удивительное и странное произведение, написанное как будто немного «под Белого». Фраза плывет и иногда превращается едва ли не в стихи, в какой-то зыбкий сон, что снится в Петербурге под утро. А потом резко прерывается далекими отзвуками выстрелов — к городу рвутся враги. Артиллерийские выстрелы доносятся откуда-то со стороны Кронштадта.

Тарасов-Родионов — старый большевик, который, очевидно, сильно приукрасил свою дореволюционную биографию, зато начал стремительно хвататься за все возможности, как только над Россией прогремели грозовые раскаты 1917 года. Он везде — опять же по его словам — и комендант Московского района столицы, и стреляет из броневика «Олег» по хулиганам, самолично захватывает Петропавловскую крепость… До 1921 года он постоянно занимает различные ответственные должности, по уровню вполне «генеральские» (в армии Тарасов-Родионов был подпоручиком, но стихия революции, как известно, не разбирает).

Впрочем, Бог с ним, с Тарасовым-Родионовым и его государственной карьерой. В 1921 году его вычищают из партии, потом снова возвращают (помогает заступничество Сталина — то есть Тарасов-Родионов уже тогда ему близкий человек), через несколько лет вычищают снова, но до конца влияния он не теряет. Повесть «Шоколад» будут переиздавать вплоть до 1930 года — и спорить о ней.

А о чем, собственно, спор? Дело в том, что после того как чекист Зудин спасает балерину Вальц, история только начинается. Вальц дарит жене пару шелковых чулок, детям по плитке шоколада, — и мы, как читатели, знаем, что шоколад в голодном городе она получила от своего любовника — английского шпиона. Вальц становится близка Зудину, она ему даже нравится — но жене он не изменяет. Вальц для него — какое-то милое существо, захотевшее встать на путь исправления, красивая побрякушка из прошлого. Изящная. Но побрякушка.

Сама Вальц оказывается, впрочем ушлой особой, не изжившей в себе буржуазных пережитков: узнав, что в ЧК уже четыре месяца сидит ее знакомый, сын бывшего золотопромышленника — и даже дело его давно уже прекращено, но не выпущен он сугубо из-за бардака, она решает, что это ее шанс. Она вымогает деньги у его родных, требуя за сутки предоставить ей 20 фунтов золота. Проходит какое-то время — и Зудина арестовывают; сперва он думает, что дело в происках врагов, но ему обрисовывают ситуацию — со взятками Вальц, с другими махинациями ему подчиненных чекистов. По городу ползут слухи о том, как в ЧК жрут шоколад сидя на мешках с золотом и рабочие готовы отвернуться от большевиков. А к городу подходит все тот же Юденич (по имени, впрочем, в повести неназываемой).

Рассудив в своем кругу (в него входит Дзержинский и товарищ Шустрый — пародия на Троцкого), большевики приходят к выводу, что хоть Зудин и не брал взяток, но честь партии запятнал. А все — из-за его ошибки, польстился на метафорический «шоколад» — былую роскошь в лице Вальц. И хотя все понимаю, что преступление вроде бы не самое тяжелое, все — включая главного героя — приходят к выводу, что правильно было бы Зудина расстрелять, чтобы поднять реноме партии вновь на высоту. Зудину приходит конец. Питерские рабочие поют «Интернационал».

И ты, как читатель, оказываешься в положении зрителя фильма «Догвилль», где коварный датский режиссер ведет тебя к морально неоднозначному финалу, с которым ты вынужден согласиться — когда весь Догвилль жестоко убивают, ты ликуешь. Ведь эти люди были такими злыми, жалкими, опасными — и получают по заслугам. Так и в конце «Шоколада» — ты отчетливо понимаешь, что если смотреть изнутри коммунистической логики, то расстрел Зудина — единственно правильное решение. Оно удовлетворяет всем — и, более того, является даже морально правильным. Как и до этого проведенные самим Зудиным массовые расстрелы «буржуазии» в ответ на белый террор — в этом его никто не обвиняет, кроме неприятного товарища Шустрого, который все печется о какой-то законности.

Один из снов, который снится Зудину под арестом — метафорическое описание Первой мировой, как войны между рабочими по указке своих хозяев. Русский же рабочий Зудин хозяина убивает, станок ломает — и зовет всех остальных рабочих последовать его примеру. Те же пугаются и решают пасть в ноги своим хозяевам, лишь бы русским путем не идти. Зудин в ужасе думает, что же делать ему там, в цеху, где мертвый хозяин и не работающий станок. Ответа он не находит; лишь одна мысль бьется в голове — виноват шоколад, виноват шоколад, виноват шоколад. Зудин просыпается — и идет навстречу своей участи.

Литературоведы Фельдман и Щербина приводят довольно убедительные аргументы в пользу того, что и первоначальная публикация «Шоколада», и последующие переиздания в СССР вплоть до 1930-х годов, были инструментом «сталинцев» в борьбе с Троцким и его сторонниками. Можно и в такое поверить, почему нет, в конце концов литература в те годы и была одной из форм и площадок политической борьбы. Но если бы «Шоколад» был интересен только как политический инструмент, то о нем не стоило бы говорить.

В этой же сравнительно небольшой повести мы на секунду можем заглянуть в воспаленное сознание человека 1919 года, который живет в голодающем городе, но живет заботами какими-то совершенно иными, нежели помирающие от истощения рабочие на Васильевском острове. Здесь бьется мысль о какой-то большой идее, льется кровь, происходит насилие, но выковывается новая государственно-революционная логика, которая мало заботится о частностях. Она оперирует большими цифрами, массами, толстыми статистическими справочниками. И она побеждает. Жестоко, но неумолимо.

Семенов будет потом полярником-челюскинцем, повоюет в Зимнюю войну и погибнет на Великой Отечественной. Тарасова-Родионова арестуют и расстреляют в 1938 году. Их произведения будут забыты — и только с годами страшные образы 1919 года найдут свой путь на поверхность.

Но они уже как музейные экспонаты — пугают из-за стекла.


Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty