Шарлатан здесь правит бал
В романе Эренбурга «Необычайные похождения Хулио Хуренито» на авансцену выводится новый тип героя — плут-авантюрист, хитроумный манипулятор-нигилист, отрицающий все правила и устои. Егор Сенников продолжает свой цикл «Улица Ильи Эренбурга» и показывает, что в мире, где война смела былые иерархии, самым главным действующим лицом становится профессиональный обманщик.
«Berlin, dein Tänzer ist der Tod» («Берлин, твой танцор — смерть»)
Сидя в своем бельгийском убежище Эренбург приводит в мир Учителя — Хулио Хуренито. Он — и в жизни, и в романе — пытается найти почву под ногами. И не находит. Учитель, вызванный им к жизни — циник, скептик, обманщик, шарлатан, настоящий трикстер. Хуренито одинаково спокоен в любых ситуациях, куда его заносит жизнь — ему ничего не стоит оказаться коммерсантом или комиссаром, военнопленным или военнообязанным. Он с одинаковой легкостью входит в Кремль и в кабак, едет в Африку или в Кременчуг. Нет ничего, что его сдерживало бы.
Потому что он живет во времена, когда все правила и сдержки разметало войной. Мнимая галантность войн, европейский концерт держав, правила дипломатического этикета — все это потонуло в болотах окопов, сгорело под Верденом и развеяно ветром, поднявшимся после крушения четырех европейских империй.
В облаке пыли, на обломках старого мира хочется найти опору. Необходим авторитетный взрослый, который мог бы посмотреть на все происходящее, окинуть строгим взглядом и сказать - что надо делать.
А найти его очень сложно. Опыт, который пришлось пережить поколению, которое позже окрестили “потерянным” был настолько непохож ни на что из того, что довелось в своей жизни увидеть родителям и старшим, что не появлялось предмета для обсуждения. Герой прибывает домой, в свою старую комнату, где читал Надсона или Жюля Верна, Чернышевского или Карла Мая - и не узнает ни ее, ни себя. Родители, постаревшие за годы войны, неловко пытаются похвалить геройство сына, прошедшего войну, но все это звучит фальшиво. Диалог с родителями невозможен, он сломан; отравлен тыловой и революционной пропагандой, предрассудками.
— Да, а вот недавно тут был Генрих Бредемайер, так он рассказывал такие ужасы про фронт, про все эти газы и прочее.
Это говорит моя мать. Она говорит: «все эти газы и прочее». Она не знает, о чем говорит, ей просто страшно за меня. Уж не рассказать ли ей, как мы однажды наткнулись на три вражеских окопа, где все солдаты застыли в своих позах, словно громом пораженные? На брустверах, в убежищах, везде, где их застала смерть, стояли и лежали люди с синими лицами, мертвецы.
— Ах, мама, мало ли что люди говорят, — отвечаю я, — Бредемайер сам не знает, что плетет. Ты же видишь, я цел и даже поправился.
Нет взрослых и знающих: их слова превратились в пепел. Нет больше старых правил и иерархий. Национальные правительства ощетинились визами и прочими бумажками, которые затрудняют перемещение между соседними странами. Жизнь, еще недавно преподносившаяся как величайшая ценность, ничего не стоит — особенно в глазах у тех, кто на фронте каждый день встречался со смертью.
Я был рожден, когда упрямым рогом Вражда вспорола тело мирных лет, Когда убийства бешеный стилет Змеею проблистал по всем дорогам.
Это написал Елпидифор Титов, будущий советский археолог, проведший Гражданскую войну в окрестностях Байкала. Но под словами подписались бы многие из тех, кому довелось пережить страшное время, начавшееся в 1914 году.
Это люди, у которых перед глазами постоянно появлялись мертвые товарищи — они с осуждением смотрели на них, перебирая, в позеленевших от гниения руках, четки. Отравленные газами — и вместе с ядом впитавшие презрение к любым словам, которые произносятся с высоких трибун. Похоронившие своих товарищей в разрыхленной артиллерийскими снарядами земле. Инвалиды, потерявшие руки и ноги, зрение и слух, но научившиеся и слышать, и видеть острее многих. Кокаинисты. Морфинисты. Алкоголики. Завсегдатаи танц-холлов. Циники. Романтики с разбитым сердцем. Туберкулезники, выхаркивающие свои легкие.
Эренбург принадлежит к этому поколению. Сам он не воевал в Первую мировую, но важно ли это? Она разбила привычный ему мир на осколки, рассыпала их по всему миру так, что не соберешь. Люди, которые пережили такое, часто мечтали о том, чтобы доломать и все остальное, что осталось — все эти отблески «старой Европы», с буржуазией и «их Величествами». И, как мы знаем, многие из них в этом преуспели. Но не дошли до конца.
Рефлексируя об этой катастрофе, он переносит на бумагу своего самого яркого персонажа — Хулио Хуренито.
И одним из первых вызывает к жизни новый типаж героя.
В «Людях, годах, жизни» Эренбург, вспоминая о написании Хуренито — и о том фуроре, который произвела книга сперва в России, а потом и в Европе, немного рисуется:
«Я знал, что „Хулио Хуренито“ должен вызвать гнев блюстителей порядка: „Какой консул положит теперь на мой паспорт визу? Какая мать семейства пустит меня на порог своего дома, где живут честные юноши и чистые девушки?“ Меня не удивило, что белые эмигранты встретили мой роман с возмущением. Но огонь был перекрестным:„напостовцы“ называли „Хуренито“ не иначе как „клеветой на революцию“. Почти в каждом номере их журнала к моему имени добавлялось „клеветник“».
Здесь он, конечно, преувеличивает. Закончив писать свой роман и отправив его в печать, Эренбург отправляется в Берлин — в тот момент эпицентр европейской, а может и мировой рефлексии об авантюризме.
О, эта столица, навеки запечатленная в «Симфонии большого города». Суетливая, — через все тексты Эренбурга о Берлине проходит его сравнение с огромным вокзалом, где никто не знает, когда отправляется их поезд. Иллюзорная — «На фасадах домов по-прежнему каменели большегрудые валькирии. Лифты работали; но в квартирах было холодно и голодно». Город, который двигался куда-то к счастью, но по пути сбился с пути и упал в кювет; таких в Европе тогда было несколько — Вена, Будапешт, Петроград. Столицы проигравших и растворившихся в прошлом империй, сами стали похожи на города-призраки.
Но Берлин был из них самым живым — может быть потому что в него, в отличие от других мест, хлынула новая кровь и новые люди. Здесь одно из тех мест, где можно замерить пульс у эпохи.
Берлинцы, — новые и старые, — ходили в кино, растворяясь в темноте кинозала. И смотрели очень реальные сны.
На экране появляется сосредоточенное мужское лицо, выбирающее новый образ, в котором надо предстать перед публикой. Это доктор Мабузе, герой романа Норберта Жака, перенесенный на экран Фрицем Лангом в 1922 году. Мабузе — опасный авантюрист, гипнотизер, обманщик и игрок. Ему плевать на человеческие жизни, он наживает деньги то обрушивая биржу, то гипнотизируя богачей и раздевая их догола в игре за карточным столом. Он плетет интриги как паук паутину, сам же он при этом так и остается загадкой. Дух времени, который к следующей картине Ланга о нем и вовсе приобретает отчетливые черты политического авантюриста, самозванца и мошенника.
«Когда в Берлине разразилась революция „спартаковцев“, я как раз ставил свой первый фильм. Я возвращался со студии в первый день съемок, и мой автомобиль то и дело останавливали вооруженные революционеры, но никакая революция не смогла бы помешать мне поставить мой первый фильм».
Это Ланг вспоминает берлинскую атмосферу в годы, когда начиналась его кинокарьера. Но мог быть и Эренбург, едущий в редакцию с новым рассказом.
На киноэкранах раздувался новый герой — близкий родственник Хулио Хуренито. В 1920 году в кинотеатры вырвался доктор Калигари, подчинивший своей воле человека, превратив его в сомнамбулу и заставляющий пробуждаться лишь по приказу (прозрачный намек на германскую политическую систему и Первую мировую).
Но не только два этих мошенника, хохштаплера, гипнотизера символизируют время. Их была уйма. Они были постоянной темой, к которой авторы и публика возвращались вновь и вновь.
В «Шпионах» все того же Ланга респектабельный банкир оказывается организатором террористической сети — он раздает приказы на убийства, крадет секретные документы и обманывает тех, кто ему верит. В «Ящике Пандоры» у Пабста сексуальная женщина становится катализатором катастроф — сталкивая мужчин вокруг себя, манипулируя ими — и страдая от них же. В «Багдадском воре» герой-трикстер приобретает романтические черты — он не злодей, а добрый парень, выкручивающийся в сложных обстоятельствах. В романе Артура Бернеда «Бельфегор» в Лувр ночью вламывается некий фантом, призрак — и стремится разрушить статую бога Бельфегора. В «Маге» Рекса Ингрэма злой волшебник пытается заполучить девичью кровь — она ему нужна, чтобы оживить прекрасную статую.
Об отношениях Эренбурга и кинематографа мы порассуждаем в другой главе; пока только отметим, что сам он все фильмы того сорта, что я перечисляю абзацем выше, не любил. Загипнотизировать Эренбурга доктору Калигари не удалось; он остался поклонником режиссеров-гуманистов, режиссеров-эстетов — вроде Чаплина или Рене Клера с Гриффитом. А Пикассо всегда был ближе и понятнее, чем Отто Дикс — и вовсе не потому что с Пикассо они вместе пили кальвадос в Париже еще в 1913 году. Экспрессионисты были для него, вероятно, слишком физиологическими, нутряными и кровавыми. От их фильмов пахло кровью, еще не остывшей в полях Вердена — неуверенность и страх объединяла зрителей, кинематографистов и экранных героев.
Впрочем, какая разница, что Эренбургу не нравилось в экспрессионизме? И он, и многие авторы сразу же увидели — ну или почувствовали кожей, — куда дует ветер.
Мир рухнувших правил требовал нового героя — и им оказался обманщик, профессиональный плут и нигилист, отрицающий любые социальные конвенции. Он должен поплевывать на приличия. Уметь видеть дальше — и понимать на какие подлости еще способно человечество. Он, как гаммельнский крысолов, должен суметь увлечь за собой человечество, внушить ему ложную надежду. У него за душой нет ни гроша — как у Остапа Бендера. Он сам, кажется, Сатана — как Воланд. Он провокатор — как Хуренито.
Мистик. Профессиональный надуватель щек. Самозванец. Злой дух. Зародыш диктатора.
Еще немного – и он научится управлять не кабаком и биржей, а толпой.
Скоро его рука нависнет над картой Европы.
В 1918 году дадаист Вальтер Зернер опубликовал свой манифест «Последнее раскрепощение. Пособие для самозванцев и тех, кто желает ими стать». В этом тексте, построенном как набор афоризмов разной степени абсурдности, дано четкое описание грядущей эпохи. Каждый абзац кажется пощечиной — если не общественному вкусу, то умиротворенному человеку, ищущему покоя и возвращения к нормальности.
Земля — не храм, а шар грязи, на котором торгуют шёлковыми чулками и высоко ценят Гогена, сообщает Зернер. И нечего возбуждаться от революции и от того, что она якобы несет свободу — «каждая революция была тоскующей вспышкой бунта по более любимому кулаку». Были только бунтовщики.
Впрочем, весь этот провокационный разгон нужен Зернеру для того, чтобы сообщить свою главную мысль. Он говорит, что главный герой наступающего века — манипулятор. В истерическом обществе всем хочется, чтобы кто-то объяснил как жить — но ни церкви, ни властям верить невозможно. Появляется желание обратиться к психологам, к графологам, к прочим исследователям, которые обещают прочитать человека как книгу. Всем им Зернер отказывает в этой способности понять человека до конца — ему кажется, что они лишь торгуют фальсификатом, подобием знания. Знаки, которые можно прочитать, слишком расплывчаты и многозначны, чтобы подвергнуться однозначной интерпретации.
Но если знаки ненадёжны, а люди всё равно хотят в них верить — то мир становится идеальным полем для манипулятора. Ему нужно быть убедительным. Достаточно знать, какие фразы и жесты выглядят убедительно, и как подать их так, чтобы их приняли за истину. В таком мире выигрывает не тот, кто понимает человека, а тот, кто умеет заставить другого поверить, что он понят.
И это, пожалуй, главное зернеровское «раскрепощение»: освобождение от доверия — к словам, к знакам, к любым расшифровкам.
Разоблачив мир как мистификацию, Зернер делает следующий шаг — предлагает правила существования в такой реальности; буквально дает комичные советы тем, кто хочет преуспеть в новом мире.
Держи лицо, выгляди внушительно, знай цену унижению и умей унижаться по мере надобности. Бери деньги за всё, что можешь монетизировать; пиши только открытки — коротко, не оставляя следов; блистай свежим бельём — как будто тебе всегда есть куда спешить и к кому вернуться. Профессиональный манипулятор должен вызывать доверие и выглядеть человеком, который всегда знает, что ждет впереди.
И Зернер дает свой главный совет плуту и самозванцу: не задавай ни одного вопроса и не давай ни одного ответа.
Вопрос — это слабость, потому что он выдаёт зависимость: ты будто нуждаешься в чужой информации, в чужом подтверждении. Ответ — тоже слабость, потому что он фиксирует тебя: ты становишься заложником сказанного, подписываешься под смыслом, даёшь себя ухватить. Манипулятор живёт иначе: он входит в разговор намереваясь перехватить инициативу.
Здесь манифест окончательно перестаёт быть шуткой. Потому что он описывает новую норму эпохи: когда доверие разрушено, диалог превращается в постоянную пропаганду внушение. Человек, который не задаёт вопросов и не даёт ответов, становится непроницаемым для критики. Его невозможно припереть фактами, потому что он никогда не дает врагам фактов. Зато он умело создает впечатление. Он не доказывает, он демонстрирует уверенность. Он не раскрывается, он заставляет тебя раскрыться. И чем сильнее ты объясняешься — тем быстрее проигрываешь.
Пока Зернер кривляется, он, сам того не желая, рассказывает чистую правду: жизнь не выносит пустоты. Разрушив старые правила, она немедленно начинает искать новые. Людям хочется, чтобы их снова «прочитали», «объяснили», «успокоили».
И вот здесь на сцену выходит Хуренито.
Хуренито — это оживший зернеровский кодекс плута. Манипулятор, который притворяется циником — но на деле заменяет отсутствующего взрослого. Он не предлагает утешения, он жаждет разрушения. И именно поэтому он так опасен: у него нет идеологии, нет «больших слов», нет клятв — а значит, его невозможно разоблачить как лжеца. Он всегда скажет: я ничего не обещал. Он просто показал, как устроен мир.
Так начинается новое время: время, в котором самый убедительный человек — не тот, кто прав, а тот, кто всегда выглядит так, будто прав. Шарлатан в 1920-е годы выходит на большую аудиторию.
И скоро он научится гипнотизировать не одного изломанного интеллигента, а весь мир.
Вихрь, бей по Лире, Лира, волком вой, Хаос все шире, шире... Господи! Упокой.
Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty