Зима 1999/2000: Февральская жижа и белый лист
В Петербурге Нева выходит из берегов, в Грозном продолжается война, подростки кормят тамагочи и мучаются из-за первой любви, пенсионеры выбирают между книгами и конфетами, компьютеры отказываются запускать Caesar III, а в Химках открывается первая российская IKEA. Где-то рядом меняется власть и начинается новая политическая эпоха — но внутри самой жизни всё устроено гораздо сложнее. В последнем тексте цикла «Времена года» Егор Сенников добирается до зимы 1999/2000 года — времени, когда все почему-то ждали от круглой цифры начала новой жизни.
Не нашлось своего Евгения в Санкт-Петербурге 30 ноября 1999 года.
Никто не сидел на статуе льва у дома Лобановых-Ростовских, не следил за тем, как Нева, вроде бы надежно удерживаемая гранитными берегами, вдруг вырвалась за эти границы и начала отвоевывать пространство у людей. Никто не тряс кулаком в сторону памятника основателя города, вздыбившего своего коня на Сенатской площади. Никто не следил за тем, как поднятый водой сор вплывает в окна первых этажей зданий, стоящих ближе к берегу.
Ведь то петербургское наводнение было одним из сильнейших в истории города — и природа решила, что этим аккордом можно здорово попрощаться с веком. Приближался миллениум, в газетах и по телевидению говорили о «проблеме-2000» и все уже выучили, что XX век вообще-то еще не заканчивается, но сама магия чисел была настолько сильной, что всех скорее занимало то, что теперь годы будут начинаться с цифры «2».
Петербургскую школьницу Анастасию утром того дня выписали из больницы. Мама забирает ее и везет в «Макдональдс». Награда!
«У меня — Happy Meal + молочно-шоколадный коктейль. В Happy Meal — игрушка Lego. Милый такой вампирчик из 13 деталей».
«А в Питере — наводнение. Ночью вода поднялась на 2,6 метра. Затопило метро (но далеко не всюду). Говорили, в 14 ч будет еще одно, но мы уже из города выехали. Кое-где даже электричество повырубали, по городу падают деревья. Ветер 10-и балльный».
Стихия заберет жизни двух рыбаков, вышедших в Финский залив в тот день. Тело одного из них в тот же день выбросило на берег. Сильным ветром сорвало с якоря стоявшую на Неве копию старинного корабля и выбросило на набережную. Подтопило четыре станции метро. Вода проникла в подвалы Эрмитажа и Русского музея.
И всё же это наводнение, хоть и сильное, но не чета тем, что оставили свой вечный след в русской литературе. Дело не только в том, что не нашлось Евгения (или Пушкина), но и в том, что природу человек смог себе подчинить гораздо сильнее, чем когда-нибудь раньше. И потому вместо практически божественного вмешательства в жизнь человека — скучные строчки из официальной прессы да заявления политиков: выделим средства, починим, откачаем, наладим. XX век — эпоха технологий и войн, невиданного бытового комфорта и массового насилия, удивительной радости и страшного горя. Он подходит к концу.
Через несколько недель та же школьница будет сидеть в санатории в Сестрорецке — вместе с такими же подростками и учителем Сан Санычем. Тот погасит свет, зажжет свечи и в этом полумраке будет говорить о том, что уходящий век был жесток, полон революций и войн, отмечен расщеплением атома и созданием ядерного оружия… И всё же:
«Мы входим в новую эру. Может быть новый век будет добрее…».
Котенок плачет под дверью. Но у меня еще есть адреса, по которым… Сверкнет над русскими снегами богами расщепленный атом. Полюбил я кирпичный завод. Хоп-хей, хоп-хей. Так получилось теперь мы враги, лучше подруга в глаза мне не лги. Мы не приемлем рецепты так называемых объективных критиков России. Короче, базар такой, что была когда-то одна древняя богиня. В 15 лет я думала, что стану звездой в 17.
Этой зимой уходящего в прошлое века и тысячелетия все ждут чего-то, что принесет с собой цифра «2». Кажется, надеются, что она означает что-то новое, а не повтор того, что уже было.
Как бы тебе повезло, оу — моей невесте
Завтра мы идём тратить все свои
Все твои деньги, вместе
Как бы тебе повезло, у-у — моей невесте
Завтра мы идём тратить все свои
Все твои деньги, вместе
В Вологде в конце ноября уже настоящая зима — больше 20 градусов ниже нуля. Сюда, на север России, приезжает вдова композитора Гаврилина и сразу же попадает в мир регионального бюрократического гостеприимства. Ее вместе с другими гостями везут в гостиницу, где их уже ждут шведский стол, музыканты из филармонии, чиновники из отдела культуры и бесконечные разговоры. На гостиничном стекле — разводы от мороза, за окном — солнце, снежок. Скрип его звучит музыкой — не хуже, чем на вологодском фестивале.
В Петербурге празднуют 50-летие писателя Дмитрия Каралиса. Сатирик Семен Альтов рассказывает байку о том, как недавно, на банкете по случаю дня милиции, повстречал Путина — они узнали друг друга, обнялись и расцеловались. После этого все остальные гости решили, что Альтов — какая-то новая значимая фигура в мире большой политики, и стали потихоньку наворачивать круги вокруг писателя, стараясь с ним тоже поцеловаться.
«Хочу вручить Диме Каралису высокую правительственную награду и поцеловать его теми губами, которыми я целовал Путина».
В Петербурге зима довольно мягкая — скорее ростовская, нежели петербургская. Даже наводнение, с которого начинается декабрь, не отменяет общей мягкости погоды. Снег падает на лужи и тут же начинает подтаивать, превращаться в слякоть, в мокрую слизь, в ничто.
Пенсионер из тверской деревни Сосноватка почти каждый день пишет стихи о том, что происходит в России — точнее, о том, что он читает в газетах, видит по телевизору и слышит по радио. Между уборкой двора от снега и покрытием крыши дома рубероидом он успевает отреагировать и на приближающиеся выборы, и на антивоенный митинг в Москве, и на день 7 ноября, а еще посетовать на то, что автолавка приезжает в деревню слишком редко.
Зима удалась весьма снежная Автолавка зимою в деревню не ездит Ей до нас нету дорожки проезжей Власти смотрят на нас принебрежно А нам, лишь бы крыша была надежной. Да утробу набить было б можно. Покупаем мы хлеб на железной дороге Будем ходить, пока выдержат ноги Основное к столу из подполья, Молоко — у соседки. Строго соблюдаем режим дня. У меня основная забота одна:- Вода, дрова, еда, газета, сигарета Баня, куры, чистка туалета. Ждем из Москвы письма, привета.
Впрочем, под старый Новый год до деревни она всё же доберется — и тем сильно удивит старика.
Снега часто этой зимой заметают дороги — будь то в Вологодской области или в Тверской. Люди, к этому привычные, знают, что это неизбежная часть зимы: отрезанность от остального мира, когда ты сидишь на кухне, смотришь телевизор, гладишь кота и пьешь чай. Может быть, даже с мятными пряниками.
Через несколько дней после пятидесятилетия Каралис идет по легкому морозцу в библиотеку имени Льва Толстого на Васильевском острове, берет новые книги; на обратном пути заходит на службу в Андреевский собор. Уже дома садится и пытается читать — и вдруг понимает, что то, что было ему страшно интересно лет 10–15 назад, вдруг потеряло свой вкус и прелесть. Сначала в сторону откладывает Розанова, затем Каверина, затем Шкловского. Плюнув, он садится за компьютер и вводит в поисковик свою фамилию. Нашлась 31 ссылка — и всё на ресурсы самого Каралиса.
Интернет, которым этой зимой пользуются уже не единицы, а сотни и тысячи людей в российских городах, кажется уже явным примером того, как будущее проникает в повседневность уже сегодня. Что, впрочем, не отменяет ни бумажной прессы, ни возможности собираться в кругу университетских преподавателей и петь дома под гитару — как 30 лет назад. Утром моешь посуду после всех гостей, за окном всё немного серо, и ты прислоняешься головой к шкафчику над мойкой; голова гудит — не от алкоголя, а от похмелья бесед, эмоций и встреч.
Пожилой профессор (осенью ему исполнилось 63 года) в середине декабря в погожий воскресный день (всего-то около нуля, солнце, свежесть) едет к друзьям в Раздоры. Там собралось полтора десятка человек. Варят борщ. Поют под гитару. Кто-то играет в волейбол. Пять человек потом идут пешком до Ромашкова — через снег и раннюю зимнюю темноту. А вечером в телевизоре появляются ведущие новостей и докладывают, что на выборах мэра Москвы победу одержал — сюрприз, сюрприз — Юрий Лужков; он обошел Сергея Кириенко почти на 2,5 миллиона голосов.
Гремят школьные дискотеки. Первые поцелуи — и первые попытки убедить себя, что ты не грустишь из-за того, что подруга встречается с тем парнем, который нравится тебе. На улице учат курить взатяг, и подростки вокруг сипло гогочат. И снова музыка, а тебе хочется не смеяться, а плакать, потому что он танцует с другой.
Молодой ученый из Москвы перед Новым годом листает свои дневники пятилетней давности. Удивительно, но как будто ничего не изменилось: вот он так же наряжает елку, общается с мамой, по телевизору говорят о том, как танковые колонны продвигаются к Грозному, а он сам волнуется из-за грядущих экзаменов по матану. И вот он снова возится с елкой, потом работает до 4 утра и ест кашу с молоком при свете оранжевых облаков над снегом.
«Кстати, сегодня как раз опять берут Грозный. Дедушка следит за всем с особенным вниманием, не пропускает новостей».
Папироса, папиро…
Прекрасное вино
Потерял я номерок
Хотя мне уже всё равно
Самый счастливый номерок
Легко запомнить: 2.0.0.0
Новогодний подарок — баночка муки. Ее можно развести с водой — и даже не лепешек напечь (газа нет), а есть это постное тесто.
В Грозном — зима. Холодно, снег, нет света и газа. И есть люди, которые по каким-то причинам решили не покидать осажденный город.
С осени идет новая война на Кавказе. В этот раз российская армия решила отказаться от шапкозакидательской тактики первой кампании. Вместо попыток гусарского наскока на столицу Чечни — методичная, постепенная мясорубка войны. Российские войска движутся постепенно — сначала артобстрелы, зачистки — и только потом продвижение вперед. Повторить, повторить, повторить. «В селе Комсомольском произошла мягкая зачистка. От села практически ничего не осталось», — говорит журналист Первого канала.
В Грозном пожилой чеченец прощается с женой — она всё-таки решила уехать из города. А он остается, потому что не хочет бросать дом. На кухне разогревает жижиг-галнаш, медленно ест. И начинает работать — это его метод упорядочивания реальности.
Весь ноябрь и декабрь он, прошедший еще через сталинские депортации, проводит в неустанном труде, приводя свой дом в порядок (шутит, что в подвале построил «маленький Ташкент»). Даже когда в конце осени — начале зимы российские войска начинают брать Грозный, он не останавливается.
Затопил. Натаскал. Перенёс. Подшил. Заклеил. Оббил. Починил.
Где-то стреляют, но он старается не вслушиваться, у него есть свои заботы. Когда низко пролетают самолеты, он прыгает в специальную смотровую яму. Холодает — но дома у него тепло. И даже когда в Грозном отключают газ, он умудряется сделать всё, что от него зависит, чтобы его быт не был разрушен.
Но всё же от судьбы не уйдешь. В конце декабря к нему во двор залезают двое вооружённых людей и разбивают стёкла — вроде потому, что уличный термометр приняли за крест. В следующий раз на ночь он оставляет ключ в замке — чтобы не ломали двери. Утром (ночи он проводит в подвале) обнаруживает весь дом вверх дном — вынесены какие-то вещи, банки варенья, сожжены бумаги.
А 30 декабря он терпит поражение в той битве, что вел с реальностью в ноябре и декабре.
Он побрился. Постирал полотенце. Вместе с Салта-Ахмадом заготовил дрова. Они собираются есть суп.
И в этот момент в дом влетают два снаряда, полностью его уничтожая. Двор завален шифером и кирпичом, обломки жизни дымятся под декабрьским снегом.
Новый год он встречает в подвале.
В том же Грозном зиму проводит и девочка-подросток, которую ранило в конце октября во время обстрела на рынке, где она помогала матери торговать. Она тоже решает не уезжать до того, как к городу подойдут российские войска — хотя возможности у нее были. Вместо этого ее дни проходят в рутине выживания, а сама она надеется на то, что уже скоро закончится страшное.
А оно не отступает: приходит в разных обличиях — в вооруженном отряде мрачных людей, в беженцах из других районов города, в артиллерийских обстрелах и бомбардировках с самолетов. Постоянно задаешься вопросом: можно ли брать вещи из чужой брошенной квартиры на растопку? А чужие запасы из опустевшего дома, хозяева которого то ли убиты, то ли сбежали? Лук, мука, подгнивающие помидоры — это роскошь. А лепешка и миска с мукой — повседневность, которая помогает сделать так, чтобы не болел желудок.
Холодно, холодно. И страшно — в январе пришлось покинуть родной дом и обживаться в другом месте, пока идет зачистка. Быт надо собирать с нуля из какого-то лома и сора — рваных кусков клеенки, битого кирпича, старой печки. Выдыхаешь изо рта пар, смотришь на иней, которым покрыты обои дома.
Неожиданно дома встречаешь военных: они заходят сюда, потому что обнаружили здесь хорошую домашнюю библиотеку.
Я понимаю — ни к чему разговоры. Я не хочу с тобой ссоры.
Веришь? Больше — знаешь.
Можно слететь, улететь, налетаться.
Может уйти, либо остаться, Но ты же таешь.
Снег. Снег. Снег. Таешь. Снег
В конце января в Москве ударят холода — минус двадцать, а порой и холоднее. Вот кому-то пришла пенсия — 516 рублей, да еще 100 рублей прибавки за два месяца сразу. Пенсионерка собирается, прихорашивается — и радостная идет по магазинам.
Кажется, что многие действительно ждали от миллениума чего-то, что он в принципе не мог дать. Счастья? Удачи? Здоровья? Новых вызовов? А на деле — только отставка президента и какие-то смутные образы будущего. Дворники колют лед, в ларьках продают водку и пиво, в магазинах всё то же. Впереди — века нового тысячелетия, но начинается оно вовсе не с чистого листа, а с листа, который уже был исписан. Он похож на снег под окном — с самого утра по нему движутся в разных направлениях люди, оставляя свой след: глубокие шаги, следы от санок, грязный рисунок от автомобильных шин. На календаре 2000 год — и нет в нем грандиозных отличий от 1999 года.
У пенсионерки большие планы — в книжном она хочет купить словарь Даля, сборник стихов Ахмадулиной и книгу Кьеркегора; на это уйдет половина пенсии. В итоге книгу датского философа она не берет — вместо нее покупает конфеты.
Четырнадцатилетний москвич недоволен — Caesar III не запускается, потому что игре нужно разрешение 800×600, а у него только 640×480. Отец приносит новую видеокарту; появляется 16-битный цвет — но игра всё равно не идёт. В итоге в воскресенье он с отцом весь день ковыряется с компьютером: меняют винчестер, переустанавливают Windows, обновляют драйвера. Получилось!
Февраль — это часто мутное безвременье. Необязательно доставать чернила и плакать, можно просто страдать, глядя из окна на слякоть. В феврале то оттепели, превращающие всё в хлюпающую жижу, то морозы, которые ту же жижу трансформируют в лед.
Особенно неприятно, если год високосный.
Пятнадцатилетняя школьница встречает его без восторга:
«Итак, пошел последний месяц зимы, самый коротенький. Это радует — но дерьмо есть дерьмо — в этом году зима на день длиннее…»
Вся страна как будто куда-то плывет в этой февральской хмари, только не очень понятно куда. Девяностые вроде закончились — и всё же продолжаются. Война в Чечне вроде подходит к концу — но не заканчивается. Новый президент вроде известен — но его еще надо выбрать. Новый век наступил — но, строго говоря, даже он начнется только через год. Будущее уже здесь: интернет, мобильные телефоны, компьютеры, заграничные поездки. И одновременно люди не платят за отопление, потому что им нечем. В телевизоре — Путин, Чечня, кандидаты, история похищенного журналиста Бабицкого. В газетах спорят о будущем. А сколько можно его предрекать? Есть ли этому предел?
19 февраля в Москве дождь сменяется снегом. По лужам идут на антивоенный митинг. В Вологде в тот же день белый-белый снег, солнце и тишина — почти сказка.
А ночью под Калининградом умирает Анатолий Собчак.
На следующий день одна москвичка просыпается после кошмара и смотрит в окно: снег идет и тут же тает. Смерть Собчака неожиданно соединяется для нее с погодой и с тем состоянием, в котором оказалась страна. Она называет его «тягучей нескончаемой оттепелью» и сравнивает погоду с политической тягомотиной после ухода Ельцина.
Февраль держит всех в напряжении, но скоро ему придет конец.
Между бабой и деньгами для меня нет разницы
Говоришь: «Люблю тебя!», а в ответ: «Иди ты в задницу!»
Нож по вене поперёк, поперёк любви моей
Сердце бьётся об висок, словно в клетке соловей
Дай мне, дай мне, дай мне, дай мне
Дай любви
К марту становится как будто чуть больше нормальности в этой ненормальной жизни. Грозный окончательно переходит под контроль российских войск 6 февраля; основные бои уже идут в горных районах — всё ближе к Грузии. А в Грозном — ну не то чтобы нормальная жизнь, такой ее назвать невозможно, но уже явно ближе к этому, чем в декабре. И даже проблемы, которые нужно решать, становятся всё более человеческими: не выживание в холоде и голоде, а необходимость получить паспорт по достижении 14 лет.
…Я получила временный паспорт (удостоверение) в комендатуре. Жуткая очередь, но мы пролезли через забор, объяснив солдатам, что у мамы плохо с сердцем и еще сегодня мой день рождения…
…Вчера… соседка… дала мне куртку, светло-голубую. Видит, что надеть мне нечего. Спасибо! Привет, март!
в химках введен оккупационный режим. территория в 40 гектаров земли занята интервентами. они обжили целый химкинский микрорайон и назвали его в честь некоего шведа ингвара кампрада и основанного им концерна ikea. 22 марта в новом районе они открыли мебельный магазин.
Это шутят в журнале «Афиша». Открытие IKEA удивительным образом совпадает с приходом весны и вообще с началом новой жизни.
20 марта в Рязани уже +5°, потом +10°, но снега по-прежнему много. Пожилая женщина возвращается из театра, поскальзывается и растягивается животом прямо в луже на улице Грибоедова. Хорошо хоть было темно. На следующий день надо отмывать куртку и стирать брюки.
Журналист приезжает в IKEA вместе с подругой Машей. Еще недавно мебель IKEA она заказывала по каталогам из-за границы, и простая деревянная табуретка обходилась почти как антикварный комод. Спутник изображает презрение к буржуазному уюту: обещает спать на дощатых ящиках из овощного магазина, ездит на старом немытом «Опеле», вспоминает «Бойцовский клуб», где каталог IKEA был символом прогнившего общества потребления.
А потом они начинают ходить по магазину. Надувной диван — надо купить. Для него нужен фен. Если сдуть диван, его можно положить в рюкзак — значит, нужен рюкзак. Потом светильники. Карнизы. Рабочий стол. Мебель для балкона. Прихожая, специально рассчитанная на хрущевку.
В общем, выясняется, что для всей этой мебели хорошо бы еще купить загородный дом, хрущевку и квартиру с балконом.
«Постепенно я понимаю: трепетным буржуа быть приятнее и, главное, дешевле, нежели нонконформистом».
Через четыре дня после открытия IKEA в России проходят президентские выборы.
Утром Тоня собирает пакет студентке: огурцы, яблоки, буженина, булочки. Потом заходит на рынок за средством от тараканов и, вернувшись домой, начинает с ними войну. А ее родственница идет сначала в Кремль, потом в церковь, потом в филармонию. Первый концерт Чайковского исполняет молодой Денис Мацуев. Зал полон. Пианист его покоряет. И только после концерта она вспоминает, что сегодня еще надо выбирать президента. До закрытия участка осталось всего сорок минут. Она мчится домой за паспортом, потом на участок и голосует за Эллу Памфилову. Возвращается, ужинает, садится к телевизору:
«Судя по предварительным итогам, Путин — наш новый президент. Иного и не ожидали».
На следующий день уже совсем весна. Яркое солнце, днем домашний градусник показывает +15°. От снега остались жалкие клочки. Тоня опять с утра бегает по собесам с пенсионными документами. Дома готовят еду, ждут внучку и собираются испечь ей пирог.
В этом мартовском солнце, весеннем шуме, грязи и пыли происходит что-то очень важное, но никто не понимает, что именно. Как и все люди, жившие до нас, они не могут предсказать, что там за поворотом. И, что самое смешное, даже когда вся реальность просто-таки вопит о том, что с 1 января начнется новая эра, жизнь обманывает — и показывает, что никакого нового начала не существует.
А есть лишь жизнь, моя любовь.
Есть лишь вечное сегодня. Сегодня идёт снег. Сегодня надо купить хлеб. Сегодня хочется влюбиться. Сегодня цветёт сирень.
Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty