Радость встречи. Глава 5. Разлука
— Прекратите! Сейчас же прекратите!
Наконец, шум привлек внимание Лан Цзюнься. Он вихрем вылетел наружу, за ним следовал наставник, гневно крича:
Дети тут же, как по команде, спрятались за углом. Мальчишка отбежал в сторону, но наставник, кипя от ярости, бросился вперед и схватил его. Побледневший Лан Цзюнься поспешно подхватил Дуань Лина и начал осматривать его раны.
— Почему не позвал на помощь?! — рассердился он, совершенно не понимая упрямства Дуань Лина. Крикни он, и Лан Цзюнься тотчас бы понял, что случилось что-то неладное. Но Дуань Лин смолчал, и он, слыша детскую возню, решил, что они просто играют.
Левый глаз Дуань Лина сильно распух, мальчик выглядел жалко, но лишь улыбнулся в ответ.
Лан Цзюнься умыл Дуань Лина и обтер с него грязь.
— Поднеси наставнику чай, — велел он. — Ступай.
Еще не пришедший в себя после побоев Дуань Лин, взяв чашку, не смог унять дрожь в руках. Посуда жалобно звенела.
— Поступая в мою школу, ты должен обуздать свой буйный, драчливый нрав, — неторопливо проговорил наставник. — Если ты не в силах расстаться со своей вспыльчивостью, тогда ступай в Северное управление, там для тебя найдется место.
(прим.пер.: Северное управление двойной системы управления киданьской империи Ляо выполняет функции военного ведомства, где занимаются грубой физической работой)
Взглянув на него, наставник не стал брать чай из его рук. Дуань Лин простоял так довольно долго, не зная, что сказать. Видя, что наставник отказывается принять чашку, он поставил ее на столик, расплескав при этом немного чая, и забрызгал рукав учителя. Тот мгновенно изменился в лице и в гневе воскликнул:
— Наставник, — Лан Цзюнься поспешно опустился на одно колено, прося милости, — он не знает правил, это я не научил.
— Вставай. — Уже и без того несколько раз подвергшийся унижению Дуань Лин потянул Лан Цзюнься, пытаясь заставить его подняться. В ушах все еще звучали презрительные слова того мальчишки. Но Лан Цзюнься, вопреки обыкновению, рассердился на него:
— Встань на колени! Сейчас же встань на колени!
Дуань Лину ничего не оставалось, кроме как последовать примеру Лан Цзюнься. Лишь тогда наставник немного умерил свой гнев и холодно произнес:
— Раз не знает правил — забирай обратно и научи, и только потом приходи. Отпрыски чиновников из Тайного совета или заложники из варварских племен — кто из них здесь посмеет сказать, что не знает правил?!
Оба промолчали в ответ. Наставник, у которого пересохло в горле, отпил чаю, что подал Дуань Лин, и сказал:
— В школе я ко всем отношусь одинаково. Если снова устроишь драку — вышвырну.
— Благодарю вас, наставник, — с души Лан Цзюнься упал камень. Он велел Дуань Лину трижды поклониться в знак благодарности. Тот нехотя послушался, и они покинули зал.
Проходя через передний двор, они снова увидели того мальчугана. Он стоял на коленях лицом к стене, дабы поразмыслить о своем проступке. Дуань Лин задержал на нем взгляд. Тот тоже покосился на него. В глазах обоих мелькнула взаимная ненависть.
— Почему ты не позвал, когда тебя били? — хмурился Лан Цзюнься, когда они вернулись в «Сад нефритовых цветов», чтобы промыть раны Дуань Лина и нанести лекарство.
— Он первый начал, — ответил Дуань Лин.
Лан Цзюнься, смачивая полотенце, ответил небрежно:
— Я тебя не упрекаю. Но раз ты не мог его одолеть, почему не убежал?
— М-м, — только и ответил Дуань Лин.
Лан Цзюнься терпеливо продолжал:
— Если кто-то снова посмеет тебя задирать, подумай, как следует: если сможешь одолеть — бей, не сможешь — сразу уноси ноги. Я потом сам разберусь. Ни в коем случае не рискуй жизнью в драке, понял?
В комнате воцарилась тишина. Вдруг Дуань Лин спросил:
— А ты умеешь драться? Научи меня.
Лан Цзюнься опустил полотенце, пристально посмотрел на него и наконец произнес:
— В будущем будет еще очень много тех, кто станет над тобой насмехаться и желать твоей смерти. Даже если ты научишься убивать, разве можно перебить всех? В мире так много людей.
Дуань Лин не совсем понял и с недоумением смотрел на Лан Цзюнься. Тот продолжал:
— Ты будешь учиться чтению, постигать Дао. В будущем тебе предстоит убивать людей тысячами, десятками тысяч. Если будешь рассчитывать только на кулаки, сколько времени это займет? Хочешь отомстить, выпустить злость — учись усердно.
(прим.пер.: Дао 道 – Путь. Здесь это не столько религиозное или мистическое понятие из даосизма, сколько жизненный путь, принцип, метод, высшая истина или моральный кодекс. То есть, учеба — это не просто запоминание иероглифов, а постижение основ мироздания, законов человеческой жизни и того, как должен поступать благородный человек. Это путь самосовершенствования.)
— Понял? — переспросил Лан Цзюнься.
Дуань Лин не понял, но все же кивнул. Мужчина легонько постучал пальцем по тыльной стороне его ладони:
— Никогда больше не поступай так, как сегодня.
— Сегодня переедешь жить в школу, — сказал Лан Цзюнься. — Вечером я провожу тебя. Все, что нужно, купим.
Сердце Дуань Лина отчаянно забилось, ему стало не по себе. За это время Лан Цзюнься стал для него единственным родным человеком. Сколько он себя помнил, никто и никогда не был с ним так ласков и добр. Казалось, он наконец-то обрел дом. И что же, теперь снова разлука?
— Мне еще нужно кое-что сделать, — ответил Лан Цзюнься. — Я уже договорился с наставником. Каждое первое и пятнадцатое число месяца у тебя будет два выходных: я буду за тобой приходить и проверять уроки. Если всё сделано, пойдем гулять.
— Я не хочу! — воскликнул Дуань Лин.
Лан Цзюнься замер и посмотрел на него строгим взглядом. Он не проронил ни слова, но в его внушительной ауре Дуань Лин ощутил силу, которую невозможно ослушаться.
Ему пришлось подчиниться, сдерживая подступающие слезы. Лан Цзюнься бесстрастно произнес:
— Ты хороший ребенок. В будущем тебе предстоят великие дела. Ты уже покинул Жунань, забудь и о прошлом. В этом мире на твою долю больше не осталось страданий. А если и остались, то по сравнению с прежними — это сущий пустяк. Всего-то и дел — пойти учиться. О чем тут плакать?
Лан Цзюнься с недоумением смотрел на Дуань Лина, словно не в силах понять его страха и печали. В пути он часто пытался угадать, что тот подумает или сделает, но Дуань Лин неизменно удивлял его.
Мальчик был озорным, но перед Лан Цзюнься не позволял себе вольностей. В доме Дуаней в Жунани он прожил несколько лет в темном сарае, откуда не видно ни неба, ни солнца. После такого жизнь в любом уголке этого мира должна была казаться ему беззаботной...
Школа — всего лишь школа. С чего вдруг он ведет себя так, будто это волчье логово? Лан Цзюнься считал упрямство Дуань Лина обычной детской прихотью: когда тебя никто не балует, ты словно увядшая травинка, но стоит кому-то обратить на тебя внимание, как сразу начинаешь капризничать.
— «Лишь познав самую великую горечь, можно возвыситься над толпой». (прим.пер.: известная китайская пословица. Что-то близкое к нашему «через тернии – к звездам»)
Лан Цзюнься долго размышлял, как вразумить мальчика, но на ум пришла только эта поговорка.
К вечеру снова пошел снег. Дуань Лин не хотел никуда идти, но выбора у него не было. Казалось, с самого рождения никто никогда не спрашивал его мнения. А Лан Цзюнься, при всей его внешней мягкости, обладал твердым внутренним стержнем: обычно говорил мало, но стоило кому-то начать противиться его решению, и он становился подобен опасному волку, что смотрит на добычу в тихой глухой ночи.
Как только Дуань Лин намеревался сделать что-то вопреки воле Лан Цзюнься, эта аура тут же обрушивалась на него, незримо сжимая душу, пока он не уступал. А уж во всех повседневных вопросах Лан Цзюнься и подавно был непререкаем.
Позже Лан Цзюнься купил все необходимое, оплатил обучение в Зале Прославления и вошел в уединенный восточный дворик, где находилась комната Дуань Лина.
— Я попросил Дин Чжи найти человека, который присмотрит за тобой, — как бы между прочим сказал Лан Цзюнься. — В «Сад нефритовых цветов» часто захаживают важные гости. Она пошлет кого-нибудь припугнуть того юаньского мальчишку, чтобы он больше не смел к тебе приставать. (прим.пер.: юань – монгольские племена, живущие за Великой Стеной. В реальной истории монгольская империя Юань была провозглашена Хубилаем во второй половине XIII века)
Во дворе слуги каждый день топили печь. Она стояла у одной из стен, и хотя в комнате было не так тепло, как в «Саду нефритовых цветов», но все же уютно. Дуань Лин осмотрел столовую, где кормили дважды в день по звону колокола, вернулся в комнату и убрал на место миску и палочки, купленные Лан Цзюнься.
Тот, склонившись, застилал ему постель.
— Ты должен всегда носить нефритовую подвеску при себе, — в который раз наставлял Лан Цзюнься. — На ночь клади ее под подушку, не потеряй. Как проснешься — сразу надевай.
Дуань Лин молчал, только глаза его покраснели. Лан Цзюнься сделал вид, что не заметил этого.
Принадлежности для письма также уже были доставлены в Зал Прославления.
Наконец закончив с постелью, Лан Цзюнься сел напротив. В этом уединенном дворике жил только Дуань Лин. Смеркалось, слуга зажег светильник. В его свете Лан Цзюнься сидел неподвижно, подобно прекрасной статуе, а Дуань Лин, сидя один на кане, предавался невеселым думам. (прим.пер.: кан — возвышение из кирпича или глины с подогревом, часто используется в качестве лежанки или места для отдыха)
Прозвучал третий удар колокола, и Лан Цзюнься встал:
— Пойдем, пора ужинать. Возьми миску и палочки.
Дуань Лин взял купленную Лан Цзюнься посуду и, прижимая ее к груди, поплелся за ним. На дорожке перед столовой тот остановился:
— Мне пора. В первый день следующего месяца я приду за тобой.
Дуань Лин замер как вкопанный.
— Иди ужинать, — велел Лан Цзюнься. — Запомнил все, что я тебе говорил? Вставай пораньше с первым ударом колокола, не мешкай. В первые пару дней тебе всё объяснят.
Лан Цзюнься жестом указал Дуань Лину идти в столовую, но тот не сдвинулся с места.
Они долгое время молча смотрели друг на друга. Дуань Лин, сжимая в руках миску с палочками, приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова.
Наконец, пересилив себя, Лан Цзюнься развернулся, собираясь уйти. Едва он сделал шаг, Дуань Лин бросился за ним.
Лан Цзюнься обернулся, но, не желая больше задерживаться, быстро зашагал прочь. Дуань Лин побежал следом, прижимая к груди посуду, и преследовал его до самых задних ворот школы, но стражник преградил путь, не пуская наружу. Оставшись стоять по ту сторону, Дуань Лин смотрел вслед Лан Цзюнься. Слезы вот-вот готовы были хлынуть из глаз.
Лан Цзюнься, чувствуя, как у него все внутри переворачивается, обернулся и крикнул:
— Возвращайся! Иначе в первый день месяца не приду!
Дуань Лину ничего не оставалось, кроме как стоять у ворот. Лан Цзюнься, видя это, тоже ощущал горечь, но понимал, что больше не может задерживаться, и скрылся из виду.
— Учись, познавай науки и в будущем станешь чиновником, — утешал Дуань Лина пожилой стражник. — Давай, ступай назад.
На ходу вытирая слезы, он побрел обратно. Вечерело, в школе зажглись желтые фонари. На полпути он заблудился, но, к счастью, мимо проходили наставник и несколько учителей. Дуань Лин сидел на зимнем холоде под навесом галереи и вытирал слезы.
— Это еще что такое?! — наставник не узнал Дуань Лина и рассердился. — Что за нюни ты тут распустил?!
Дуань Лин тотчас вскочил, боясь снова прогневать наставника и Лан Цзюнься.
— Чей это ребенок? — спросил один из учителей.
Приглядевшись повнимательнее, наставник наконец вспомнил:
— А, это тот, что подрался, как только пришел. Во время драки ты таким неженкой не был! Ступай за учителем.
Учитель отвел Дуань Лина к столовой. Остальные ученики уже почти закончили есть, на столах царил беспорядок. Слуга положил в миску Дуань Лину еды. Он съел все дочиста. На деревянной миске и подставке для палочек было вырезано его имя. Дуань Лин дождался, когда его посуду заберут помыть, а затем вернулся в свою комнату и лег спать.
Откуда-то донеслась мелодия флейты.
Музыка плыла, то приближаясь, то удаляясь, прерывистая, словно песнь разлуки в сумерках Жунани. Все происходящее казалось сном. За месяц с лишним путешествия на север Дуань Лин, казалось, позабыл о доме семьи Дуань. Лан Цзюнься подле него был подтверждением его новой жизни.
Но как только воцарилась тишина, Дуань Лин остался совсем один в темной комнате, где лишь потрескивали дрова в очаге под окном. Он не смел заснуть, боясь, что, когда проснется, снова окажется в том темном, сыром сарае — израненный, объятый страхом и тревогой. Казалось, в комнате притаился кошмар, поджидая, когда он уснет, чтобы утащить за тысячи ли отсюда, обратно в Жунань.
К счастью, переливчатая мелодия флейты звучала еще долго, сплетая в грезах бесчисленные картины кружащихся лепестков персика и сопровождая его до самого погружения в сон.
Лан Цзюнься стоял под стрехой крыльца, плащ его был усыпан снегом.
Он долго молчал, затем достал из-за пазухи так и не врученное письмо и нахмурился.
Как получишь это письмо — считай, что мы встретились лично. Человек, который его доставит, послан мною. При нем находится тот самый знак, который ты когда-то отказалась принять, — это и послужит подтверждением.
В Южной Чэнь кое-кто предал меня. Ситуация крайне неблагоприятная. Чтобы тебя не взяли в заложницы посланные двором убийцы, прошу тебя вместе с посыльным отправиться на север. До третьего дня первого месяца я успею прибыть в Шанцзин и встречусь с тобой.
В полночь, на четвертый день первого месяца Ли Цзяньхун не появился.
Лан Цзюнься вернулся в «Сад нефритовых цветов», собрал вещи, переоделся в черные одежды и накинул плащ.
— Ты куда опять? — в дверях появилась Дин Чжи.
— По делам, — рассеянно ответил Лан Цзюнься.
— Я уже нашла человека, — сказала она. — Младший брат главы Дозорной управы присмотрит за ним.
— Купи мне дом, прибираться там не надо, — Лан Цзюнься достал серебряный вексель и положил под пресс для бумаг. (прим.пер.: в китайской империи это документ, удостоверяющий, что предъявитель может получить означенную сумму серебром в любом отделении меняльной конторы, выпускавшей подобные векселя)
— Когда ты вернешься? — спросила Дин Чжи.
— На пятнадцатый день, — ответил Лан Цзюнься.
Она вошла в комнату, помолчала, а затем спросила:
— Этот ребенок, которого ты привез... кто он на самом деле?
Лан Цзюнься был облачен в черное облегающее одеяние, капюшон плаща скрывал половину лица. Стоя в дверях, стройный и статный, он натянул на лицо маску, и яркие глаза пристально посмотрели на Дин Чжи.
Большим пальцем он слегка поддел рукоять меча в ножнах, клинок сверкнул холодным блеском.
— С юга пришла весть, что император Южной Чэнь лишил Ли Цзяньхуна военной власти, — сказала Дин Чжи. — У Ду с восемнадцатью убийцами из Теневой стражи ночью отправился на север, должно быть, чтобы выследить его. Я подумала, раз уж ты не пошел за Ли Цзяньхуном, а всю дорогу защищал этого ребенка...
Лан Цзюнься медленно поднял левую руку, и Дин Чжи умолкла.
— Кто еще знает об этом? — прозвучал из-под маски голос Лан Цзюнься. Он прижал меч к шее девушки, острое лезвие коснулось ее горла.
— Только я, — она слегка приподняла бровь и посмотрела на Лан Цзюнься. — Если убьешь меня сейчас, сохранишь эту тайну навеки.
Лан Цзюнься задумался на мгновение, словно размышляя о чем-то, но затем убрал клинок и прошел мимо Дин Чжи, мельком взглянув на нее.
— Остерегайся У Ду, — тихо сказала она.
Лан Цзюнься не ответил. Выйдя на задний двор, он вскочил на коня. Его плащ взметнулся, и он ускакал прочь.
Когда Дуань Лин снова открыл глаза, уже рассвело. Зазвонил колокол: «Бом! Бом! Бом!», и с каждым ударом звон повторялся все чаще. Снаружи стоял слуга:
— Молодой господин Дуань, утреннее чтение начинается, прошу вас.
Дуань Лин не видел кошмаров, да и проснулся не в Жунани. Отбросив ночные тревоги и вспомнив наставления Лан Цзюнься, он поспешно встал, умылся и присоединился к другим детям на утреннем занятии.
— Небо черно, земля желта, вселенная подобна хаосу...
— Золото рождается в водах реки Ли, нефрит — в недрах горы Куньлунь...
— Основа управления — в земледелии, поэтому надлежит заниматься посевом и жатвой…
(прим.пер.: цитаты из классического текста первой половины VI века «Тысячесловие» (千字文), состоящего из 1000 иероглифов. Согласно легенде, придворный поэт Чжоу Синсы создал этот шедевр за одну ночь по приказу императора для обучения грамоте наследника престола.)
Дуань Лин сел на самое дальнее место и, покачивая головой вслед за остальными, старался вторить движениям их губ. Он был совершенно сбит с толку и не понимал ни слова из сказанного. К счастью, ранее в Жунани он тайком подслушивал у стен частной школы, и эти строки оказалось легко запомнить. Вскоре он заучил порядок слов и постепенно вошел в ритм.
Утреннее чтение закончилось. Учитель раздал иллюстрированные листы желтой бумаги, и началось изучение иероглифов. Дуань Лин поступил в школу позже всех, поэтому перед ним теперь лежала целая стопка. Распознавать иероглифы было очень трудно. Одолев меньше половины, он невольно отвлекся и задумался: интересно, где сейчас тот мальчишка, с которым он вчера подрался?
Школа «Зал Прославления» была основана ханьцами, сдавшимися на милость киданей после южного похода империи Ляо. Она делилась на три ступени: Школа начальной грамоты, Кабинет туши и Зал словесности. Недавно поступившие дети сначала обучались читать в Школе начальной грамоты. Освоив все иероглифы и сдав экзамен, они переходили в Кабинет туши для чтения более сложных канонических текстов. В Зале словесности ученики изучали киданьский, ханьский и тангутский языки, учились писать эссе и постигали шесть искусств. (прим.пер.: ритуалы, музыка, стрельба из лука, верховая езда, каллиграфия и математика. Это набор базовых навыков и дисциплин, которые благородный человек в Древнем Китае должен был освоить для гармоничного развития и управления государством)
Получив все знания в Зале словесности, ученик должен был покинуть Зал Прославления и поступить в Высшую школу при Южном тайном совете для изучения Пятикнижия и подготовки к императорским экзаменам.
Успеваемость учеников Зала Прославления была разной. Задира, которого Дуань Лин видел вчера, учился в Кабинете туши, и они встретились только во время обеда. Мальчуган сидел, закинув ногу на скамью, чтобы никто не смел сесть поблизости. Уплетая обед из железной миски, он пристально смотрел на Дуань Лина.
Другой мальчик-ханец подсел к Дуань Лину и спросил:
Тот настороженно оглядел его. Мальчик был лишь немного старше, но выглядел очень степенным. Роскошные одежды, на воротнике вышит золотой ворон, на правой поле́ — застежка из лазурита. Густые, черные, как тушь, брови, алые губы и белоснежные зубы — истинный аристократ.
— Как… ты узнал? — спросил Дуань Лин.
— Мой старший брат велел присмотреть за тобой, чтобы тебя никто не обижал, — тихо ответил благородный отпрыск.
— А кто твой брат? — снова спросил Дуань Лин.
Мальчик не ответил, а лишь кивнул в сторону вчерашнего обидчика:
— Он из рода Борджигинов. Его отцу приходится служить псом в доме Хань. Если он снова будет к тебе приставать, пойди и пожалуйся вон тому. (прим.пер: здесь речь идет не про ханьцев (народ) и не про империю Хань. Это конкретная киданьская фамилия, один из самых могущественных кланов при дворе киданьской империи Ляо)
Сказав это, он указал на другого мальчика, сидевшего неподалеку в окружении толпы ребят. Тот был пухленьким, с добрыми глазами и милым личиком, хотя внешне ничем не выделялся.
— Просто скажи ему: «Молодой господин Хань, этот из рода Борджигинов вечно ищет неприятностей» и попроси его помочь, — наставлял юноша.
Дуань Лин хоть и не понимал до конца, но чувствовал, что юный аристократ желает ему добра. Тот снова спросил:
— В твоей семье чиновники из Южного или из Северного управления?
— Я не знаю, — лишь смог ответить Дуань Лин.
— Ты ханец или кидань? — уточнил юноша.
— Ханец, — ответил он. — Моего отца зовут Дуань Шэн, он торговец из Шанцзы.
— Торговцы, значит. Меня зовут Цай Янь. Мой старший брат, Цай Вэнь — глава Дозорной управы в Шанцзине. Мы ханьцы. Господин Хань тоже ханец. Если тебя обидят, обращайся к нам. Ну, пока так.
(прим.пер.: внимание, китайская головоломка :) Почему молодой господин Хань – ханец, если ранее было указано, что он из могущественного клана империи Ляо? Ответ: это типичная ситуация для киданьской империи, где, как уже упоминалось, существовала сложная система «двойного управления»: кидани управляли военными делами и северными территориями, а ханьская знать — гражданской администрацией и южными территориями. Таким образом, господин Хань – этнический ханец, но является подданным киданьской империи Ляо.)
Не став больше ничего объяснять, Цай Янь ушел со своей миской, тут же позабыв о Дуань Лине. Он всего лишь выполнил поручение старшего брата.
После обеда Дуань Лин немного вздремнул. Снова ударил колокол. Во второй половине дня началось занятие по каллиграфии. Ученики расселись по местам. Зимние дни навевали леность, в зале топилась печь, и всех клонило в сон. Некоторые дети уснули, подложив под голову стопку рисовой бумаги и пуская слюни.
— Пишите иероглифы крупно! — неторопливо наставлял учитель. — Не жалейте бумаги!
В первый день учебы все беспокойства Дуань Лина остались позади. Он очень дорожил этой нелегко доставшейся возможностью и сосредоточенно выводил иероглифы. Проходя мимо, учитель хлестнул по лицу линейкой спавшего рядом с Дуань Лином мальчика.
Щека ребенка мгновенно распухла, он громко разрыдался, словно прорвало плотину. Схватив за шиворот, учитель выставил его в коридор в качестве наказания. Вздрогнув, Дуань Лин испуганно проводил его взглядом и после этого уже не смел расслабиться ни на миг.
Прошло несколько дней, но то, чего ожидал Дуань Лин, так и не случилось. Тот мальчишка не искал с ним встреч, чтобы отомстить. Цай Янь и остальные тоже не относились к нему по-особенному. Все шло своим чередом, чинно и спокойно. Никто не спрашивал о его происхождении, никто не интересовался, откуда и зачем он здесь. Казалось, Дуань Лин был просто еще одним деревом во дворе, которое всегда здесь росло.
После занятий, ворочаясь в одиночестве в своей комнате, он постоянно вспоминал флейту, которую слышал в первый вечер.
Мелодия той ночи звучала лишь однажды. Ее переливы взлетали и опадали, словно лепестки увядших южных цветов на ветру. В ней слышалась надежда и щемящая тоска. Всякий раз, вспоминая эту мелодию, Дуань Лин думал об одном стихотворении, которое читал им учитель.
Интересно, весна в Жунани уже наступила?