Ручей
Мы пошли вдоль ручья почти случайно — так, как рождаются все великие заблуждения человечества. «Давай пойдём по направлению течения», — предложил я, и в этих невинных словах уже таилась ловушка, захлопнувшаяся за нами с тихим щелчком неизбежности.
Сначала мы шли час, переговариваясь о пустяках и наслаждаясь прогулкой. Потом два — уже молча, сосредоточенно. Потом три — с нарастающим недоумением. Ручей не кончался. Он продолжался и продолжался, словно насмехался над нашим терпением, над нашей верой в то, что у всего должен быть предел.
Где-то на четвёртом часу пути мы остановились на привал. Сидели на прибрежных камнях, слушали монотонное журчание воды, и именно тогда, в этой паузе усталости и раздражения, родилась идея, которая определила всё дальнейшее. Мы решили — нет, мы поняли, — что в этом и есть смысл жизни: узнать, куда он ведёт. Если у всего есть конец — у дороги, у боли, у человеческого существования, — значит, и у ручья он должен быть. Это казалось логичным, даже неизбежным. Это было похоже на откровение (а было, вероятно, первым симптомом безумия).
Мы шли дальше. Сутки. Неделю. Месяц.
Пейзажи менялись — или нам только казалось, что менялись. Берега то расступались, то смыкались; небо переходило от свинцового к васильковому и обратно; времена года, кажется, сменяли друг друга, но ручей оставался — неизменный, как догма, как проклятие, как обещание, которое никто не давал, но все почему-то ждали.
Я хотел узнать, куда он ведёт. Я не учёл одного — того, что он, быть может, вечен. Что некоторые вещи существуют не для того, чтобы куда-то привести, а просто для того, чтобы существовать.
И тогда — медленно, мучительно, как рассвет над умирающим — стало ясно: мы выбрали неверный смысл жизни. Вселенная никогда не спрашивала, куда ведёт ручей. Её замысел, её главная и единственная идея была заключена в самом ручье — в его течении, в его безостановочном движении, в его абсолютном безразличии к нашим вопросам.
Но мы прошли мимо этого откровения, слепые в своём упрямом стремлении к финалу.
Я понял это окончательно, когда ты умер.
Это случилось где-то на границе эфемерных краёв — там, где география теряет имена, а горизонт становится понятием скорее философским, чем физическим. Ты потерял контроль над собственным телом — так, как теряют над ним контроль все, кто слишком долго идёт в одном направлении.
Ты вдруг пошатнулся, потерял контроль над собственным телом, ослабел за мгновение, и с глухим хрустом, который я буду слышать до конца своих дней, упал спиной на раскалённую солнцем гальку. Ты сделал вдох — короткий, судорожный, последний. И всё закончилось. Так просто, так буднично, без драматических монологов и прощальных слов.
Это был твой последний вдох — короткий, почти беззвучный, похожий на точку в конце слишком длинного предложения.
Я смотрел на тебя долго. Минуты, часы — я не знаю. Время к тому моменту уже потеряло значение, как теряет его всё, что слишком долго измеряешь. Потом подошёл к ручью. Сел, поджав под себя ноги, на ту самую гальку, что минуту назад приняла твоё тело, и заплакал. Не от горя даже — горе было бы слишком простым, слишком человеческим чувством для того, что я испытывал. Я плакал от осознания: всю жизнь, всё отпущенное мне время я потратил на поиск конечной точки того, у чего её нет и никогда не было.
Я искал ответ на вопрос, который не имел смысла.
И тогда что-то во мне надломилось, треснуло, распалось на части.
Я сорвал с себя рубашку, разрывая ткань на лоскуты. Стянул брюки, оставив их бесформенной грудой на камнях. Выскочил из кроссовок, не развязывая шнурков. И, наконец обнажённый перед вселенной, наконец свободный от всего наносного и лишнего, шагнул в ручей.
Холод обжёг кожу. Я нырнул с головой, погружаясь в темноту.
Вода — если это была вода — приняла меня с тем же равнодушием, с каким принимала всё остальное.
Я нырнул с головой. Открыл рот — широко, жадно, отчаянно — и почувствовал, как стремительно наполняюсь его содержимым. Сделал глоток. Потом ещё один.
И в этот самый момент — когда трагедия достигла своей предельной, кристальной чистоты, когда символ наконец замкнулся сам на себя, как змея, кусающая собственный хвост, когда вселенная, казалось, должна была либо спасти меня, либо уничтожить окончательно, даровав хотя бы ясность смерти —
Ручей, за которым мы следовали месяц. Ручей, ради которого ты умер. Ручей, в котором я искал ответы на вопросы о вечности, о смысле, о конечности всего сущего. Великая метафора человеческого существования. Символ пути и цели, течения и покоя. Вся многослойная трагедия человеческого существования, всё моё отчаяние и просветление — всё это оказалось обыкновенной плохо закрытой канистрой, опрокинувшейся где-то за гаражами в промзоне. Ручей, которому мы посвятили жизнь, был всего лишь утечкой промышленного растворителя, медленно стекающего по склону к очистным сооружениям, которых мы так и не достигли.
Вселенная не смеялась. Она даже не улыбалась. Она просто посмотрела на меня — если у вселенной есть чем смотреть — и произнесла с интонацией уставшего родителя:
А где-то сбоку, в параллельной реальности, где умершие ещё могут говорить, ты, уже мёртвый и потому абсолютно правый, успел бы прошептать только одно короткое, ёмкое, исчерпывающее слово: