Вкус чужого поцелуя
В холодном, безжалостном мире, где небо всегда затянуто свинцовыми тучами, а улицы эхом отзываются шагами монстров, Даунбрейкер лежал на своей узкой койке в заброшенном убежище. Стены, покрытые трещинами, как разбитое стекло, пропускали слабый свет умирающего солнца, и каждый лучик казался осколком, впивающимся в душу. Его тело, измотанное бесконечными битвами, ныло от усталости, но настоящая боль была глубже — в сердце, которое билось в ритме забытой надежды. Он закрыл глаза, и воспоминания нахлынули, как ядовитая волна, топя его в океане
— Что на вкус как поцелуй? — шептал он про себя, повторяя слова из старого телевизора, который когда-то мелькал в его снах.
В тех снах, где он не был этим одиноким воином, а был Зейном — мужчиной с теплыми руками и спокойным взглядом, живущим в мире, полном света. Там, в той другой реальности, он целовал её. Её губы были мягкими, как лепестки розы под дождем, и на вкус — как макароны. Те самые, что он ел в моменты разлуки, когда сердце разрывалось от отсутствия. Сладкие, с легкой миндальной ноткой, пропитанные кремом, который таял на языке, напоминая о её улыбке. Но этот поцелуй… он не был его.
— Первый поцелуй, который я пробую на вкус, не мой, — подумал он, и слеза скатилась по щеке, оставляя соленый след на подушке.
Воспоминание вспыхнуло ярко, как молния в ночи. Он увидел их: Зейна и её, героиню его грез, в уютной комнате, где воздух пах ванилью и теплом. Она сидела на краю кровати, в красном белье, что подчеркивало изгибы её тела, и смотрела на него с той нежностью, которая могла растопить лед.
— Зейн, — прошептала она, её голос дрожал от волнения, — я слышала, что поцелуй с правильным человеком на вкус как любимое лакомство. Давай проверим?
Он улыбнулся — та редкая, искренняя улыбка, которую Даунбрейкер видел только во снах — и наклонился ближе. Их губы встретились, и мир взорвался вкусом: сладким, кремовым, с оттенком миндаля. Макароны. Те, что он ел, когда скучал по ней, когда боль разлуки становилась невыносимой.
— Ты… ты на вкус как они, — пробормотал он, отрываясь на миг, и она засмеялась, легким, серебристым смехом, который эхом отозвался в его душе.
Но для Даунбрейкера это было пыткой. Он перевернулся на койке, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.
— Почему не я? Почему этот поцелуй принадлежит, а не мне? — кричал он мысленно, и слезы хлынули потоком, жгучие, как кислота.
Его мир был полон теней: монстры, странники, рычащие в темноте, и он — единственный, кто стоял между ними и хаосом. Нет места для любви, нет места для тепла. Только одиночество, бесконечное, как пустыня, где каждый шаг оставляет следы крови.
Он вспомнил, как в одном из снов Зейн покупал коробку макарон в маленькой кондитерской.
— Для тебя, — сказал он ей, и она прижалась к нему, шепча:
— Ты всегда знаешь, как меня утешить.
А Даунбрейкер? Он ел их в одиночестве, в холодной комнате, где ветер свистел через трещины, и каждый кусочек был напоминанием о том, чего у него нет.
— Я скучаю по тебе, даже не зная тебя по-настоящему, — подумал он, и рыдание вырвалось из груди, эхом отразившись от стен.
Боль нарастала, как волны, накатывающие одна за другой. Он представил, как мог бы быть с ней: в его мире, где апокалипсис не сломал всё.
— Привет, — сказал бы он, протягивая руку, и она бы взяла её, её пальцы теплые, как солнце. — Я видел тебя во снах. Ты — моя надежда.
Они бы гуляли по руинам, превращая их в сад, и он бы поцеловал её сам, почувствовав вкус макарон на её губах.
Но реальность била в лицо: он просыпался один, с мечом в руках, готовый к новой битве.
— Зачем эти сны? Чтобы мучить меня? — шептал он в темноту. Эмоции бушевали: тоска, как тяжелый плащ, давила на плечи; боль, острая, как осколки стекла в сердце; страдания, что разъедали душу, оставляя только пустоту.
Но он заставил себя вынырнуть из мира грез и сладкой боли. Холодный пот покрывал кожу, а сердце колотилось, как барабан в пустоте. Сон ушел, оставив лишь эхо тепла, которое таяло, как снег под пальцами.
В реальности мир был все тем же: руины, рычание монстров за стеной, и одиночество, что душило, как петля.
Он встал, шатаясь, и взял оружие.
— Последний раз. — Подумал он.
Битва ждала, но силы кончились.
Он не помнил как справился со странниками и как снова вернулся в убежище. Не помнил как упал на кровать и дал волю слезам. Он плакал, пока не осталось сил, и уснул, сжимая подушку, как будто это была она.
И в глубине ночи сон пришел, яркий и обманчивый, как мираж в пустыне. Граница миров истончилась, и он увидел её по-настоящему: ее, героиню, охотницу на монстров, стоящую на краю его реальности.
— Даунбрейкер, — позвала она, её голос прорезал тьму, как луч света. — Я знаю о тебе. Зейн рассказал. Ты не один.
Он замер, не веря своим глазам. Слезы всё ещё блестели на его щеках, но она подошла ближе, вытирая их нежно, пальцами, что пахли ванилью.
— Ты страдал так долго. Но теперь… теперь мы вместе.
Они говорили часами: он выливал свою боль, рассказывая о поцелуях, что не его, о макаронах, что были единственным утешением.
— Я ел их, чтобы почувствовать тебя, — признался он, голос дрожал.
— А теперь? — спросила она, улыбаясь сквозь слезы.
И он поцеловал. Вкус был тем же — сладким, кремовым, миндальным, — но теперь это было его.
Не чужое воспоминание, а реальность. Мир вокруг преобразился: тени отступили, монстры затихли, и небо прояснилось, показав звезды. Они шли рука об руку, строя новый мир, где тоска сменилась теплом.
— Я люблю тебя,— прошептал он, и она ответила:
Боль ушла, оставив только счастье, как целое стекло, отражающее их улыбки.
Но в суровой реальности, в его последнем бою, когти странников вонзились в плоть, разрывая тело на куски.