Запретное пламя

В тусклом сиянии догорающих свечей, где воздух был пропитан ароматом ладана и воска, собор Святого Спасения погружался в ночную тишину. Вечерняя служба только что закончилась; прихожане разошлись по своим лачугами, шепотом повторяя молитвы, а эхо последних гимнов еще витало под высокими готическими сводами. Стены, украшенные витражами с изображениями мучеников и ангелов, теперь казались мрачными тенями в полумраке, где лишь редкие блики от луны пробивались сквозь цветное стекло, окрашивая каменный пол в оттенки сапфира и рубина.

Отец Зейн, молодой священник с лицом, выточенным из мрамора, стоял у алтаря, медленно закрывая тяжелый том Священного Писания. Его длинные черные волосы, обычно собранные в строгий хвост, сейчас слегка растрепались от ветра, проникавшего сквозь приоткрытые двери. Черная сутана облекала его стройную фигуру, белый воротник и пелерина сияли в полумраке, а серебряный крест на цепочке мерно покачивался на груди, отражая пламя свечей. Зейн был известен в этом средневековом городке своей холодной мудростью и непреклонной верой — гением в толковании писаний, но с сердцем, скрытым за ледяной маской. Его зеленые глаза, острые как клинок, скользнули по пустым скамьям, проверяя, не остался ли кто-то из верующих.

И тогда он увидел ее.

За одной из дальних лавок, в углу, где тени сгущались гуще всего, скорчилась фигурка. Девушка, не старше девятнадцати лет, с копной рыжих волос, спутанных и покрытых пылью, жалась к холодной каменной стене, словно пытаясь слиться с ней. Ее зеленые глаза, полные ужаса и слез, сверкали в полумраке, как изумруды в лунном свете. Лицо, усыпанное веснушками, которые обычно придавали бы ей очаровательный, невинный вид, теперь было искажено страхом: на щеке алел свежий шрам — глубокий порез, все еще сочащийся кровью, оставленный, судя по виду, грубой рукой или клинком. Платье, когда-то скромное и чистое, теперь было порвано в клочья: подол изодран, рукава висят лохмотьями, обнажая бледную кожу плеч и рук, покрытую синяками и царапинами. Она дрожала всем телом, ее хрупкие плечи вздрагивали от холода и паники, а дыхание вырывалось короткими, прерывистыми всхлипами.

Зейн замер, его брови слегка сдвинулись — редкий проблеск эмоции на обычно бесстрастном лице. Он знал, кто она такая. Миса, дочь местного травника, которую весь город клеймил ведьмой. Шепотки о ее рыжих волосах, “метке дьявола”, о странных снах и видениях, которые якобы посещали ее. Но Зейн знал правду: она была юной, чистой и невинной, как первый снег. Никаких чар, никаких сделок с тьмой. “Опыты”, как их называли инквизиторы — те жестокие пытки, что проводились в подвалах церкви, — подтвердили это. Раскаленные клещи, прижимаемые к коже, чтобы “выжечь” магию; вода, льющаяся в горло, пока жертва не задыхалась; иглы, вонзаемые под ногти, чтобы “проверить” стойкость к боли. Зейн видел это не раз, и каждый раз его сердце сжималось от отвращения, хотя он никогда не показывал. Эти “опыты” сломали многих, но Миса выстояла, доказав свою невиновность. И все же люди не верили — страх и суеверия были сильнее фактов.

Медленно, чтобы не напугать ее еще больше, Зейн подошел ближе, его шаги эхом отдавались по каменному полу. Миса вжалась в стену сильнее, ее тело сотрясала дрожь, как лист на ветру. Она подняла голову, и их взгляды встретились: в ее глазах плескался чистый ужас, смешанный с отчаянием. Слезы катились по щекам, смешиваясь с кровью из шрама, оставляя соленые дорожки на коже.

— Пожалуйста… — прошептала она дрожащим голосом, едва слышным в тишине собора. — Не выдавайте меня. Я… я не ведьма. Опыты… они все подтвердили. Я выдержала все эти пытки — огонь, воду, иглы… Я кричала от боли, но ничего не вышло. Никакой магии. Но люди… они все равно не верят. Они хотят сжечь меня на костре, просто потому что я другая.

Ее голос сорвался, и она зарыдала, прижимая руки к лицу. Тело сотрясали судороги, платье сползало с плеча, обнажая свежие синяки — следы чьих-то грубых пальцев.

Зейн почувствовал, как в груди поднимается гнев, холодный и острый, как его собственная сила — та скрытая магия льда, что он прятал даже от братьев по ордену. Он опустился на одно колено перед ней, не касаясь, но близко, чтобы она почувствовала его присутствие как щит.

— Расскажи мне, что случилось, — произнес он тихо, но твердо, его голос был как шелк, обвитый сталью. — Почему ты здесь, в таком виде?

Миса всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони, оставляя размазанную кровь на коже. Ее губы дрожали, слова вырывались сквозь рыдания, прерывистые и полные боли.

— Старший священник… отец Грегори… он… он нашел меня сегодня вечером. Я пряталась в лесу, но он выследил. Сказал, что “очистит” меня от греха. Он… он схватил меня, разорвал платье. Прижал к земле, его руки… они были везде. Он пытался… пытался изнасиловать меня. Говорил, что это воля Бога, что ведьмы должны быть сломлены. Я боролась, поцарапала его, вырвалась и убежала. Сюда… в церковь. Думала, здесь безопасно. Но если он узнает… или другие… они убьют меня.

Слезы лились ручьем, капая на пол, и Миса сжалась в комок, обхватив колени руками. Ее рыжие волосы падали на лицо, скрывая веснушки, но не скрывая дрожь. Зейн молчал мгновение, его глаза потемнели от ярости. Он знал отца Грегори — корыстного, развратного старика, скрывающего свои пороки под сутаной. Это было не первым случаем, но Миса… она была невинной жертвой в этом мире теней и лжи.

— Ты в безопасности здесь, — сказал он наконец, протягивая руку, но не касаясь. — Я не выдам тебя. Никому. Оставайся. Я помогу тебе исцелить раны… и отомстить, если нужно.

В воздухе повисла тишина, прерываемая только ее всхлипами, и в этот момент, под сводами древнего собора, родилась нить судьбы — хрупкая, но неразрывная, между священником и той, кого мир отверг.

На следующий день после той судьбоносной ночи в соборе отец Зейн взял Мису под свою опеку, словно она была потерянным ягненком, спасенным от волчьей стаи. Он не мог оставить ее на произвол судьбы — не после того, как увидел ее дрожащую, в порванном платье, с свежим шрамом на щеке и слезами, что лились ручьем. В тишине ризницы, скрытой от посторонних глаз, Зейн осторожно обработал ее раны: промыл порез на щеке прохладной водой, смешанной с отваром целебных трав, и наложил повязку из чистого льна, чтобы предотвратить заражение. Его пальцы, обычно холодные и точные, как у хирурга, дрожали слегка, когда он касался ее кожи — бледной, усыпанной веснушками, как звездное небо. Синяки на плечах и руках, оставленные грубыми лапами отца Грегори, он смазал мазью, бормоча под нос молитвы за исцеление, хотя в глубине души знал, что истинные шрамы были глубже, в душе.

Затем он дал ей новую одежду — скромное платье из запасов церковной милостыни, серое и простое, но чистое, без единого пятнышка. Оно облегало ее хрупкую фигуру, подчеркивая юность и невинность: стройные ноги, узкую талию. Зейн накормил ее — ломтем свежего хлеба с сыром и кубком теплого молока, смешанного с медом, чтобы успокоить ее дрожь. Миса ела жадно, но с опаской, взгляд ее зелёных глаз то и дело метался к дверям, словно ожидая, что инквизиторы ворвутся в любой момент. После трапезы он позволил ей вымыться в маленькой купальне при ризнице: теплая вода из медного чана смывала пыль, кровь и грязь с ее рыжих волос, которые, высохнув, засияли как осенние листья в лучах солнца. Ее кожа, очищенная, пахла теперь мылом с ароматом лаванды, и веснушки на носу и щеках казались ярче, добавляя ей очарования, которое Зейн старался не замечать.

Но церковь не была безопасным убежищем надолго — шепотки прихожан уже ползли по городу, как змеи в траве. Зейн знал о своем тайном доме в лесу: скромной хижине, скрытой в густой чаще дубов и елей, куда он уходил для уединенных молитв и размышлений. Это было его личное убежище, построенное собственными руками из бревен и камня, с очагом, скромной кроватью и полками, уставленными книгами и травами.

Он вручил Мисе ключ — простой железный, висевший на кожаном шнурке, — и сказал тихо, но твердо:

— Здесь ты можешь жить и не бояться. Лес защитит тебя, а я буду приносить еду и проверять, все ли в порядке. Никто не знает об этом месте, кроме меня. Оставайся, пока буря не утихнет.

Миса, все еще дрожа, но с искрой надежды в зеленых глазах, кивнула и согласилась, сжимая ключ в ладони, как талисман.

На следующий вечер, когда сумерки опустились на лес, окрашивая листву в оттенки индиго и золота, Зейн направился к хижине. Воздух был пропитан ароматом сосен и влажной земли после дневного дождя; тропинка, известная только ему, вилась между корнями и папоротниками. Он нес корзину с хлебом, сыром и бутылкой вина — скромные дары, чтобы подкрепить ее силы. Но когда он открыл дверь, то обомлел, замер на пороге, как пораженный молнией. В доме царил уют, которого он не помнил: очаг пылал веселым пламенем, отбрасывая золотистые блики на деревянные стены, а воздух был наполнен восхитительными ароматами — свежей рыбы, поджаренной с травами, теплого хлеба и легкого дыма от поленьев. Пол был выметен до блеска, пыль стерта с полок, а на столе, накрытом чистой скатертью из старого льна, стояла тарелка с золотистой форелью, приправленной розмарином и солью, рядом — корзинка с румяным хлебом, еще теплым, и миска с лесными ягодами.

А посреди этого уюта стояла Миса — преобразившаяся, как феникс из пепла. Она взяла его старую рубашку, белую и просторную, которую он давно не носил, и надела ее как тунику: рукава закатаны до локтей, обнажая стройные руки с веснушками, а подол доходил до середины бедер, подчеркивая ее женственные формы. Из его старых штанов она смастерила что-то вроде юбки: разрезала ткань, сшила грубыми стежками и подвязала веревкой на талии, так что импровизированная юбка колыхалась при каждом движении, открывая стройные ноги, все еще отмеченные бледными синяками. Ее рыжие волосы, чистые и расчесанные, падали волнами на плечи, а зеленые глаза сияли в свете очага, без былого ужаса, но с легкой робостью. Шрам на щеке все еще краснел под повязкой, но она казалась теперь не жертвой, а хозяйкой — юной, чистой и полной жизни.

Зейн не мог отвести взгляд: его глаза скользнули по ее фигуре, отмечая, как рубашка облегает ее грудь, как юбка из штанов подчеркивает изгиб бедер. В груди поднялась волна, которую он не ожидал — жгучая, запретная. Его обеты — целомудрие, бедность, послушание — трещали по швам, как старый пергамент под напором ветра. Он, священник, посвященный Богу, вдруг понял, что не может отпустить эту девушку. Она была как огонь в его ледяном мире, и он тонул в ее тепле.

— Откуда… откуда все это? — спросил он хрипло, указывая на стол с рыбой и хлебом. Его голос, обычно ровный и властный, дрогнул. — Рыба на столе, хлеб… Я не оставлял ничего подобного.

Миса повернулась к нему, ее щеки порозовели от смущения, но она ответила твердо, на “вы”, как подобает скромной девушке перед святым отцом:

— Я умею готовить, святой отец. И убирать, и шить — вот, из ваших штанов вышла юбка, хоть и неказистая. А еще я грамоте обучена — отец учил меня читать и считать, пока… пока все не пошло прахом. Рыбу я поймала в ручье неподалеку, на удочку из ветки и нити. Хлеб испекла из муки, что нашла в кладовой, — добавила трав для вкуса. Никому до этого нет дела, святой отец. Все видят только “ведьму” в рыжих волосах и веснушках, а не девушку, которая может вести дом и быть полезной. Но вы… вы спасли меня. Позвольте отблагодарить.

Она опустила глаза, теребя подол рубашки, и Зейн почувствовал, как его сердце сжимается. Он шагнул ближе, вдыхая аромат ее волос — свежий, как лес после дождя. “Я не могу отпустить ее, — подумал он, борясь с собой. — Не теперь, когда она разожгла во мне этот огонь.” Обеты трещали громче, но в этот миг, в тепле хижины, он готов был рискнуть всем.

В теплом сиянии очага, где пламя танцевало на поленьях, отбрасывая золотистые блики на деревянные стены хижины, Зейн и Миса уселись за скромный стол.

Воздух был пропитан ароматами ужина. Зейн сидел напротив нее, его черная сутана слегка расстегнута у воротника после долгого дня в соборе, длинные черные волосы ниспадали на плечи, а зеленые глаза, обычно холодные как лед, теперь теплились интересом. Миса выглядела как воплощение домашнего тепла — ее рыжие волосы волнами падали на спину, веснушки на щеках сияли в свете огня, а шрам на щеке под повязкой уже начал бледнеть.

Они ели молча сначала, но вскоре Миса, почувствовав себя в безопасности, начала говорить. Ее голос, мягкий и мелодичный, как ручеек в лесу, заполнил пространство между ними.

— Я умею не только готовить и шить, святой отец, — сказала она, откусывая кусочек форели, чьи чешуйки хрустели под зубами. — Я люблю читать — отец научил меня буквам еще в детстве. Я глотала книги о древних героях, о замках и драконах, о любви, что побеждает тьму. И танцевать… ой, как я люблю танцевать! Под луной, в поле, когда никто не видит. Кружусь, как лист на ветру, и забываю обо всем.

Она улыбнулась, глядя на него прямо, ее зеленые глаза искрились, как изумруды в лучах солнца. Улыбка преобразила ее лицо: полные губы изогнулись, веснушки заплясали, и на миг она показалась не беглой “ведьмой”, а просто юной девушкой, полной жизни. Даже пошутила, наклоняясь ближе: — Представьте, святой отец, если бы я танцевала в соборе — прихожане решили бы, что это шабаш, и сожгли бы меня на месте! — Ее смех зазвенел, легкий и серебристый, как колокольчик, и Зейн поймал себя на том, что улыбается в ответ, хоть и сдержанно.

Но улыбка Мисы померкла, когда она продолжила, опустив глаза на тарелку.

— Я мечтала выйти замуж, знаете? За кого-то доброго, сильного, кто защитит меня от мира. Мечтала о большой семье — о детях, бегающих по дому, о смехе и тепле. О муже, который будет смотреть на меня так, словно я — его весь мир. — Ее голос дрогнул, и она вздохнула, проводя пальцем по краю тарелки. — Но теперь… я долго тут не пробуду. Как только заживут раны — этот шрам на щеке, синяки на плечах, — и нога перестанет болеть, я уйду. Далеко-далеко, куда суеверия не дотянутся. Зейн заметил это раньше: ее правая нога опухла, кожа вокруг лодыжки покраснела и вздулась, вероятно, от удара или вывиха во время бегства от отца Грегори. Она прихрамывала, когда двигалась, но старалась не показывать боли.

— Спасибо вам, святой отец, — добавила она искренне, поднимая взгляд. — Вы спасли мне жизнь. Без вас я бы уже пылала на костре.

Ужин подходил к концу, и Миса, прихрамывая — ее нога отзывалась острой болью при каждом шаге, — поднялась, чтобы принести десерт. Она вернулась с подносом: сладкие булочки, румяные и пышные, усыпанные сахарной пудрой, которую она сделала из толченого сахара, найденного в кладовой, и кувшином чая, заваренного из лесных трав — мяты и ромашки, с легким медовым ароматом. Булочки дымились теплом, их корочка блестела, а внутри таилась мягкая, ароматная мякоть. Миса поставила поднос на стол и начала наливать чай в глиняные кружки. Но в спешке — или от волнения — она плеснула кипятком на руку: обжигающая жидкость хлестнула по коже, оставляя красный след на пальцах и ладони.

— Ай! — вскрикнула она, отдергивая руку, ее лицо исказилось от боли, слезы навернулись на глаза.

Зейн, не раздумывая, вскочил и схватил ее руку в свою — его пальцы, сильные и прохладные, обхватили ее запястье. В этот миг он открылся перед ней полностью, отбросив маску священника. Его скрытая магия — та сила льда, что текла в его венах с рождения, унаследованная от древних предков, — проснулась: прохладный, искрящийся поток энергии хлынул из его ладони, окутывая ее кожу легким морозным сиянием, как иней на окне в зимнюю ночь.

Боль ушла мгновенно, ожог побледнел, оставляя лишь легкое покраснение. Миса замерла, пораженная: ее зеленые глаза расширились, рот приоткрылся в безмолвном изумлении. Она молча уставилась на его руку, чувствуя, как холодная магия пульсирует, успокаивая и исцеляя.

Затем она улыбнулась — медленно, тепло, как рассвет над лесом. Заправила прядь рыжих волос за ухо, ее пальцы слегка дрожали.

— Спасибо, — прошептала она, ее голос был полон благоговения. — Я никому ничего не скажу. Ваш секрет в безопасности со мной. — Она смотрела на него не отводя взгляд, ее щеки слегка покраснели — румянец разлился по коже, подчеркивая веснушки, как розы на снегу. В ее глазах мелькнуло что-то новое: не страх, не благодарность, а искра интереса, тепла, что заставило Зейна почувствовать жар в груди.

Он отпустил ее руку, но не сразу — его пальцы задержались на миг дольше, чем нужно. Сидя напротив, он понял с кристальной ясностью: он не может и не хочет ее отпускать. Эта девушка, с ее рыжими волосами, веснушками и невинной душой, разожгла в нем огонь, который его обеты не могли погасить. Она была его слабостью, его искушением, и в этот вечер, под крышей лесной хижины, Зейн осознал, что готов нарушить все ради нее.

После того как ужин подошел к концу — тарелки опустели, оставив лишь крошки от сладких булочек и остатки чая в кружках, — Миса поднялась, все еще прихрамывая, и принялась убирать со стола. Ее движения были грациозными, несмотря на боль: она собирала глиняные тарелки, смахивала крошки со скатерти ладонью, а потом взяла тряпку, чтобы протереть деревянную поверхность, возвращая ей блеск. Аромат травяного чая и выпечки все еще витал в воздухе, смешиваясь с дымом от очага, где поленья потрескивали уютно. Зейн, не в силах просто смотреть, встал и начал помогать: он взял кувшин с остатками чая и отнес его к маленькому тазу у стены, где мыли посуду, его сильные руки, привыкшие к страницам книг и алтарным свечам, теперь осторожно складывали кружки. Но каждый шаг Мисы отзывался в нем болью — ее правая нога, опухшая и покрасневшая вокруг лодыжки, заставляла ее хромать все сильнее, каждый раз морщась от острой вспышки в суставе. Опухлость усилилась за вечер, кожа натянулась, как барабан, и Зейну было невыносимо смотреть на это: его сердце сжималось, словно в тисках, видя, как эта юная, невинная девушка, мучается от последствий чужой жестокости.

— Довольно, — произнес он тихо, но твердо, останавливая ее за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья — нежно, но настойчиво, чувствуя тепло ее кожи под своей прохладной ладонью. Миса замерла, ее зеленые глаза вопросительно взглянули на него, щеки все еще румяные от недавнего смущения. Зейн подвел ее к старому креслу у очага — потертому, но удобному, с выцветшей обивкой из шерсти, — и усадил, заставив опуститься на мягкое сиденье.

— Сиди спокойно, — добавил он, его голос стал глубже, с ноткой заботы, которую он редко показывал. Затем он взял с полки маленькую банку с мазью — густой, ароматной смесью из пчелиного воска и целебных трав, которую он сам готовил для прихожан, — и опустился перед Мисой на колени. Его черная сутана распласталась по деревянному полу, серебряный крест на груди качнулся, отражая пламя очага. Зейн взял ее опухшую ногу в свои руки: сначала осторожно приподнял подол юбки, обнажив стройную икру и лодыжку, где кожа была горячей и воспаленной, с синяками, расцветающими фиолетовыми пятнами.

Он посмотрел ей в глаза — его зеленые, как лесные озера, встретились с ее изумрудными, полными доверия и легкого испуга. Потом скользнул взглядом вниз, на ногу, изучая повреждение: опухлость вокруг кости, где связки, вероятно, растянулись или надорвались во время бегства. Затем снова поднял взгляд, фиксируя ее глаза, и сказал хриплым голосом, в котором сквозило напряжение:

— Я сниму боль. Доверься мне. — Голос его был как надтреснутый колокол — низкий, вибрирующий, полный скрытой силы. Миса кивнула молча, ее дыхание участилось.

Зейн закрыл глаза на миг, призывая свою магию — тот скрытый дар льда, что тек в его венах, как зимний ручей. Прохладный поток энергии хлынул из его ладоней: легкое синее сияние окутало ее лодыжку, как иней на лепестках, проникая в кожу и мышцы. Опухлость начала спадать на глазах — краснота побледнела, жар ушел, оставляя приятную прохладу, словно нога окунулась в снежный сугроб. Миса ахнула тихо, чувствуя облегчение, ее пальцы на ногах шевельнулись от удивления. Затем Зейн открыл банку с мазью: густая, желтоватая субстанция пахла мятой. Он набрал ее на пальцы и начал втирать в кожу — нежно, круговыми движениями, разглаживая синяки на икре и лодыжке, чувствуя под ладонями гладкость ее ноги, теплую и мягкую. Его прикосновения были точными, как у целителя, но в них сквозила забота. Закончив, он взял чистую льняную повязку с полки и перевязал ногу: крепко, чтобы поддержать сустав, но не туго, чтобы не пережать кровь — узел он завязал аккуратно, пальцы задержались на миг на ее коже. Когда все было сделано, Зейн не отпустил ногу сразу: его ладонь осталась на ее икре, нежно поглаживая вверх-вниз, сам того не замечая, — большой палец скользил по изгибу лодыжки. Он смотрел на девушку в ее глаза, не отрываясь: в зеленых глубинах отражалось пламя очага, и в них мелькнуло что-то теплое, приглашающее. Время замерло — воздух в хижине сгустился, пропитанный ароматом мази и ее волос.

Потом он все же отпустил ногу, опустив ее осторожно на пол, но остался на коленях, теперь перед ее лицом: его фигура возвышалась близко, черные волосы упали на лоб, а дыхание смешалось с ее. Зейн поднял руку и сам заправил прядь ее рыжих волос за ухо — пальцы коснулись щеки, скользнув по веснушкам, теплым и мягким, как шелк. Миса выдохнула его имя:

— Зейн… — тихо, как молитву, ее губы приоткрылись, а щеки вспыхнули ярче. Он замер, а потом наклонился ближе, уткнувшись своим лбом в ее лоб: их кожи соприкоснулись, прохлада его против ее тепла, как лед и пламя. Зейн прикрыл глаза, его ресницы дрогнули, и он начал шептать тихо, прерывисто, слова вырывались из глубины души:

— Твое тепло… оно жжет меня. Мои обеты… они трещат, как сухие ветки в огне. Я священник, посвященный Богу, а ты… ты невинна, юна, как первый цветок весны. Я не должен… но не могу остановиться.

Его дыхание обдавало ее лицо, теплое и неровное, а руки сжались в кулаки на коленях, борясь с искушением. Миса молчала, но ее пальцы слегка коснулись его рукава, как будто удерживая. Наконец Зейн извинился

— Прости меня, — прошептал он хрипло, отстраняясь с усилием, словно разрывая невидимые нити. Он встал резко, сутана шелестнула, и, не оглядываясь, вышел в ночь: дверь хижины скрипнула, впуская холодный лесной воздух, полный аромата сосен и влаги. Луна сияла высоко, освещая тропинку, а Зейн шагал прочь, его сердце билось хаотично, полное смятения и желания, которое он не мог больше игнорировать.

После того ухода Зейна из хижины прошло несколько дней, полных мучительной тишины и внутренней бури. Три дня, что казались вечностью, Зейн не появлялся в лесной обители, где Миса ждала, наверняка гадая, что же произошло. Он не мог заставить себя переступить порог, не мог увидеть ее рыжие волосы, веснушки на щеках, зеленые глаза, полные доверия и тепла, — потому что знал: один взгляд, и его обеты рухнут, как карточный домик под порывом ветра. Вместо этого он приносил еду под покровом сумерек или раннего утра: корзину с хлебом, сыром, свежими фруктами из церковного сада и бутылкой молока, оставляя ее у двери, как жертву на алтаре. Дверь скрипела тихо, когда он ставил корзину, и он слышал, как внутри шуршит — Миса, наверное, просыпалась, но он уходил поспешно, не дожидаясь, чтобы не услышать ее голос, зовущий «Зейн…». «Я не достоин ее, — думал он, шагая по лесной тропинке обратно в город, где листва шелестела укоризненно. — Я священник, связанный клятвами. Мои руки предназначены для молитв, а не для ласк. Но почему же ее тепло жжет меня изнутри, как вечный огонь ада?»

Все эти дни Зейн посвятил себя церкви с фанатичным рвением, словно пытаясь заглушить внутренний голос искушения работой и служением. Утром он стоял у алтаря собора Святого Спасения, проводя мессы для прихожан: его голос, низкий и хриплый от бессонных ночей, эхом разносился под готическими сводами, где витражи окрашивали пол в радужные блики. Он исповедовал грешников — стариков с дрожащими руками, молодых вдов с глазами, полными слез, — выслушивая их прегрешения, от мелких краж до супружеских измен, и раздавая отпущения, хотя сам чувствовал себя величайшим грешником. «Если я могу простить их, почему не могу простить себя? — размышлял он, закрывая тяжелый том Писания после службы. — Но мои обеты… они как цепи, сковавшие душу». Днем он помогал прихожанам: чинил крышу вдовы Миллисент, раздавал хлеб нищим у церковных ворот, лечил больных травами и молитвами, используя свою скрытую магию льда лишь в крайних случаях, когда лихорадка грозила унести жизнь. Его руки, сильные и точные, накладывали повязки на раны, но каждый раз он вспоминал, как поглаживал ногу Мисы — гладкую кожу икры, тепло ее тела под пальцами, — и отводил взгляд, бормоча про себя: «Это грех. Она юна, невинна, а я… я могу только разрушить ее». Ночи он проводил в келье, на жесткой койке, уставившись в потолок, где тени от свечи плясали, как демоны, и мысли о ней не давали уснуть. «Отпусти ее, — твердил он себе. — Пусть уйдет, как планировала. Но почему же мысль об этом режет сердце, как кинжал?»

К ночи третьего дня, когда луна висела высоко над городом, полная и серебристая, как монета предателя, Зейн не выдержал. Сумерки опустились на улицы, укутывая их в плащ теней, где лишь редкие факелы у таверн мерцали, отгоняя темноту. Он накинул капюшон сутаны, чтобы не быть узнанным — молодой священник, чье лицо знали все в этом городке, — и направился к окраине, где в старом, покосившемся доме из потемневшего дерева жила мадам Моур, гадалка. Путь вел через узкие улочки, где пахло дымом из труб и гнилыми отбросами, мимо спящих домов с закрытыми ставнями; его шаги эхом отдавались по булыжникам, а в голове крутились мысли: «Что я делаю? Священник у ведьмы… Но она не ведьма, как и Миса. Она видит то, что скрыто от глаз».

Дом мадам Моур стоял на отшибе, окруженный садом с дикими травами — полынью, шалфеем и лавандой, чьи ароматы витали в воздухе, смешиваясь с запахом воска от ее свечей. Дверь, украшенная рунами и амулетами из костей и перьев, скрипнула, когда он постучал тихо, и она открыла — женщина в годах, с седыми волосами, заплетенными в косы, усыпанными бусами, и глазами, глубокими как колодцы, где таилась мудрость веков. Ее лицо, изборожденное морщинами, как старая карта, осветилось мягкой улыбкой, и она впустила его без слов, жестом указав на стул у камина.

Зейн сидел долго, ничего не говоря: его руки сжимали подлокотники, зеленые глаза уставились в пламя, где угли тлели красным, отражаясь в его зрачках. Тишина повисла тяжелая, как дым, но мадам Моур не торопила — она налила ему чашку травяного отвара, пахнущего мятой и валерианой, и села напротив, ее шаль с вышитыми звездами шелестнула. Она сразу поняла, что к чему: видела таких мужчин не раз — терзаемых чувствами, разрываемых между долгом и сердцем. «Молодой священник, — подумала она, разглядывая его напряженные плечи и стиснутые челюсти. — Любовь пришла, как буря, и смела все обеты». Наконец, она заговорила мягко, ее голос был как шелест листьев:

— В такой ситуации, сын мой, нужно слушать сердце и следовать его зову. Обеты — это слова, написанные людьми, но сердце — это голос Бога внутри нас. Если сейчас отпустишь то, что предназначено тебе, потом будет болеть вечно, как незаживающая рана. Не бойся шагнуть в неизвестность; иногда грех — это путь к свету.

Зейн поднял взгляд, его глаза потемнели от эмоций — смесь облегчения и страха. Ее слова эхом отозвались в душе: «Слушать сердце… Но мое сердце кричит ее имя — Миса, с ее рыжими волосами, веснушками, невинностью. Если отпущу, боль будет вечной, да. Я не могу жить без нее».

Он кивнул молча, допил отвар — горький, но успокаивающий, — и встал, сутана шелестнула в тишине.

— Спасибо, мадам, — прошептал он хрипло, оставляя монету на столе, хотя она не просила платы. Уходя под покровом ночи, когда звезды мерцали над крышами, как глаза богов, Зейн унес с собой понимание, что нужно сделать: вернуться к Мисе, признаться в чувствах, нарушить обеты ради любви. «Я сделаю это, — подумал он, шагая по темным улицам, где ветер шептал в уши. — Но только на рассвете, когда новый день смоет тени сомнений. Она заслуживает света, а не ночи». Сердце его билось ровно теперь, полное решимости, и лес впереди манил, как обещание судьбы.

В тот день, когда рассвет должен был принести Зейну ясность и смелость для решающего шага, городок Святого Спасения проснулся в вихре праздника — ежегодного Фестиваля Урожая, где улицы расцветали гирляндами из осенних листьев, тыкв и золотистых колосьев. Солнце только-только позолотило горизонт, окрашивая небо в оттенки розового и оранжевого, как нежные румяна на щеках юной девы, но Зейн уже знал: он не сможет уйти. Как представитель церкви, он был обязан присутствовать — вести утреннюю молитву за плодородие земли, благословлять корзины с дарами полей и садов, и стоять у алтаря, пока прихожане несли свои подношения: спелые яблоки, медовые соты, связки чеснока и свежий хлеб, еще теплый от печей. Его черная сутана, отороченная белым воротником, развевалась на ветру, когда он шел по главной площади, где уже собирался народ: крестьяне в грубых льняных рубахах, купцы в ярких кафтанах, дети с венками из полевых цветов на головах. Воздух был пропитан ароматом жареного мяса на вертелах, сладких пирогов с яблоками и корицей, и дыма от костров, где варили эль.

Музыка заиграла с полудня — скрипки и лютни, барабаны и флейты, сливающиеся в веселый, ритмичный хор, что заставлял ноги притоптывать в такт. Площадь превратилась в вихрь танцев: пары кружились в простых народных плясках, где мужчины подхватывали женщин за талии, а юбки вихрем взлетали, открывая стройные ноги в чулках. Зейн стоял в стороне, у церковного помоста, его зеленые глаза скользили по толпе, но мысли были далеко — в лесной хижине, с Мисой. Он вспомнил ее слова за ужином: «Я люблю танцевать… Кружусь, как лист на ветру, и забываю обо всем». Эти слова эхом отозвались в его душе, вызывая острую тоску. «Как бы она выглядела здесь, в танце? — подумал он, сжимая серебряный крест на груди. — Ее рыжие волосы развеваются, веснушки сияют на солнце, зеленые глаза искрятся смехом. А я… я стою в сутане, как пленник своих обетов». Праздник тянулся до вечера: игры с метанием колец на бутылки, состязания в силе, где дюжие кузнецы перетягивали канат, и фейерверки из магических порошков, что расцветали в небе звездами — синими, красными, золотыми. Но для Зейна все это было серым фоном; его сердце болело от одиночества, словно в груди зияла пустота.

На исходе праздника, когда сумерки опустились на город, укутывая улицы в фиолетовый плащ, а последние пары все еще кружились под угасающую музыку, Зейн решил действовать. Он накинул капюшон сутаны, чтобы скрыть лицо и смешался с толпой у рыночных лавок. Там, среди прилавков с безделушками, он купил подарки для Мисы: ожерелье из бус — гладких, блестящих шариков из красного стекла и серебра, переливающихся в свете факелов, как капли крови на снегу, и красную ленту — длинную, шелковистую полосу атласа, алую, как закатное солнце. Было поверье: если мужчина повязывает красную ленту в волосы девушки, то это означало, готовность к любви, к браку, к полному слиянию душ и тел, символ того, что мужчина предлагает себя целиком, без оглядки на прошлое. «Я готов ко всему, — подумал Зейн, сжимая покупки в кармане. — Обеты… они больше не цепи. Она — моя судьба». Монеты звякнули в руках торговца, и Зейн ушел, сердце колотилось, как барабан на празднике.

Ночь уже полностью вступила в права, когда он добрался до хижины в лесу: тропинка вилась между стволами дубов и елей, где листва шуршала под ногами, а воздух был свежим, пропитанным ароматом сосновой смолы и влажной земли. Дверь хижины приветствовала его теплым светом из окна — мягким, золотистым, как мед. Зейн вошел, и дом встретил его запахом ужина и тепла: аромат тушеного мяса с травами, свежего хлеба и дыма от очага, где поленья потрескивали уютно. Он снял сутану — тяжелую черную ткань, символ его прежней жизни, — аккуратно повесив ее на крюк у двери, и остался в белой льняной рубашке, облегающей широкие плечи и мускулистую грудь, и простых шерстяных штанах, подчеркивающих стройные ноги. Волосы его, длинные и черные, как ночь, упали на плечи, освобожденные от строгого хвоста.

В комнате, у камина, он увидел Мису: она сидела на полу, на мягком ковре из овчины, расчесывая свои рыжие волосы — длинные, волнистые пряди, что сияли в свете пламени, как осенний огонь. На ней была блузка и юбка — те вещи, которые Зейн принес в одной из корзин несколько дней назад: легкая белая блузка из тонкого льна, с вырезом, открывающим нежную кожу шеи и ключиц, простая юбка из серой шерсти, доходящая до колен, но колыхающаяся при движении, подчеркивая изгибы. Увидев его, Миса встала с пола грациозно, ее зеленые глаза расширились от удивления, а на губах расцвела улыбка — теплая, искренняя, освещающая лицо, как солнце. Она подошла ближе, ее шаги были легкими, нога уже не болела благодаря его магии и мазям, и Зейн ответил улыбкой — редкой, но искренней, его губы изогнулись, зеленые глаза потеплели, как лесное озеро под лучами.

Он шагнул к столу, снял серебряный крест с цепочки на шее — символ его сана, холодный и тяжелый, — и положил его на деревянную поверхность с тихим стуком, словно сбрасывая последние оковы.

— Сегодня в городе был праздник, — сказал он тихо, его голос хриплый от эмоций, но теплый, как пламя очага. — Музыка, танцы… Люди кружились в вихре, смеялись. Но мне было одиноко без тебя, Миса. Я вспоминал твои слова — как ты любишь танцевать. Я бы хотел увидеть это… увидеть, как ты кружишься. — Он протянул руку, ладонь открытая, приглашающая, и добавил: — Потанцуй со мной.

Миса кивнула, ее щеки порозовели, и они начали танцевать без музыки — прямо в комнате, на ковре у камина. Его рука обхватила ее талию — нежно, но твердо, чувствуя тепло тела под блузкой, а ее ладонь легла на его плечо. Они кружились медленно, в ритме, который диктовало их дыхание: шаги в сторону, поворот, смех, когда она споткнулась слегка, и он подхватил ее ближе. Без мелодии, но с гармонией сердец — ее рыжие волосы вихрем взлетали, веснушки плясали на щеках, а Зейн смеялся тихо, его глаза не отрывались от ее лица. Они кружились, пока не устали, дыхание участилось, щеки раскраснелись, и наконец опустились на ковер у камина, сидя бок о бок.

Зейн достал из кармана бусы — ожерелье из красных стеклянных шариков и серебра, переливающееся в свете огня, — и подарил ей, надев на шею: его пальцы коснулись ее кожи, теплой и гладкой, когда он застегивал застежку. Глаза Мисы блестели — слезы радости, или отражения пламени? — зеленые, как изумруды, полные тепла.

— Это тебе, — прошептал он. Затем взял ее за руки — маленькие, нежные ладони в своих сильных, погладил большими пальцами тыльные стороны, чувствуя биение пульса под кожей. Его прикосновение было ласковым, но полным желания. Потом коснулся ее волос — прядей рыжих, как осенние листья, пропустил их сквозь пальцы, вдыхая аромат лаванды от мыла. Наконец, достал красную ленту — алую, шелковистую, символ готовности ко всему: к любви, к страсти, к будущему без барьеров.

Он посмотрел на девушку с вопросом в глазах — зеленые глубины его взгляда дрожали от эмоций, полные уязвимости. Руки его дрожали, когда он спросил хрипло, едва дыша, ожидая ответа, как приговор:

— Можно ли… повязать ее в твои волосы? — Воздух в комнате сгустился, очаг потрескивал, а сердце Зейна стучало громко, словно барабан судьбы.

Щеки Мисы, вспыхнули ярче, и она спросила тихо, но твердо:

— Знаешь ли ты, что это значит? Красная лента… она обещает все — тело, душу, вечность. Хочешь ли ты этого по-настоящему?

Зейн кивнул медленно, его голос был твердым, несмотря на дрожь:

— Да. Я хочу. Я готов ко всему ради тебя.

Миса улыбнулась — мягко, с теплом в глазах, — и разрешила:

— Тогда повяжи.

Его пальцы, все еще дрожа, взяли ленту и вплели ее в ее рыжие волосы — аккуратно, нежно, завязав узел у основания, так что алая полоса сияла среди волн, как символ их новой судьбы. В этот миг, у камина, где тепло смешивалось с их дыханием, Зейн понял: пути назад нет, и это было самым прекрасным, что он когда-либо знал.

Когда алая лента была вплетена в волосы Мисы — яркий символ их взаимной готовности, сверкающий среди рыжих волн, как пламя в осеннем лесу, — девушка взяла руки Зейна в свои. Ее ладони были теплыми, чуть дрожащими, с нежной кожей, усыпанной веснушками, которые казались крошечными звездами на бледном небе. Она подняла взгляд, ее зеленые глаза, глубокие и сияющие, как лесные озера в лунном свете, встретились с его — и в них плескалась смесь робости, желания и искренней любви. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, тишина в хижине сгустилась, прерываемая только потрескиванием поленьев в очаге и их учащенным дыханием. Затем Миса заговорила, переходя на “ты”, ее голос был мягким, как шелк, но полным решимости:

— После этого… мужчина целует женщину и делает ее своей. В интимном плане, Зейн. Я хочу отдать себя тебе. Полностью, без остатка. Я была готова еще тогда, когда ты лечил мою ногу — твои руки на моей коже, твоя магия, проникающая в меня… Это разожгло огонь во мне. Я хочу быть твоей, а ты — моим первым и единственным. Ты нравишься мне. Давно. С той ночи в соборе, когда ты не выдал меня, а защитил. — Ее щеки вспыхнули ярким румянцем, разлившимся по коже, подчеркивая веснушки, как розы на снегу, и она опустила ресницы, но не отвела взгляд, показывая свою уязвимость и смелость.

Зейн млеел от ее слов, его сердце таяло, как лед под солнцем. Он тонул в ее глазах, в ее аромате — свежем, как лес после дождя, смешанном с лавандой от ее волос. В этот миг он понял окончательно: он хочет ее, всей душой и телом. Обеты, которые он дал в двадцать лет — в той холодной церемонии в соборе, когда его юная вера казалась незыблемой, — теперь оборвались, как старые нити, истлевшие от времени. Ему было двадцать пять, и эти пять лет целибата, посвященных Богу, казались далеким эхом, а не цепями. «Если гореть в аду за грех, — подумал он, чувствуя жар в груди, — то сейчас, рядом с ней. С Мисой, которая разожгла во мне жизнь». Его тело отозвалось на ее близость — мускулы напряглись, дыхание участилось, и он больше не мог сопротивляться.

Он наклонился ближе и поцеловал ее — сперва медленно, нежно, как прикосновение лепестка к лепестку: его губы коснулись ее полных, мягких губ, пробуя их вкус, сладкий, как лесные ягоды. Поцелуй был робким, исследующим, его язык скользнул по ее нижней губе, вызывая легкую дрожь в ее теле. Но потом он стал более настойчивым — Зейн обнял ее за талию, прижимая к себе крепче, чувствуя, как ее грудь прижимается к его груди сквозь тонкую ткань блузки. Его руки скользнули по ее спине, ощущая тепло ее тела, горячую, как пламя, кожу под одеждой — она пылала, словно внутри нее горел костер желания. Миса ответила, ее руки обвились вокруг его шеи, пальцы запутались в длинных черных волосах, и поцелуй углубился, их языки сплелись в танце, полном страсти и нежности. Воздух между ними искрился, как магия, и Зейн почувствовал, как его собственное тело пробуждается — возбуждение нарастало, твердое и настойчивое, прижимаясь к ее бедру.

После поцелуя, когда их губы разъединились с тихим вздохом, Зейн встал, все еще обнимая ее, и помог Мисе подняться — ее ноги слегка дрожали от эмоций. Затем он подхватил ее на руки легко, как перышко: ее хрупкое тело прижалось к его груди, рыжие волосы с алой лентой упали на его плечо, а ее руки обвили его шею.

Он нёс её к кровати — скромной, но уютной, с простынями из грубого льна, пропитанными лёгким ароматом сушёных трав и дыма очага, и подушками, набитыми мягкими перьями, что манили к себе, обещая объятия. Кровать стояла в углу хижины, где золотистые блики от очага плясали на деревянных стенах, создавая интимный полумрак, полный тепла и теней, что ласкали кожу, словно невидимые пальцы. Воздух был густым от запаха дерева, пота и нарастающего желания, а сердце Мисы билось так сильно, что она чувствовала его эхом в венах.

Миса тихо спросила, её голос — шелковистый шепот, дрожащий от доверия и лёгкого, сладкого страха, что будоражил кровь:

— Ты знаешь, что делать? Ведь… это мой первый раз. Я никогда…

Зейн опустил её на кровать с нежной осторожностью, словно она была драгоценным цветком, готовым раскрыться под его руками, и сел рядом. Его зелёные глаза сияли искренностью, полные жара, что отражался в зрачках, расширенных от страсти:

— Да, знаю. До того, как стать священником в двадцать лет, я посещал бордели — был с женщинами, познавал удовольствия тела, учился искусству любви. Это было частью моей юности, до обетов. А с двадцати и до двадцати пяти я держал целибат, верный клятвам, подавляя желания, что жгли изнутри. Но сейчас, в этот момент, я хочу быть с тобой. Только с тобой. Хочу показать тебе, как тело может петь от прикосновений.

Миса кивнула, её щеки вспыхнули алым румянцем, жарким, как пламя очага, и она сама потянулась к нему, целуя — её губы были мягкими, как лепестки розы, настойчивыми, полными чистой, всепоглощающей любви. Их поцелуй углубился: языки сплелись в медленном, влажном танце, вкусы смешались — её сладкий, и его, с лёгкой солью пота. Зейн почувствовал, как её тело тает под ним, отдаваясь моменту, её дыхание участилось, а кожа покрылась мурашками от предвкушения.

Все началось с нежности, чувственности. Как медленный танец пламени и льда — томный, неторопливый, полный заботы и желания, что пульсировало в каждом движении. Зейн хотел, чтобы каждый миг был для неё чистым наслаждением, чтобы боль растворилась в волнах экстаза, оставив только блаженство. Сначала он ласкал её поверх одежды: его сильные, тёплые руки скользнули по её блузке, поглаживая полную грудь, чувствуя, как соски твердеют под тонкой тканью, набухая, реагируя на его прикосновения, словно пробуждаясь к жизни, посылая искры удовольствия по её телу. Он целовал её шею — нежные, влажные поцелуи, оставляющие следы тепла на коже, усыпанной золотистыми веснушками, спускаясь к ключицам, где глубоко вдыхал её аромат: смесь лесных трав, мускуса и женской сущности, что кружил голову, заставляя его член напрягаться в штанах.

— Ты прекрасна, Миса, — шептал он, его голос стал хриплым, низким от нарастающей страсти, вибрируя на её коже. — Каждый дюйм твоего тела — как произведение искусства, созданное богом для меня одного. Я хочу вкусить тебя всю, почувствовать, как ты дрожишь от моих губ.

Медленно он расстегнул её блузку, стягивая ткань с плеч, обнажая бледную, шелковистую кожу, полную грудь с розовыми, набухшими сосками, что стояли торчком, приглашая к ласке. Он взял один в рот — нежно посасывая, кружа языком вокруг ареолы, слегка прикусывая, вызывая у неё тихие, прерывистые стоны, что эхом отдавались в его груди, заставляя его сердце биться чаще. Её соски отзывались на каждый касание, посылая волны жара вниз, к животу. Его руки спустились ниже, поднимая юбку, лаская гладкие, тёплые бедра — с лёгкими следами былых синяков, которые он целовал, как будто исцеляя их губами, языком обводя каждый след, чтобы превратить память о боли в эротическое удовольствие, её кожа дрожала под его дыханием.

Он раздвинул её ноги осторожно, пальцы скользнули к её интимному месту — влажной, горячей вагине, где губы уже набухли, раскрываясь, как цветок под дождём. Он ласкал клитор круговыми движениями, чувствуя, как он пульсирует под пальцами, как она увлажняется под его рукой, смазывая кожу, делая движения скользкими и соблазнительными. Её аромат усилился — мускусный, притягательный, — и Зейн вдохнул его глубоко, его член дёрнулся от желания.

— Расслабься, моя любовь, — бормотал он, его губы касались её уха, зубы слегка прикусывали мочку. — Пусть удовольствие нарастает волнами, как прилив, смывая всё, кроме нас. Чувствуй.

Затем Зейн разделся сам — стянул рубашку, обнажив мускулистую грудь, покрытую лёгким пушком тёмных волос, что влажно блестели от пота, широкие плечи и рельефный пресс с кубиками мышц, что напрягались от возбуждения, посылая волны жара. Штаны последовали за ней, открывая его возбуждённый член — твёрдый, пульсирующий, с выступающими венами под тонкой, натянутой кожей, головка блестела от предэякулята, капли которого стекали, готовый войти в неё. Длина и толщина впечатляли, вены пульсировали в такт его сердцу, и Миса, заворожённая, прошептала, её голос дрожал от любопытства и желания:

— Можно… коснуться тебя?

Он кивнул, беря её руку и направляя к себе — её пальцы обхватили его член, нежно поглаживая ствол, исследуя каждую вену, чувствуя жар и шелковистость кожи, как головка скользит в её ладони, оставляя следы влаги. Зейн застонал тихо, гортанно, его глаза потемнели от удовольствия, бедра невольно дёрнулись вперёд:

— Твои прикосновения… они сводят меня с ума, Миса. Ты такая нежная, такая любопытная. Чувствуй, как он твердеет для тебя, как пульсирует в твоей руке.

Наконец, он вошёл в неё — медленно, нежно, лишая девственности с словами любви, его член раздвигал её тесные стенки, сантиметр за сантиметром:

— Я люблю тебя, Миса. Ты моя, навсегда. Пусть эта боль превратится в блаженство. Чувствуй, как я заполняю тебя, как мы становимся одним.

Его член проник в её тесную, влажную вагину, растягивая стенки, и она ахнула от краткой вспышки боли, смешанной с удовольствием, её тело напряглось, мышцы сжались вокруг него. Но он замер, целуя её губы страстно, языком проникая в рот, шепча:

— Дыши со мной, моя дорогая. Я здесь. Расслабься. Дай себе привыкнуть ко мне.

Секс был долгим, ритмичным, полным глубины и интенсивности. Зейн двигался томно, глубоко, но не торопясь, его бедра прижимались к её, член скользил внутрь и наружу, заполняя её полностью, касаясь чувствительных точек внутри, что заставляли её стонать. Его руки ласкали грудь, спину, бедра — пальцы сжимали соски, теребили их, крутили, посылая электрические разряды удовольствия. Пот стекал по их телам, смешиваясь, делая кожу скользкой. Они разговаривали шепотом, их голоса сливались с ритмом, прерываемые стонами:

— Ты чувствуешь, как мы едины? — спрашивал он, его член пульсировал внутри неё, растягивая стенки.

— Да… это волшебно, — отвечала она, её вагина сжималась вокруг него.

Её тело отозвалось первым оргазмом — волна удовольствия нахлынула внезапно, как цунами, мышцы вагины сжались вокруг его члена в мощных спазмах, она выгнулась дугой, дрожа всем телом, ногти впились в его плечи, а крик вырвался из горла — смесь стона и вздоха. Слегка испуганно прошептала:

— Что… что это было? Как буря внутри… она разрывает меня на части удовольствием.

Зейн улыбнулся, целуя её вспотевший лоб, пробуя солёный вкус пота:

— Это оргазм, моя любовь. Твоё тело расцветает от удовольствия, как цветок под солнцем. Позволь ему прийти снова, пусть волны накатывают одна за другой.

Он продолжил, ускоряя чуть, лаская клитор пальцами — кружа вокруг него, надавливая, потирая в ритме толчков, пока второй оргазм не настиг её, ещё сильнее: она стонала громче, почти кричала, тело извивалось в экстазе, вагина пульсировала, сжимая его член так сильно, что он едва сдерживался.

Зейн кончил следом — с глубоким, гортанным стоном, что эхом отозвался в хижине, выходя из неё в последний момент и изливаясь на её живот: горячие, густые струи спермы покрыли её кожу, как жемчужины на бархате, стекая по бёдрам, оставляя липкие следы. Он замер, дыша тяжело, член всё ещё подрагивал, сперма капала, а затем нежно вытер её чистой тканью, которую взял с полки, стирая следы их страсти, целуя каждый дюйм кожи.

А после, Зейн лег рядом и обнял её крепко, прижимая к себе, их тела слиплись от пота, покрывая поцелуями лицо, шею, губы, шепча:

— Ты в порядке? Не больно? Скажи мне правду, любовь моя. Я хочу, чтобы каждый раз был лучше предыдущего.

Миса кивнула, прижимаясь ближе, её голова легла на его грудь, слушая биение сердца, что стучало в унисон с её, громко и ритмично. Он накрыл их тёплым одеялом, гладил её волосы с алой лентой, пальцы запутывались в прядях, и они лежали так, в тепле очага, где любовь расцветала, как вечный огонь, обещая новые ночи блаженства, полные ещё большего жара и близости.