Одержимость любовью - лучшее лекарство от безумия Глава 27: Когда он говорит, что больно
В приглушённом свете лицо Чи Аня казалось ещё нежнее. Лян Цэ смотрел на него и чувствовал, что ради этого человека он готов без сожаления выбросить и забыть абсолютно всё. Словно на исповеди, он тихо признался:
– Я действительно собирался сначала набраться смелости, а уже потом доверить это тебе.
– Когда отец вернулся, дверь ему открыл именно я. Я не должен был этого делать.
Это было самое жуткое, самое неприглядное его прошлое, от которого он вечно бегал, но сейчас он стоял и смотрел Чи Аню прямо в глаза:
– Но я тогда был слишком маленьким и просто не сообразил, как нужно поступить. Я повернул замок, отец ворвался в квартиру с ножом в руках, а я... я до смерти испугался, улетел вглубь комнаты и трусливо спрятался за спину младшего брата.
– Отец успел ранить его, и только он замахнулся на меня, как подоспела полиция. Из-за этого в больницу тогда уехал только мой брат.
Лян Цэ в тот год едва исполнилось четыре. Воспоминания того дня стёрлись и остались лишь обрывки. Истошный вой сирен скорой помощи, едкий запах больничной дезинфекции и искажённое судорогой, заплаканное лицо матери: «Я больше никогда, ни за что в жизни не смогу тебя любить!» - без конца, заламывая пальцы, хрипела она. «Ты умеешь только бежать, умеешь только прятаться, ты точь-в-точь как твой отец... Вы оба не заслуживаете...»
Не заслуживают чего? Наверное, того, чтобы их любили. Лян Цэ на секунду потерянно завис. Он опустил глаза, в его мире больше не у кого было вымаливать прощение:
– Я совершил чудовищную ошибку и подставил собственного брата. Так что моим родным действительно было за что меня ненавидеть. Это вполне справедливо.
Чи Ань не проживал этот ад вместе с ним, но прямо сейчас внутри него всё сжалось от такой пронзительной, острой муки, словно его тело пыталось насильно распрямить намертво съёжившееся, иссохшее сердце. Слова застревали в горле, он едва мог дышать.
В большинстве своём люди соглашаются изливать душу лишь тогда, когда в их рассказах они выглядят невинными жертвами. Но в этой истории Лян Цэ совершенно иначе клеймил самого себя, и Чи Ань как никто другой понимал, какого колоссального, нечеловеческого мужества ему стоило просто выговорить это вслух. На эту исповедь нельзя было отвечать тишиной. Любое безмолвие сейчас обернулось бы для Лян Цэ повторным, безжалостным ударом в открытую рану. Чи Ань обязан был заговорить.
Он обеими руками бережно обхватил лицо Лян Цэ и, не отрывая от него пристального взгляда, твёрдо произнёс:
– С чего ты взял, что если человек совершил ошибку, он больше не заслуживает любви? Какая-то дикая, извращённая логика.
– Если за промахи любовь тут же отбирают, а за правильные действия выдают как награду, это вообще не имеет никакого отношения к чувствам. Это обычный бизнес. Банальный бартер и обмен выгодой.
«Но разве... разве всё устроено не так?» - Лян Цэ растерянно моргнул. Вся его жизнь строилась на одном единственном правиле: приносить пользу и быть безупречным. Это был его единственный, выстраданный способ выменивать у мира хоть каплю тепла.
Чи Ань тут же перешёл к наглядному примеру:
– Вот ты на слово поверил своему брату, вбил себе в голову кучу чепухи и искренне считал, будто я держу тебя за замену. Ты знатно накосячил. Но я ведь всё равно безумно тебя люблю.
– Мы сильно разругались, расстались, но я всё равно продолжаю тебя любить. Даже соверши ты сейчас какой-то совершенно непоправимый, страшный поступок, у меня не получится в одно мгновение выключить свои чувства. Да, я буду изводить себя от дикой муки, буду злиться, захочу тебя наказать и буду до последнего надеяться, что ты всё исправишь. Но даже если ты окажешься абсолютно безнадёжен, и я приму решение больше никогда в жизни тебя не видеть, то в ту самую секунду, когда я буду уходить, я всё равно буду уходить, любя тебя.
Чи Ань вырос в тихой, гармоничной и бесконечно мирной семье, бесконечно далёкой от уродливых внутрисемейных войн и драм. А потому он долгие годы искренне не мог взять в толк, с какой такой радости Лян Чэнь при каждом удобном случае пытается уколоть старшего брата, и уж тем более не понимал, какими чудовищами должны быть родители, чтобы выставить собственного ребёнка на улицу только из-за его ориентации. На протяжении очень долгого времени он просто физически не мог визуализировать и примерить на себя всё то, через что Лян Цэ пришлось пройти.
Лян Цэ всегда оставался человеком закрытым, маниакально оберегающим свои личные границы от чужих глаз. В его соцсетях не было ни грамма личной жизни, сплошные рабочие отчёты и успешные кейсы блогеров его агентства. У него практически не было друзей за пределами коммерческих контрактов. И в те десять лет, что Чи Ань тайно, со стороны сох по нему, каналов, через которые можно было бы разузнать хоть какие-то крупицы новостей о Лян Цэ, было катастрофически мало. Личная страница Лян Чэня в сети была одним из таких редких окошек.
Как-то раз, кажется, дело было в караоке, Лян Чэнь выложил видео, где все дружно пели финальную песню. Вокруг вовсю полыхали разноцветные софиты, атмосфера казалась невероятно весёлой, и в самом конце ролика кто-то на заднем плане истошно завопил: «Лян Чэнь! Твой брат звонит!». Тот прямо в микрофон грязно выругался, осипшим голосом проорав: «Да задолбал он, бесит, от одной мысли об этом ублюдке тошнит».
Это был самый наглядный, самый осязаемый фрагмент их братских взаимоотношений, который Чи Ань когда-либо видел. И именно с того дня он всей душой возненавидел Лян Чэня.
Он всегда прекрасно знал, что Лян Цэ чужой в собственной семье, но Чи Ань наивно полагал, что у кровного родства в любом случае есть какие-то границы и рамки дозволенного, а значит, всё не могло быть настолько уж беспросветно плохо. Одно время он даже ловил себя на гнусной, эгоистичной мысли, что хорошо, что у Лян Цэ не было этой удушающей родительской любви, ведь благодаря этому, опоздай Чи Ань хоть на целых десять лет, Лян Цэ всё равно остался бы только его.
Так продолжалось вплоть до сегодняшнего дня. До этой самой секунды. Чи Ань впервые в жизни так чётко разглядел, из чего на самом деле было слеплено прошлое Лян Цэ. Самым первым воспоминанием этого человека стал родной отец, пытающийся полоснуть его ножом; вторым - осознание, что из-за него младший брат угодил на больничную койку; а третьим - тотальная, мгновенная потеря последних крох любви от единственной матери. В свои несчастные четыре года Лян Цэ вынужден был решать задачу - как выжить в мире, где тебя никто не любит. А к двадцати годам эта задача трансформировалась в новую - как выжить в мире, где у тебя нет ни гроша за душой. И он научился. Научился видеть насквозь чужие потребности и виртуозно разруливать абсолютно любые проблемы. Только благодаря этому маскараду ему и удавалось оставаться в живых.
«Господи, насколько же он, должно быть, устал так жить», - тоскливо подумал Чи Ань.
Любой, кто смотрел на нынешнего Лян Цэ, ни за что бы не подумал, что судьба обошлась с ним жестоко. Да у него ведь жизнь шикарна! Он чертовски красив, вовремя поймал волну популярности новых медиа и построил головокружительную карьеру. Но Чи Ань... наверное, Чи Ань просто слишком сильно, маниакально его любил. Ему было невыносимо больно за него.
Лян Цэ жил в реальности, где у него не было ни малейшего права на ошибку. Со стороны казалось, что у него всё складывается безупречно, но за этим фасадом стояла лишь жесточайшая, изнуряющая самодисциплина, которой он насильно выжигал в себе любую возможность оступиться.
– Тебе ведь тогда было всего двадцать, ты учился лучше всех на потоке и вполне мог связать жизнь с наукой. Ты ведь безумно хотел уехать на стажировку, грезил биоинженерией... И из-за того, что они вышвырнули тебя на улицу, все твои мечты так и остались на бумаге.
От этих мыслей на него накатила такая яростная обида за любимого, что голос задрожал:
– Ну почему, почему ты никогда не жалуешься, когда тебе больно?!
Лян Цэ заворожённо созерцал это сердитое, расстроенное лицо Чи Аня. Подушечкой большого пальца он принялся медленно, бережно разглаживать упрямую складку между его бровей. Он был настолько сильно сфокусирован на этом движении, что лишь спустя полминуты до его сознания дошёл истинный смысл услышанного, и он растерянно переспросил:
– ...Откуда тебе вообще известно, что я изначально планировал изучать биоинженерию?
...Ну конечно же, из тех самых старых публикаций на странице Лян Чэня. Чи Ань от переизбытка эмоций просто сболтнул лишнего и теперь судорожно попытался дать заднюю:
– Ну ты же сам говорил, что хотел поехать на летнюю школу... А в Корнелле направлений всего пара штук, вот я и ткнул пальцем в небо.
Объяснение вышло не очень убедительным, но Лян Цэ, кажется, послушно проглотил эту наживку и расспрашивать дальше не стал.
Чи Ань покрепче обвил руками шею своего возлюбленного и со всей торжественностью объявил:
– Запомни раз и навсегда: отныне, стоит тебе заикнуться о том, что тебе больно, я тут же брошу всё и буду тебя утешать.
За всю его жизнь никто и никогда не проявлял к Лян Цэ столь сильного сочувствия. Он почувствовал себя абсолютно потерянным, совершенно не соображая, как ему сейчас правильно отреагировать, чтобы Чи Ань остался доволен. Его внутренний процессор буквально завис, и после недолгой нерешительной паузы он робко уточнил:
– А как это… жаловаться на боль?
Чи Ань принялся терпеливо его учить:
– Вот происходит какая-то ситуация, и если тебе от неё хоть капельку не по себе или дискомфортно, то ты просто берёшь и открыто говоришь мне об этом. Это и называется «жаловаться на боль».
Лян Цэ усердно переварил эту инструкцию. Задача показалась ему делом не из лёгких. Он сделал первую, крайне осторожную и робкую попытку:
– ...Вот ты только что улыбнулся Лян Чэню. И мне внутри от этого стало больно.
– Да если бы я только знал, какая он тварь по отношению к тебе, я бы в жизни ему не улыбнулся! Всё, больше ни единой улыбки от меня не дождётся.
Но на этом он не остановился. Он обхватил пальцами подбородок Лян Цэ и без тени жалости выдал самую свирепую тираду:
– Твоему братику кармой прописано, чтобы я его раз пять бросил, потом развёл по-крупному на бабки, обчистил до нитки и оставил до конца дней жить в моей уродливой тени! Чтобы он подыхал и перед смертью в его предсмертном флешбэке крутилось исключительно моё лицо!
Вот только Лян Цэ от этих слов помрачнел ещё сильнее:
– Ты же вроде обещал меня утешать... Зачем ты тогда говоришь, что готов потратить на него столько сил и времени?
Лян Цэ с унылым видом выдал своё очередное умозаключение:
– Из твоих слов выходит, будто вы с ним будете связаны всю оставшуюся жизнь. Это звучит даже как-то романтично.
– Да кто в здравом уме сочтёт такую токсичную связь романтичной?! Я, блядь, столько лет по врачам мотался и лечился только ради того, чтобы гарантировать, что никогда в жизни не стану так изводить тебя!
– Ну, например, я, – Лян Цэ отрезал это без малейших колебаний. – Каждый раз, когда ты грозишься уйти, но в итоге остаёшься и продолжаешь выносить мне мозг, я чувствую себя в безопасности.
«Господи, да кто из нас двоих на самом деле поехавший псих?»
Между тем Лян Цэ уже было не остановить. Словно щенок, которому впервые в жизни официально разрешили покапризничать, он с самым несчастным видом продолжил бурчать:
– И этот Дун Ян... Что в нём вообще хорошего? С какой стати ты согласился пойти с ним на свидание?
«Да потому что я тогда был свято уверен, будто ты крутишь роман с Чжо Сыюанем». Вслух же Чи Ань выдал:
– Ничего в нём хорошего нет. Вообще пустой чел.
– Ничего хорошего, а просидел с ним целых два часа. Это же уйма времени! Мы с тобой при нашей самой первой встрече даже двух часов вместе не провели.
Чи Ань решил задействовать проверенную, чисто «извращенческую» тактику утешения:
– Но вообще-то наш самый первый раз как раз длился целых два часа.
Чи Ань протянул руку и принялся игриво теребить Лян Цэ за ухо, нежно массируя его мочку и заставляя её краснеть ещё сильнее. С улыбкой он подколол парня:
– Надо же, целыми днями расхаживаешь с таким независимым и крутым видом, я-то думал, ты у нас выше всей этой крысиной возни. А ты, оказывается, такой мелочный ревнивец? Небось, пока я болтал с твоим братом, ты там под столом чуть от злости не лопнул?
Лян Цэ подался корпусом вперёд, мягко коснувшись своим носом его носа.
Чи Ань прильнул к нему ещё ближе и звонко, с сочным звуком поцеловал его прямо в губы:
– Слышал, какими комплиментами меня твой брат сегодня засыпал? Ладно, ты выкатил мне кучу претензий, а сам-то? Вот что ты подумал, когда впервые меня увидел?
Лян Цэ ненадолго замолчал, прилежно вороша воспоминания десятилетней давности. А затем выдал свой вердикт:
– Дико захотелось поцеловать твою руку. И чтобы ты ко мне прикоснулся.
Чи Аню такой ответ чертовски польстил, но для вида он всё же фыркнул:
– Как-то слишком поверхностно и пошло. Твой брат, между прочим, назвал меня внимательным и нежным.
– И ты считаешь это комплиментом? По-моему, это обычная должностная инструкция и список требований, – Лян Цэ на ходу, без подсказок освоил азы искусства манипуляции, разложив всё по полочкам: – Мне абсолютно не нужны твоя внимательность и нежность. Единственное, чего я хочу, это чтобы ты ко мне прикасался.
– Как угодно прикасайся. Можешь даже растоптать, если хочется.
Договорив, он сам же вспомнил свои недавние мысли, и у него тут же появился новый повод побурчать:
– Ты же там, в смотровом кабинете, сам сказал: «Шевельнёшься - растопчу». Почему не растоптал?
Чи Ань во второй раз за вечер был в шоке: – ..?
Лян Цэ крепко обнял его, опустил голову и с явной тревогой осмотрел сверху вниз:
– У тебя что, колени до сих пор ноют? Ты тогда, во время падения, сильно их разодрал?
– Какого падения? – Чи Ань на секунду задумался. Его последнее падение... случилось как раз под дождём в день их расставания.
– Так та кирпичная дорожка в луже... это твоих рук дело?
Это действительно сделал Лян Цэ. Кирпичи он утащил прямо со съёмочной площадки. Ими обычно придавливали края тканевых фонов для декораций. Лу Си потом из-за этого три дня вёл стримы в полуразваленных декорациях кое-как.
Чи Ань живо представил себе эту картину: Лян Цэ, воровато озираясь по сторонам, тащит в ночи тяжеленный мешок с кирпичами, а потом глубокой ночью ползает на коленях у его подъезда, бережно выкладывая мостик по одному камушку... Внутри него всё окончательно и бесповоротно растаяло.
Господи, ну что за прелесть. И пускай Лян Цэ твердил, что период ухаживаний ещё не окончен, Чи Ань для себя уже твёрдо решил, что больше они никогда в жизни не расстанутся.
Чи Ань раскрыл ладонь и, плавно скользя вверх по кубикам пресса, переместил руку на грудь Лян Цэ, легонько надавив подушечками пальцев:
– Вообще-то я планировал наступить на тебя вот так. Но в последний момент просто пожалел.
В расслабленном состоянии мышцы мужчины на самом деле были удивительно мягкими. Ладонь Чи Аня слегка утопала в его теле, чутко улавливая мерный стук сердца Лян Цэ:
– И запомни: я тоже никогда больше не сделаю тебе больно.
НУ КАКИЕ ЖЕ ОНИ БУЛОЧКИ ПРОСТО!