Сельское кладбище
— Глянь, Прасковья, — подтолкнула соседку бабка Глафира, — опять вечер на дворе, а учителёк на погост идёт. Снова колдовать станет.
— Ох ты ж, лишенько, — всплеснула руками седенькая юркая Прасковья, — вот дал бог соседушку! А как радовалась поперву, что учителя из самой столицы прислали. Мыслила, раз учитель, так, значица, телягент, а он, ишь, чаровник оказался. Чему диток-то научит, окаянный?
Две пожилых женщины сидели возле дома Прасковьи на лавочке, лузгали семечки и наблюдали за жизнью села.
— И не говори, соседка, — Глафира ссыпала семечную шелуху в левый карман юбки, а из правого достала новую горсть. — Вот так поучит он, поучит, а там, глядишь, детишки тоже по ночам колдовать начнут.
— Так ты думаешь ишо нет? — Прасковья возмущённо подскочила. — Ты не слыхала что ли, про Игната? Его отчим намедни сыскать парня не мог, а тот к ночи только объявился. И одёжа-то вся, говорят, в землице сырой была. И уставший был, ровно на нём черти пахали. Так, видать, и было. Он-то со стороны погоста и пришёл. А учителёк вчерась ещё по свету туда убежал и воротился поздно. Я уж почти спала, да услыхала, как Буран у Кольки на дворе брешет, выглянула, а этот телягент только возвращается к себе, весь грязный и тоже будто усталый. И вот скажи, соседка, что они там могли творить почти до полуночи? Знамо дело — колдовали.
— Ох ты ж, грехи наши тяжкие, — Глафира широко перекрестилась, — что ж теперь с парнишей-то будет. Ему ж только-только пятнадцать сравнялось, даром он здоровый как медведь.
— Пока-то ничего. И ежли он сейчас покается, то и бог простит его, да и люди простят, но коли снова на погост ночью пойдёт, так и родня от него откажется, уж Марфа так набожна, что точно не станет в одном доме с колдуном жить.
— А что, слыхала ли ты, Прасковья, что у Степана куры дохнут? А он же прямо на пути с погоста живёт. Видать, колдун-то по пути на невинных пташек следы своего чёрного колдовства направляет.
— Ой, да что ж такое делается! — запричитала Прасковья. — Это же у Степана куры, а у Кольки-то Евстахова, у него ажно лошадь сдохла летом. А всё колдун. Он как на погост вечером идёт, остановится и с Колькой-то всё говорит и говорит. А потом лошадь сдохла.
— До чего ж Колька дурак! Это ж надо — с колдуном говорить, когда он на чёрное дело своё собрался. Этак и сам помрёшь! Вон у Тихона, к которому колдун весной ходил постоянно, так и вовсе матушка умерла. А ещё в силах женщина была. Постарше нас, конечно, но что бы ей было умирать?
— И не говори! Учишь их учишь, а они только отмахнутся и дальше бегут. Вот начнут дети умирать, увидишь, прибегут за помощью к нам, а уж поздно будет.
— Здравствуйте, бабушка Глафира, бабушка Прасковья! — проходящий мимо учитель вежливо кивнул обеим. Старухи поджали губы и отвернулись.
Андрей уже не обращал на это внимания. Сначала всё шло хорошо, и бабушки-соседки отлично отнеслись к присланному в село учителю, но внезапно сменили милость на гнев и с тех пор ни разу с Андреем не говорили. Он решил для себя, что не так уж это и важно, и он не будет менять к ним отношения.
Андрей шёл на кладбище. Надо было торопиться, скоро уже стемнеет, а в темноте работать несподручно. На сегодня у него был обязательный план — вычистить три могилы. До завтра обязательно нужно было разгрести там весь мелкий мусор, чтобы завтра они вдвоём с Игнатом убрали упавшее дерево, как и в прошлый раз. С Игнатом, который согласился помочь, не раздумывая, Андрею очень повезло.
Учитель шёл лёгкой быстрой походкой, прикидывая в уме, сколько заброшенных могил ещё осталось очистить. Выходило, что до зимы он должен управиться. Вот и славно. Присыплет снегом уже чистые могилки. А как сельчане придут на Радоницу навестить своих, Андрей им покажет, как теперь выглядит старое кладбище. Глядишь, те, кто не могли сыскать своей родни, теперь найдут.