В поисках неведомого

Козий берег

— Ме-е-е-е! Ме-е.
Назойливое блеяние мешало, прогоняло сон. Я недовольно мотнул головой, и тут же в ухо ткнулось что-то тёплое и мохнатое. Я отмахнулся, открывая глаза: надо мной стояла коза. Мне показалось, что она ухмылялась.
— Уйди! — оттолкнул я животное.
— Ме-е, — возмутилась коза и снова потянулась к моему уху.
— Велесово семя, — выругался я и вскочил. Коза мгновенно потеряла ко мне интерес, отвернулась и занялась щипанием травы. А я в изумлении заозирался. Где это я?

Морской берег. Узкая полоска песка у самой воды, дальше покрытый травой невысокий склон, на котором я и стоял, а ещё дальше по берегу начинался лес. Между мной и лесом паслось несколько коз, одна из которых меня и разбудила. Как я здесь оказался? Я не помню этого места. А что я помню?

Кажется, что помню качку. Лодка? Пощупал себя — одежда сухая. Видимо, всё-таки лодка. Я один в ней был? Тогда куда она делась? На берегу никакой лодки не было. Если со мной кто-то был, то кто? И где он сейчас? Что мне делать и как выбираться? Да и куда выбираться? Смятение овладело мной.

— Очнулся, касатик? — раздался за спиной низкий густой голос. Я подпрыгнул и резко обернулся. На камне сидел старец. Величественный, с густой гривой седых волос и спускающейся ниже пояса белоснежной бородой, он как будто сидел в Золотой палате в престольном граде, а не на диком берегу. Длинное белое одеяние указывало, что это волхв, но орнамент был мне незнаком, и я не мог понять, чей он служитель.

Я инстинктивно поклонился в пояс и открыл было рот, чтобы задать ему все мучившие меня вопросы, но старец жестом остановил меня:
— Не время сейчас.
Я послушно заткнулся.
— Я дам тебе три вещи. Они помогут, но только по одному разу, — волхв протянул мне узелок, который я с поклоном принял.
— Вежлив ты, я смотрю, — усмехнулся старец. — Коли так, дозволю ещё вопрос задать. Но только один.

Я мысленно заметался: вопросов-то тьма, как выбрать? Спросить, где я? Так где бы ни был, вопросов станет ещё больше. Спросить, куда идти? Да выбора-то особо и нет: в лес или вдоль берега. Спросить, что делать? Ну, если он сам не сказал, значит, и на вопрос не ответит.

— Кому ты служишь, волхв? — спросил я.
Старец рассмеялся:
— Хороший вопрос, юноша. Обещаю, что отвечу на него, но не сейчас. А пока отправляйся. Вон там осинка торчит, — махнул он рукой мне за спину, — а от неё тропка. Тебе туда.
Я обернулся посмотреть на осинку, а когда повернулся обратно, камень был пуст.

Чудны́ дела! Куда я иду? Что мне нужно сделать? Можно ли отказаться? Я не готов к путешествию! Да и что есть-то у меня? Я огляделся и увидел свою заплечную сумку. Поднял. Нож, огниво, краюха хлеба, полфляги воды — живём. А, да, ещё волховской узелок, что там? Я развязал платок. Кусочек волчьей скоры с ладонь, голубая стеклянная бусина и костяная игла. На кой ляд мне эти вещи? Чем они могут помочь? Ну, хоть тащить легко и места мало занимают.

Я пожал плечами, убрал дары волхва в сумку, вскинул её на спину и пошёл к указанной старцем осинке.

Лесная елань

Лес выглядел уютным и приветливым. Сквозь кроны деревьев пробивалось тёплое солнышко, пели птицы. Крепко выбитая тропка вела в обход зарослей и упавших стволов. Около часа я двигался сторожко, прислушиваясь к лесу, но потом расслабился и зашагал бодрее.

Куда я вообще иду? Зачем? Не то чтобы у меня всегда в пути была цель, но в этакую путаницу я ещё не попадал. Иду вот туда, не знаю куда, отправлен тем, не знаю кем, сделать нужно то, не знаю что. Что ж, положусь на авось, может, кривая и выведет.

И кривая будто даже вывела. То бишь вышел я по тропке на елань. Цветочки разные на ней растут, бабочки над ними порхают, а посреди печь стоит. Обычная такая печь, как в любой избе, даже истоплена — тепло аж на опушке чувствую. Ну и диво, скажу я вам.

Подошёл я поближе, протянул было руку тёплый бок потрогать, а из-за печи вдруг вывернулась старушонка — маленькая, юркая, одёжек как на капусте:
— Экий ты невежа, молодец! Что ж ты с печью поперёд хозяйки здороваешься?
— Прости, бабушка, — поклонился я. Какая-то ахинея, конечно, происходит, но вежливым оставаться надо всегда. — Не приметил тебя сразу. Поздорову тебе, хозяюшка добрая, а дому твоему достатка и изобилия.
— Ну, ты дуботолк! Где ж ты дом-то видишь, остолбень?
— У нас считают, что дом с печи начинается, а печь-то вот она стоит.
— Ишь, хитрец, — фыркнула старушонка и скрылась за печкой.

И что теперь? Может, дальше идти нужно? На другой стороне елани моя тропка убегала в лес. Или попробовать разговорить странную хозяйку странной печи посреди леса?

— Бабушка, скажи, а что это за лес такой? Заплутал, понимаешь, маленько, — громко спросил я куда-то за печь.
— Да не ори ты как оглашенный! — старушка выскочила обратно с ухватом. — Что за невежа такой явился? Ты везде так орёшь? Неудивительно, что тебя добрые люди куда подальше отправили.
— Прости, бабушка, — снова поклонился я. — Это я не подумавши.
— Оно и видно, что не подумавши, — забурчала бабка, отставляя заслонку и ныряя с ухватом глубоко в печь. — Не умеют молодые нынче подумавши-то делать, всё спешат куда-то, спешат.

Старушка вынырнула из печки с большим горшком на ухвате. От него исходил невероятный запах гречневой каши с мясом. Шмякнула горшок передо мной на траву и дёрнула за полу:
— Что стоишь, негораздок? Садись, давай! Потчевать буду.
Я послушно уселся. Бабка пошуршала за печью, достала ложку, протянула мне.

Каша оказалась настолько вкусной — чуть ложку не проглотил. Когда горшок опустел, я встал и в третий раз поклонился:
— Благодарю тебя, хозяюшка, за хлеб-соль.
— Да ну тебя, — смутилась бабка и исподтишка утёрла глаза краем платка. — Вкусно что ли вышло?
— Очень, — честно ответил я.
— Ну, на здоровьице тогда! На здоровьице. А куда ж ты, добрый молодец, путь держишь? Тут у нас нечасто гости прохожие встречаются, побалуй старушку историей.

Я вздохнул.
— Да нечем особо порадовать тебя, бабушка. Как попал сюда, не помню, куда иду, не знаю. Столько вопросов, а ответов и вовсе нет.
— Ох, ты ж, лишенько, — вздохнула старушка. — Ладно, помогу тебе, чем могу. Вижу я три пути тебе дальше. Первый путь — иди, как шёл, глядишь и выйдешь куда. Вторый путь — оставайся тут, со мной, побалакаем всласть, я тебя кашей кормить буду, а что должно случиться, коли уж должно, так само за тобой придёт. А третий путь — полезай в мою печь, она, матушка наша, все ответы знает, глядишь да и поделится.

Мда, не слишком щедра оказалась помощь, да и на том спасибо. По-прежнему идти туда, не знаю куда, я и так собирался, тут ничего нового бабка не предложила. Сидеть у печи греться да кашу кушать — дело приятственное, конечно, только так ведь и весь век просидеть можно, мне такое дело не любо. А в печь горячую лезть — это и вовсе на погибель. И зачем только бабка меня на верную смерть отправляет? Что-то не складывается. Накормила, приветила — и на тебе, гори в печи ясным пламенем? Не похожа бабка на злобную лиходейку-то.

Всё здесь странное. С самого начала всё не по-людски как-то. Путь этот из ниоткуда в никуда. Печь тоже странная — стоит себе посреди елани. Да и бабушка явно не из людей. Так, может, самое странное и есть самое правильное?

Старушка сидела тихонько, смотрела на меня, ждала, что отвечу.
— Знаешь, бабушка, а доверюсь я матушке-печи. Далеко не уйдёшь, не знаючи, куда идёшь. А коли сиднем сидеть, так и вовсе пропасть можно.
— Смел ты, милок, да умён, — старушка встала и открыла заслонку, откуда дыхнуло теплом. — Такому все дороги по плечу. Ну, полезай. Принимай гостя, матушка, — это уже печи.

Я вздохнул, поправил на плечах сумку, шепнул под нос «ох, чур меня» и полез в устье.

Старый колодец

Жара я не почувствовал. Меня обволокло приятным умиротворяющим теплом. Углей я тоже не видел. В печи было темно, и только сзади через устье пробивался лучик света. За спиной лязгнула заслонка, свет исчез. Я вздохнул и пополз вперёд.

Я полз и полз, а печь не кончалась. Всё так же было темно и тепло, как будто я оставался на одном месте. Может, что-то нужно сделать? Бабка говорила, что печь ответы знает. Попробую спросить.
— Матушка печь, ответь мне, куда мне нужно идти и что нужно сделать?

Тишина. Молчит печь. Только своё дыхание слышу. Не то спросил? Печь не хочет говорить со мной? Я что-то неправильно делаю? Опять одни вопросы без ответов. Видно, не угадал я с советом, не тот принял. Ползти мне здесь теперь до скончания веков, пока не вырвутся из подземного плена сражённые однажды великаны и не сойдутся в великой битве Правда с Кривдою.

Во что я ввязался? А ведь мог бы сейчас быть свободным как ветер, делать, что захочу. Да вот хоть бы… Хоть бы… Что-то не пойму, а что я хочу? Я ведь всегда чего-то хотел. Денег, свободы, новых знаний. Всё это у меня было или хотя бы бывало, но был ли я счастлив? Так чего я хочу? Счастья? Пожалуй, что да. А в чём моё счастье?

— Верно мыслишь, человече, — я не услышал эти слова, а как будто почувствовал всем собой. — Теперь ты можешь получить ответ.
И вдруг впереди я увидел пятнышко света.

Я пополз быстрее и уже вскоре вывалился через узкий лаз на лужайку. Оглянулся — это я из дупла, оказывается, выполз. Чудны́ дела. Вошёл через печь, вышел через дерево.

Встал, потянулся, огляделся. Вроде бы лужайка как лужайка. Травка, цветочки, бабочки — ничего особенного. Но вот за кустами как будто здоровенная каменюка лежит. Надо бы глянуть, что это такое.

Каменюка оказалась заброшенным колодцем. Оголовок порос мхом, а один край уже обвалился, и неосторожный путник мог бы упасть в шахту. Если бы был тут такой неосторожный путник. Ну, кроме меня. После сонного тепла печи хотелось пить, и я нагнулся над краем.

Воду брать из колодца было некому, и она стояла довольно высоко, достать было несложно. Я потянулся было зачерпнуть, но увидел отражение. Или не отражение? Это точно не я. Да это вообще девка! И лицо какое-то знакомое.

Всмотрелся, и картинка стала как будто ближе и ярче. Да это ж Ветка! Помню её с малых лет. Мы погодки, она жила по соседству, и мы здорово дружили в детстве. Помню, как на речку сбегали, как яблоки у старосты воровали, как от сорвавшегося цепного пса удирали…

— О, здравствуй, Желанушка, — ломкий юношеский голос доносился прямо из колодца. Знакомый до боли голос, но я не видел говорящего. Лицо Ветки озарилось радостью.
— Ой, нет, ты же не Желана. А кто же ты? — парень явно глумился. — Может, ты Любушка? Нет, не она. Так может, Лебёдушка?
Чей же это голос? Послышалось несколько сдержанных смешков, а Ветка уже чуяла насмешку, в глазах слёзы стояли, но она ещё верила, ещё улыбалась.
— А и не Лебёдушка передо мной стоит, — продолжал паясничать невидимый москолуд. — Как же звать тебя, девица? Ах, знаю! Хворостиною тебя кличут. Точно, Хворостиною. Ты уж, матушка Хворостинушка, не обессудь, что неверно тебя приветил, памяти совсем уж не осталось.
Ветка всхлипнула, развернулась и кинулась бежать, смешки перешли в гогот, а я с ужасом понял, чей голос слышу так ясно.

Мой это был голос. Я вспомнил. Это я, как последний похабник, прилюдно её высмеивал. Хворостиной дразнил, намекая, что худющая она и взгляду зацепиться не за что. А она всё равно очень долго улыбалась мне при встрече. А потом перестала. Да и вообще стала редко попадаться на глаза. Я тогда даже не заметил этого. А после смерти матери ушёл из деревни и до сегодняшнего дня о Ветке не вспоминал.

Я сел на землю, сжал голову руками. Боги мои, как же стыдно-то! Зачем я так с ней поступал? Не помню, чтобы она хоть что-то плохое мне сделала. Перед друзьями красовался, петух пустозвонный, одобрения искал. Так искал, что подругу верную травил в угоду толпе. А что получил? Ушёл из села, небось, недолго вспоминали.

Встал, посмотрел в колодец. Ветка стояла на окраине села, нарядная, плакала. Я узнал этот день и это место. Она провожать меня пришла, единственная из всего села. А я злющий был, и когда она обнять меня хотела на прощание, я неловко отмахнулся и разорвал её бусы. Голубые стеклянные бусы. Они очень подходили к Веткиным глазам. Она расплакалась, а я злобно бросил, что бусы ей всего на свете дороже, и ушёл в закат.

Какой же глупый я был тогда. Что же делать? Что делать теперь с этой болью? Как сказать той юной Ветке, что мир не так жесток, как был я? Вдруг я вспомнил про голубую бусину, которую дал мне волхв. Точно такую же бусину, какие были у Ветки, но намного крупнее и чище.

Я торопливо развязал сумку и достал бусину. Показалось или нет, но она как будто светилась изнутри. Повинуясь внутреннему желанию, я бросил стеклянный шарик в колодец.

Вода булькнула, а бусина оказалась в отражении, подкатилась к ногам плачущей Ветки. Та перестала плакать и в изумлении подхватила шарик. Вгляделась внутрь. Лицо её осветилось улыбкой. Прежде чем картинка пропала, я успел увидеть, как Ветка прячет бусину у сердца.

Я снова сел у колодца, но теперь мне было намного легче. Я понял, зачем матушка-печь отправила меня именно сюда. Теперь я знаю, чего хочу и в чём моё счастье, — я хочу, чтобы в мире лилось меньше слёз. И я сделаю всё, чтобы вокруг было больше улыбок. Вот только немного отдохну.

Чудо лесное

Не знаю, сколько я спал, но проснулся отдохнувшим. Нещадно чесалась спина. Муравьи что ли накусали? Вскочил — и тут же упал: ремень сумки обмотался вокруг лодыжек. Выругался, распутал ремень и снова встал. Ох, ты ж, ёлочки зелёные! Что же здесь случилось, пока я спал?

Лес выглядел… безумно. Некоторые деревья изогнулись под самыми странными и неестественными углами, кустарники росли прямо на стволах или вообще корнями вверх, цветы наивно хлопали самыми настоящими глазами, а бабочки уныло переругивались хриплыми голосами.

Спина всё ещё чесалась, поэтому я внимательно осмотрел ближайшее, казавшееся нормальным дерево. Ничего странного не заметил и от души об него почесался.

Вдруг понял, что ремень не случайно обмотал мои ноги. Кто-то трогал мою сумку! Я развязал её и вытряхнул содержимое на землю. Нож, огниво, хлеб, фляга — всё, вроде, на месте. А вот от даров волхва остался только кусочек волчьего меха. Бусину я сам в колодец кинул, а игла пропала. Так, а это что? Вместо костяной иглы в сумке оказалась длиннющая сосновая иголка. Явно кто-то хулиганит. Я огляделся, но среди безумного леса было сложно что-то заметить.

— Эй, — негромко позвал я, — кто ты есть? Выдь-покажись. Авось договоримся. А я Лесовику ничего про воровство не скажу. — Как же всё-таки чесалась спина!
— А не врёшь? — так же тихо ответил невзрачный пенёк.
— Да разрази меня Перун, если так.
— Ну, ладно, — и пенёк обратился в паренька примерно в три пяди ростом.

Как будто обычный парнишка, просто маленький очень. Ну, и одет был совсем не по-лесному: атласная вышитая рубаха, кафтан жёлтого сукна, порты синего, плетёный кожаный пояс и сафьяновые сапоги. Всё чистенькое, ладненькое. Ишь ведь, какой ряха. Просто столичный щёголь!

— Здравствуй, молодец, — поклонился я, мечтая ещё раз почесаться.
— И тебе поздорову, — малец подозрительно глядел на меня, готовый в любой момент драпать.
— Ты скажи, молодец, почто ты у меня из сумки иглу взял?
— Игла мне нужна очень, вот и взял. Кафтанчик у меня порвался, залатать надобно, а нечем. Сосновые да лесные иголки не годятся.
— Понятно. А лес зачем переиначил?
— Так чтобы ты испугался и убежал, а про иглу забыл и думать, — мальчишка смотрел на меня, как на полного тугодума.

Я хмыкнул и, не в силах больше сдерживаться, отшагнул к дереву и снова с остервенением почесался.
— Так ты мне скажи, что с кафтаном-то? Зашил?
— Нет, дяденька, не получается, — опечалился лесовичок. — Я ведь не умею шить-то.
— Ладно, давай так. Ты возвращаешь иглу, это подарок вообще-то, а я зашью твой кафтан. Подходит?

Мальчишка расцвёл:
— Очень даже подходит, дяденька!
Он ловко извлёк откуда-то мою иглу и доверчиво протянул мне. Потом скинул кафтан и показал прореху под мышкой.
— Нитку давай, — сказал я, разглядывая дырку. Вроде несложно будет залатать. Вот только ещё разок почешусь.
— Какую нитку?
— Ну как какую, которой зашивать будем.
— А что, нужна ещё нитка? У тебя нитки не было, только иголка.

Я мысленно застонал. Тоже мне, швец нашёлся. Выдернул нитку из подола собственной рубахи, вставил в ушко — малец внимательно наблюдал за моими действиями. Только хотел сделать первый стежок, опять зачесалась спина. Встал, почесался. Сел, взял шитьё в руки. Снова встал и опять почесался. Да кончится это когда-нибудь?

— Дяденька, держи что ли, — парнишка протягивал мне горшочек с чем-то зелёным.
— Это что?
— Это мазь. Ты спину помажь, вмиг чесаться перестанет.
— А что-то ещё случится? — сурово спросил я.
— Не-не, — парнишка выглядел искренним. — Я сначала думал кой-чего добавить, чтобы трава на спине выросла, но ты же мне кафтан зашивать будешь, а над добрыми людьми шутить нехорошо.

Я взял и намазал спину — была не была — зуд немедленно унялся. Прислушался к себе — вроде, ничего не происходит. Ну и хорошо. Сел и быстро и аккуратно зашил прореху. Лес тем временем принял обычный вид.

— Держи, молодец, свой кафтан, — протянул я одёжку.
— Благодарю тебя, дяденька, — степенно сказал паренёк, принимая вещь. — Выручил ты меня невмерно. Я тебе за это тоже помогу. Если нужно тебе куда-то по лесу дойти, всегда дойдёшь, никогда не заплутаешь и на месте будешь быстрее.
Я поклонился:
— За дар твой благодарю, с радостью принимаю. Прощай, молодец.
— Прощай, дяденька, — поклонился мальчишка в ответ.

Я подхватил сумку, на всякий случай проверил, всё ли на месте, и зашагал по тропке.

Зелёная река

Долго ли, коротко ли тропка бежала, а вывела меня на берег реки. И даже мост через реку переброшен, не так уж, получается, безлюдны эти места. Правда, как я реку рассмотрел, так и встал как вкопанный.

Сначала я подумал, что вода в реке очень странная, зелёная почему-то. Но потом понял, что это не вода: в русле реки текла трава. В полном безветрии она шевелилась, создавая волны и водовороты, сплеталась и расплеталась, и её шелест вызывал желание войти в зелёные волны, отдаться ей навсегда.

Сделал шаг к зовущей траве, но кто-то ухватил меня за плечо. Я обернулся и застыл в ужасе: за моей спиной стоял скелет. В его глазах сияли синие огоньки. Одной костяной рукой он держал моё плечо, в другой было большое весло, а локтем скелет обнимал большой кубок. Череп качался из стороны в сторону, как бы говоря «нет».

Убедившись, что привлёк моё внимание, скелет отпустил меня и перехватил кубок освободившейся рукой. Показал челюстью на берег и ещё раз покачал черепом.
— Но почему? — изумлённо спросил я.

Скелет возмущённо защёлкал челюстью, но я ничего не понял. Он огляделся, не нашёл того, что искал, и сунул мне в руки весло и кубок. Я взял. В кубке плескалась зелёная жижа.

Тем временем скелет, отчаянно размахивая конечностями, разыгрывал передо мной пантомиму. Он показал, как заходит в волны травы, как ложится и засыпает там и после этого сам себя придушил, показывая, что это погибель.
— Я понял. Ты меня от смерти спас, так?
Скелет закивал.
— Благодарю тебя. Я тогда по мосту перейду.

Скелет снова запрыгал и замахал конечностями, показывая, что через мост идти тоже нельзя, там тоже ждёт смерть.
— Ну, хорошо, а что мне делать тогда? Мне как будто на другой берег надо. Не зря же меня тропка сюда привела.

Скелет потыкал в своё весло в моей руке, показал на себя и на другой берег.
— Ты меня перевезёшь?
Скелет кивнул и потёр пальцами.
— Заплатить надо?
Кивок.

— У меня немного вещей, но кое-что есть, — я попытался извернуться и как-то залезть в сумку с занятыми руками, но скелет меня остановил и указал на кубок.
— Надо выпить? И тогда ты меня перевезёшь?
Кивок.
— А что в кубке?
Скелет широким жестом указал на реку.
— Отвар из этой травы?
Кивок.
— Со мной что-то произойдёт после того, как я выпью?
Кивок.
— А что?

Скелет задумался, а потом снова принялся за пантомиму. С трудом, задавая уточняющие вопросы, я понял, что травяную реку не преодолеть, если тебя будет тянуть к земле боль и страх, а напиток, сделанный из этой самой травы, поможет забыть эти чувства, стать лёгким, словно пёрышко, и тогда можно будет перебраться. Объяснив всё это, скелет забрал весло, щёлкнул зубами и ожидающе уставился на меня.

И это оплата за перевоз? Странно как-то. Ведь я как будто ничего не потеряю. Мы, люди, и так всё делаем для того, чтобы забыть боль и страх, которые иногда терзают нас. Мы забиваем память кучей мелких и неважных дел, мы стараемся не думать туда, где болит, мы надеемся на исцеляющую силу времени, а если не помогает, то заливаемся хмельными напитками, чтобы только не помнить. А мне предлагают это бесплатно и без труда.

Я посмотрел на жидкость в кубке. Один глоток — и я забуду всё, что терзает меня. Забуду тяжёлую болезнь и смерть матери. Забуду княжеских отроков, которые глумились надо мной, когда в первые годы странствий я нанялся в терем на грязную работу. Забуду, как нашёл на дороге порезанного разбойниками купца, который молил меня закончить его страдания, а я не смог, и он умирал у меня на руках ещё целые сутки. Забуду всё это и многое другое. Стану лёгким, как ветер. Не будет больше беспокойства и тяжёлых снов по ночам.

Я ещё раз глянул в кубок и решительно протянул его скелету:
— Нет, я не могу заплатить такую цену. Ведь если я забуду всё, что причинило мне боль, всё, чего я боюсь, я стану никем. Ведь я — это и моя боль, и мой страх, и то, как я справляюсь с ними, и то, что думаю о них. Это слишком высокая цена. Я поищу другой путь.

Глаза скелета вспыхнули, он низко поклонился мне и принял нетронутый кубок.

Другая сторона

Как же преодолеть реку? Ни через саму реку, ни через мост идти нельзя, а от помощи скелета-перевозчика я отказался. Я чувствовал, что мне нужно туда, на другую сторону. Как же туда попасть, ёлочки зелёные?

Топтавшийся рядом скелет внезапно потыкал меня в плечо и показал в небо.
— Перелететь, говоришь? Так крыльев мне боги не дали. Да и ковра-самолёта у меня нет.
Скелет показал, что он может решить эту задачу и снова потёр пальцами.
— Что же тебе предложить за помощь? Смотри, вот у меня нож есть, не надо? Ещё огниво. Хлеб тебе, наверное, без надобности. Фляга есть. А ещё волчья скора и игла.

Когда я показал иглу, глаза скелета вспыхнули, и он осторожно протянул руку.
— Хочешь иглу? Хорошо, забирай.
Скелет осторожно принял подношение, засунул иглу между зубов, сделал мне знак подождать и скрылся за кустами.

К ночи скелет не вернулся, поэтому я доел свою краюшку, выпил воды из фляги и завалился спать. Утром перевозчика всё ещё не было. Я решил, что буду дожидаться, всё равно иначе мне не преодолеть реку.

Я сидел и бездумно смотрел по сторонам, когда послышалось громкое хлопанье крыльев и поднялся сильный ветер. Я вскочил. Ёлочки зелёные, на берег спускалась будто грозовая туча. Нет, это была огромная чёрная птица. Ветром от её крыльев меня сбивало с ног — да это же сама Могол! Она приземлилась, увидела меня, потянулась, раскрывая клюв.

Внезапно перед нею выскочил скелет-перевозчик. Он замахал руками и защёлкал челюстью. Птица внимательно посмотрела на него и ответила серией щелчков. Скелет снова защёлкал. Птица ответила. Тогда скелет повернулся ко мне и приглашающим жестом указал на птицу.

— Она меня перевезёт? — недоверчиво спросил я.
Скелет закивал.
— А что я ей буду должен?
Скелет замотал черепом и показал, что уже расплатился сам.
Я поклонился скелету:
— Благодарю тебя за помощь, перевозчик.
Скелет довольно сверкнул глазами и поклонился в ответ.

— Здравствуй, Могол, — обратился я к птице.
Та свистнула и протянула крыло, чтобы я мог взобраться. Не успел я толком устроиться на гладкой спине гигантской птицы, как она взмахнула крыльями и взвилась в небо. Ёлочки зелёные! Я успел ухватиться за какие-то перья и от души надеялся, что не причиняю Могол неудобств.

Головокружительный полёт длился недолго. Могол перенесла меня через реку забвения, нашла подходящую для приземления прогалину и села. Я скатился по подставленному крылу, хватая ртом воздух — дышать в полёте оказалось трудновато. Но нашёл в себе силы встать и поклониться птице:
— Благодарю тебя, матушка Могол.
Птица покосилась на меня, свистнула и, чуть не сшибив ветром от крыльев, взлетела.

Вот те на! Покатался на самой птице Могол, прямо как богатыри из древних сказаний. Ох, ёлочки зелёные, к чему бы это всё? Ладно, поизумлялся и будет. Идти надо.

Вглубь тёмного и неприятного леса вела узкая тропка, по ней я и пошёл. Как обещал лесной ряха, шагалось легко, и довольно быстро стёжка вывела меня к почти безлесному холму. На вершине виднелась огромная куча веток. Кто-то решил подготовить великанский костёр?

Я поднялся на холм и понял, что это гнездо. Размерами оно подошло бы самой Могол. На гнезде никого не было, но внутри лежало яйцо, из которого раздавался ритмичный скрежет. Откуда-то я точно знал, что это очень важное яйцо. Почему же тогда его бросили?

Я не слишком много знал о яйцах, но был уверен, что именно это яйцо требует высиживания. Ёлочки зелёные, где же его мать? Сможет ли птенец вылупиться без родительского тепла? Яйцо ритмично скрежетало, но то ли было ещё рано, то ли остывшая скорлупа не поддавалась усилиям птенца.

Я понимал, что яйцо может погибнуть. И понимал, что сделать почти ничего не могу. Яйцо огромное, мне самому его даже не обхватить, и у меня нет ничего тёплого. Как согреть и спасти?

Вдруг я вспомнил про волчью скору, подаренную мне волхвом. Не зря же она была мне дана. И бусина, и игла пригодились, значит, и он должен. Пусть маленький кусок, но лучше, чем ничего.

Я достал мех и просто приложил его к яйцу. Скора немедленно увеличилась в размерах и укрыла гнездо целиком. Скрежет перешёл в стук, напоминающий стук сердца. Вдруг припекло неяркое доселе солнышко, а сухие ветки гнезда прямо на моих глазах зазеленели.

Я огляделся. Мрачный лес теперь выглядел уютным, как будто я знал в нём каждый уголок. Солнце сияло так, словно сейчас середина лета. И я знал, что для всей земли, по которой я шёл, наступила благодать. Потому что сердце этой земли было согрето.

И снова в путь

Вот и всё. Дело сделано. Мне было немного странно, что так никто и не явился ко мне с указаниями, что делать дальше. Ну, что ж, не привыкать. Я всегда был сам по себе, так что справлюсь.

Идти обратно к реке забвения мне не хотелось, поэтому я просто пошёл дальше. Светлый, полный птичьих голосов лес угостил меня ягодами, а к вечеру я вышел к родничку. Напился и полез в сумку за флягой, рука наткнулась на что-то непонятное.

Я вынул из сумки лапоть. Обычный берестяной лапоть. Один. Как он попал в мою сумку и зачем он мне, я не понял. Ладно, пусть будет, авось и пригодится. Сунул обратно лапоть, наполнил флягу и уснул под баюкающее журчание.

Утром пошёл дальше, завтракая ягодами, и как-то быстро вышел на берег. Очень знакомый берег. Козы пасутся на склоне. А вот и осинка, от которой я начинал свой путь. Шёл вперёд, получается, а прошёл вокруг.

На камне сидел волхв, закручивал бороду колечками. Я подошёл, присел рядом. Помолчали.
— Тебе, — сказал волхв.
— Что мне?
— Ты спрашивал, кому я служу. Тебе, — и он раскатисто рассмеялся, глядя на моё вытянувшееся лицо. — Не удивляйся. Это твой мир. Он здесь для того, чтобы ты понял своё предназначение. И ты понял. Теперь ты можешь жить по-настоящему.

Мы ещё помолчали.
— Слушай, — я вдруг вспомнил про свою находку, — у меня тут непонятно откуда лапоть появился. Один.
— А, этот? — усмехнулся волхв. — Он тебя выбрал.
— И что мне с ним делать?
— А что хочешь. Он может превратиться в любой предмет. И всегда вернётся к тебе. Ни потерять, ни украсть его нельзя. Иногда можно подарить, но он сам должен захотеть подариться.
— И как его превратить?
— Ну, это же твой мир, — расплывчато ответил волхв.

Я подошёл к воде, достал лапоть и положил на песок.
— Будь так добр, стань, пожалуйста, лодкой, чтобы я мог уплыть отсюда.
Удивительно, но передо мной немедленно появилась большая лодка с парусом.
— Получилось! — я радостно обернулся к волхву, но камень снова был пуст. Вот же ж скрытник.

На волнах качалась лодка. Передо мной лежал целый мир. Мой мир. И я точно знал, каким он должен стать. Я запрыгнул в лодку. Предстояло ещё очень много работы.