найткроулер 3 глава

Лоренцо окончательно сломался в ту ночь.
Он больше не говорил спокойно. Слова сыпались рваными, горячечными обрывками, голос то срывался на шёпот, то поднимался до почти детского восторга. Он ходил вокруг кушетки маленькими кругами, иногда останавливался, наклонялся и просто смотрел на Марко долгими, влажными глазами, будто пытался впитать его целиком.
— Ты мой… — повторял он снова и снова. — До кончиков пальцев. До последней капли. Я вижу тебя насквозь. Я чувствую, как ты дышишь. Как бьётся сердце. Оно бьётся для меня. Только для меня.
Он развязал ремни на запястьях Марко — не для того, чтобы отпустить, а чтобы иметь возможность притянуть его ближе. Руки Марко были слабыми, непослушными после часов неподвижности. Он попытался оттолкнуть Лоренцо, но пальцы лишь слабо скользнули по тёмной рубашке. Савадори даже не заметил сопротивления. Он просто обхватил Марко за плечи, прижал к груди так сильно, что рёбра захрустели, и уткнулся лицом в шею.
— Я люблю тебя, — прошептал он горячо, почти плача. — Люблю так, что внутри всё горит. Ты не понимаешь. Ты — единственное настоящее. Всё остальное — пустые куклы. А ты… живой. Тёплый.
Марко затрясся. Он пытался отвернуться, выдохнуть «нет», но голос не слушался. Страх был таким густым, что парализовал. Лоренцо целовал его — жадно, беспорядочно: в висок, в щёку, в уголок губ, в место, где уже темнел маленький крест. Поцелуи были мокрыми, отчаянными, будто человек тонул и хватался за единственный спасательный круг.
Потом появился нож.
Не большой. Маленький, тонкий, с блестящим лезвием. Лоренцо держал его почти нежно. Он провёл остриём по ключице Марко, не разрезая сразу, просто касаясь, изучая.
— Красиво… — выдохнул он. — Кожа у тебя как бумага. Тонкая. Я буду аккуратным. Я обещаю. Я не хочу, чтобы ты ушёл слишком быстро.
Лезвие вошло неглубоко. Марко всхлипнул от боли, тело дёрнулось, но Лоренцо держал крепко одной рукой, прижимая его к себе. Кровь выступила сразу — яркая, горячая. Савадори склонился и медленно провёл языком по свежему порезу, слизывая. Он застонал от этого, будто от самого сладкого вкуса на свете.
— Ты… — голос его дрожал. — Ты даже на вкус идеальный. Мой. Весь мой.
Он резал снова. Короткие, точные линии на плече, на предплечье, на боку. Не смертельные — нет. Он калечил осторожно, будто художник, который боится испортить холст. Каждый раз после нового пореза наклонялся и слизывал кровь, оставляя на коже мокрые следы своих губ. Иногда он прижимался щекой к ране, дышал тяжело, шептал «прости… я не могу… я слишком сильно люблю… ».
Марко плакал. Тихо, почти беззвучно. Он больше не пытался вырваться — сил не было, да и понимания, что сопротивление бесполезно, уже застряло где-то глубоко внутри. Страх смешался с какой-то тяжёлой, липкой беспомощностью. Он только дрожал и закрывал глаза, когда Лоренцо снова целовал его окровавленные губы или прижимался лбом к его лбу, прямо к вышитому кресту.
— Не бойся, — шептал Савадори сорванным голосом, обнимая его так крепко, будто хотел вдавить в себя. — Я рядом. Я всегда буду рядом. Я сделаю тебе ещё. Красивее. Больше. Чтобы никто и никогда не смог забрать тебя у меня.
Он снова провёл лезвием — на этот раз по бедру. Кровь потекла сильнее. Лоренцо опустился на колени перед кушеткой, прижался губами к ране и долго, жадно пил, пока Марко только слабо всхлипывал над ним.
Подвал пах железом и воском.
Лоренцо поднял голову. Лицо его было в крови — его собственной крови Марко. Глаза блестели безумным, бесконечным обожанием.
— Я люблю тебя, — сказал он просто. — До конца. До последней нитки.
И снова обнял, целуя, режа, слизывая — в бесконечном, тёмном круге одержимости, из которого Марко уже не видел выхода.
Лоренцо больше не отпускал его ни на секунду.
Он развязал ремни полностью, но это не означало свободу. Наоборот — теперь Марко оказался ещё ближе. Савадори усадил его себе на колени прямо на кушетке, обхватил руками за талию и прижал так крепко, будто боялся, что тот растворится в воздухе. Голова Марко лежала у него на плече.

Лоренцо дышал тяжело, горячо, и всё время шептал что-то бессвязное — «мой», «только мой», «я не отдам», «ты здесь, ты настоящий».
Его руки не останавливались.
Пальцы скользили по плечам Марко, спускались по спине, поднимались к шее, снова возвращались. Он трогал медленно, жадно, будто изучал каждый сантиметр кожи, которую уже сам же исполосовал. Иногда останавливался на свежих порезах, проводил по ним подушечками пальцев, размазывая кровь, и тихо стонал от этого. Потом снова обнимал сильнее, почти до боли.
— Ты дрожишь, — прошептал он в волосы Марко. — Не надо. Я же люблю. Я просто… не могу не трогать. Руки сами тянутся.
Марко сидел неподвижно. Сопротивляться уже не было сил — ни физических, ни внутренних. Он только закрывал глаза, когда Лоренцо поднимал его лицо за подбородок и целовал. Поцелуи были разными: то почти нежные, касавшиеся уголка губ, то глубокие, отчаянные, с привкусом железа. Савадори целовал его в лоб — прямо в вышитый крест, в щёки, в шею, в место, где ещё саднила свежая рана. Каждый раз после поцелуя он отстранялся совсем немного, смотрел мутными, безумными глазами и снова наклонялся.
— Красивый… — бормотал он. — Такой красивый, когда боишься. Когда не можешь уйти. Я чувствую, как ты весь напряжён. Это… правильно.
Руки Лоренцо продолжали блуждать. Он гладил предплечья Марко, сжимал запястья, проводил ладонями по рёбрам, останавливался на талии. Иногда прижимался щекой к груди Марко и просто слушал сердцебиение долгими минутами, не говоря ни слова. Потом снова целовал — в ключицу, в плечо, в уголок глаза, где ещё блестели слёзы.
Марко чувствовал, как от этих прикосновений по коже бегут холодные мурашки. Страх смешивался с какой-то тяжёлой, вязкой беспомощностью. Он больше не пытался оттолкнуть. Только тихо дышал и смотрел в одну точку на кирпичной стене, пока Лоренцо обнимал его всё крепче, целовал всё жаднее и шептал одно и то же:
— Ты мой. До конца. Я буду трогать тебя всегда. Целовать. Держать. Пока ты не перестанешь бояться… или пока не останешься только моим навсегда.
Подвал снова погрузился в полумрак, когда Савадори погасил лампу. Лоренцо становился всё смелее.
Его руки уже не просто гладили — они требовали. Пальцы скользили под ткань порванной рубашки Марко, проводили по рёбрам, задерживались на животе, сжимались чуть сильнее, чем нужно. Он прижимался ближе, почти укладывая Марко обратно на кушетку, нависая сверху. Дыхание Савадори было горячим и неровным. Он целовал шею, спускался ниже, к ключицам, потом снова поднимался к губам, но теперь поцелуи были настойчивее, глубже, будто он пытался вытянуть из Марко что-то большее, чем просто молчание.
— Скажи что-нибудь, — прошептал он вдруг хрипло. Голос дрожал от напряжения. — Я хочу слышать тебя. Не молчи. Пожалуйста…
Марко отвернул лицо. Горло сжалось. Он уже почти забыл, как звучит собственный голос в этом подвале.
Лоренцо не отступил. Одна рука легла Марко на щёку, заставляя смотреть на себя. Другая продолжала блуждать — по плечу, по боку, по бедру, сжимая ткань брюк. Прикосновения стали откровеннее, почти грубыми в своей жадности.
— Говори, — повторил Савадори настойчивее. — Хоть что-то. Скажи, что боишься. Или что ненавидишь. Или… что чувствуешь меня. Мне нужно услышать. Я схожу с ума от твоей тишины.
Он наклонился ещё ближе, губы коснулись уха Марко.
— Я знаю, что ты ещё здесь. Внутри. Не прячься. Скажи моё имя. Или своё. Или просто… просто издай звук.
Марко сглотнул. Губы дрожали. Голос вышел хриплым, сломанным, почти чужим:
— …Хватит.
Лоренцо замер. На секунду в подвале стало тихо, только капала вода где-то в углу. Потом он тихо, почти блаженно выдохнул и прижался лбом к лбу Марко.
— Ещё, — прошептал он жадно. — Ещё раз. Громче. Я хочу больше.
Руки снова задвигались — смелее, ниже, настойчивее. Он целовал уголок рта Марко, потом щёку, потом снова губы, одновременно продолжая трогать, будто пытался выдавить из него каждое следующее слово прикосновениями.
— Скажи, что ты мой, — требовал Лоренцо сорванным шёпотом. — Или скажи, что ненавидишь. Мне всё равно. Только не молчи. Я не выдержу, если ты снова замолчишь.
Марко закрыл глаза. Слёзы жгли.

Он выдавил ещё тише:
— …Отпусти…
Лоренцо застонал — низко, почти счастливо — и обхватил его ещё крепче, прижимаясь всем телом, целуя мокро и отчаянно, продолжая трогать так, будто каждое слово Марко было разрешением на ещё большую близость.
— Нет, — прошептал он горячо в губы. — Теперь ты будешь говорить мне. Каждый день. Каждую ночь. Я буду трогать тебя, пока ты не начнёшь отвечать сам.
Лоренцо не останавливался.
Его руки стали ещё настойчивее, почти жадными. Он прижимал Марко к кушетке всем телом, целовал глубоко и мокро, одновременно скользя ладонями по рёбрам, по бокам, по внутренней стороне бёдер через ткань. Каждое движение было рассчитано — не чтобы причинить резкую боль, а чтобы вытянуть реакцию. Чтобы тело Марко предало его раньше, чем разум.
— Не молчи, — шептал Савадори горячо в губы. — Я хочу слышать. Каждый звук.
Марко пытался сжать зубы, отвернуться, но Лоренцо держал его лицо ладонями и продолжал. Когда пальцы сильнее сжали свежий порез на боку, из горла Марко вырвался короткий, сдавленный стон.
Лоренцо замер, будто получил удар током.
— Ещё, — выдохнул он дрожащим голосом. — Вот так. Снова.
Он повторил движение — чуть грубее, целенаправленнее. Марко всхлипнул, уже не в силах сдержать. Слёзы снова потекли. Савадори сразу склонился и слизал одну из них с щеки, одновременно продолжая трогать, целовать шею, прижимать бёдрами.
— Хороший… — бормотал он. — Ты такой хороший, когда звучишь. Не прячь это. Дай мне.
Марко трясся. Каждый новый нажим, каждый поцелуй в чувствительное место вытягивали из него всё новые звуки — глухие стоны сквозь стиснутые зубы, всхлипы, короткие прерывистые выдохи. Он пытался кусать губы до крови, но Лоренцо сразу разжимал их пальцами и целовал снова, будто пьянея от каждого изданного звука.
— Имя, — потребовал Савадори внезапно хрипло. Глаза его блестели в полумраке. — Скажи моё имя. Я хочу услышать, как ты его произносишь.
Марко отрицательно мотнул головой. Горло сжалось.
Лоренцо не принял отказа. Он наклонился ниже, прикусил кожу на шее достаточно сильно, чтобы вспыхнула боль, и одновременно провёл рукой по самому болезненному порезу. Марко дёрнулся всем телом и всхлипнул громче.
— Имя, — повторил Лоренцо настойчиво, почти умоляюще. — Пожалуйста… скажи. Я сойду с ума, если не услышу.
Ещё одно движение руки. Ещё один глубокий поцелуй. Марко уже не контролировал дыхание — оно сбилось, стало рваным. Слёзы текли свободно. Когда Савадори снова сильно прижал его к себе и прошептал прямо в ухо «скажи…», голос Марко наконец сорвался:
— …Лоренцо…
Имя вышло хриплым, сломанным, почти беззвучным.
Савадори издал тихий, дрожащий звук — будто ему стало физически хорошо от одного только этого слова. Он обхватил Марко ещё крепче, уткнулся лицом в его шею и зашептал горячо, срывающимся голосом:
— Ещё раз. Скажи ещё. Громче. Я твой. Скажи.
Марко всхлипнул снова. И, уже не в силах сопротивляться, повторил — тише, но отчётливо:
— Лоренцо…
Лоренцо дрожал всем телом, продолжая целовать, трогать, прижимать, будто имя, сорвавшееся с губ Марко, было единственным, что держало его на краю безумия.
Лоренцо резко потянул Марко за запястья.
Кушетка осталась позади. Колени Марко ударились о холодный бетонный пол подвала. Боль вспыхнула остро, но Савадори даже не дал ему времени привыкнуть. Он встал прямо перед ним, одной рукой крепко держа за подбородок, заставляя поднять лицо.
— Смотри на меня, — приказал он тихо, но непререкаемо.
Марко поднял глаза. Снизу вверх Лоренцо казался ещё выше, ещё темнее. В тусклом свете лампы его лицо было одновременно мягким и совершенно безумным.
Пальцы Савадори зарылись в волосы Марко. Он начал медленно, почти ласково гладить его по голове — от макушки к затылку, снова и снова. Движения были ритмичными, собственническими.
— Хороший мальчик… — прошептал Лоренцо. Голос дрожал от переполнявшего его чувства. — Вот так. На коленях. Смотришь только на меня. Ты такой правильный сейчас. Такой… мой.
Он шагнул ещё ближе. Одной рукой продолжал гладить волосы Марко, другой притянул его голову к себе. Щека Марко оказалась прижата к бедру Лоренцо.

Ткань брюк пахла пылью, металлом и чем-то тёплым, живым. Савадори держал его так крепко, что Марко чувствовал каждое его дыхание.
— Хороший… — повторял он снова и снова, почти нараспев. Пальцы нежно перебирали волосы, иногда сжимая чуть сильнее. — Ты наконец на своём месте. Внизу. Рядом. Я чувствую, как ты дрожишь… это правильно. Ты боишься, но всё равно остаёшься. Хороший мальчик.
Марко закрыл глаза. Колени ныли от холодного пола. Щека горела от чужого тепла. Он слышал, как над ним Лоренцо тяжело дышит, продолжая гладить его голову медленными, бесконечными движениями.
— Не отворачивайся, — тихо приказал Савадори, когда Марко попытался чуть сдвинуться. — Смотри на меня. Или просто… будь здесь. Я буду держать тебя так долго, как захочу. Ты ведь хороший. Ты уже понял.
Он наклонился чуть ниже, всё ещё прижимая щёку Марко к себе, и прошептал почти нежно:
— Мой хороший мальчик. Навсегда