Серый свет пробивался сквозь вентиляционные отверстия уже увереннее, когда Валентино снова открыл глаза. Жар спал, оставив после себя тяжёлую слабость и тупую боль в предплечье. Голова была тяжёлой, рот пересох. Он медленно повернул шею и увидел, что Марк всё ещё сидит на прежнем месте у стеллажа. Глаза у того были красными от бессонной ночи, но взгляд оставался ясным и настороженным. Улисс лежал между ними, положив морду на лапы. Заметив, что хозяин пришёл в себя, собака тут же поднялась, ткнулась мокрым носом в щёку и тихо вильнула хвостом. — Живой, — коротко констатировал Марк. Голос звучал хрипло. Он протянул флягу с водой. — Пей медленно. Валентино сделал несколько глотков. Вода показалась почти сладкой. Потом позволил осмотреть...
Прошёл почти год. Время в ядерной зиме потеряло привычные очертания. Дни сливались в одну бесконечную серую ленту, ночи — в чёрную пропасть, наполненную щелчками и скрежетом когтей. Валентино перестал вести зарубки на стене ещё осенью. Запасы таяли медленнее, чем он боялся, но всё равно таяли. Консервы кончались, вода становилась всё более мутной даже после многократной фильтрации, а лекарства — особенно антибиотики — превратились в редкость, которую он прятал как последнее сокровище. Улисс постарел за этот год сильнее, чем должен был. Золотистая шерсть потускнела окончательно, поредела на боках, глаза стали глубже и тревожнее. Собака по-прежнему не отходила от хозяина ни на шаг, но иногда подолгу смотрела в одну точку, будто слышала...
Валентино проснулся от тихого скрежета когтей по бетону где-то далеко внизу. Не от звука — от предчувствия звука. Тело уже давно научилось просыпаться раньше, чем уши успевали подтвердить угрозу. Он лежал неподвижно, глядя в потолок убежища, где сквозь трещины просачивался тусклый серый свет ядерной зимы. Улисс лежал у его ног, золотистая шерсть потускнела от постоянной пыли и пепла, но нос зверя всё ещё работал безупречно. Собака не зарычала — значит, твари пока далеко. Он медленно сел, ощущая, как позвоночник протестует после ещё одной ночи на жёстком матрасе. В голове всплыли обрывки того мира, который существовал до мира, где небо было синим, а не пепельно-серым, где люди толпились на улицах, смеялись, ругались, жили. Валентино...
Тот день начался как все предыдущие после разрыва — серо и тяжело. Тьерри проснулся уже с похмельем, хотя вчера выпил всего пару бокалов. Или пять. Он уже не считал. Квартира, которую он снял после ухода, была почти пустой: матрас на полу, несколько коробок, которые так и не разобрал, и холодильник, в котором почти всегда стояла только бутылка. Он сел на край матраса, уставился в стену и понял, что сегодня снова не получится «собраться». К вечеру он уже открыл вторую. Сначала пил молча, сидя на полу у окна. Потом начал ходить по комнате, спотыкаясь о собственные ботинки. В голове крутилось одно и то же: Валентино. Как он смотрел в ту последнюю ночь — устало, зло, почти с отвращением. Как хлопнула дверь. Как потом наступила тишина...
Берег встретил их серым утром, запахом мокрого бетона и криками чаек. Первые дни прошли в бесконечных опросах, медицинских осмотрах и временном размещении в портовой гостинице. Комиссии работали быстро и нервно. Официальная версия уже начала складываться сама собой: критические повреждения опор из-за усталости металла и аномально сильного подводного течения. «Северный Горизонт» признали аварийным. Восстанавливать его никто не собирался. Станцию должны были законсервировать, а потом, скорее всего, частично демонтировать. Вечером третьего дня они собрались вчетвером в маленьком номере, который занимали Оливер и Адриен. Мартин сидел на подоконнике. Тьерри стоял у стены, скрестив руки, как будто всё ещё ожидал удара. Оливер говорил первым...
Тьерри Невилль стоял у металлического ограждения паддока в Мизано, словно случайный зритель. Тёмные очки скрывали глаза, а простая чёрная кепка — лицо. Он приехал «просто посмотреть одну из гонок», как говорил себе весь путь из Бельгии. На самом деле надеялся хотя бы мельком увидеть Валентино. Просто увидеть. Больше ничего.
Лоренцо перестал считать дни в тот момент, когда понял, что Марко стал для него единственной реальной точкой в пространстве. Всё остальное — улицы, сирены, чужие тела с крестами — было лишь фоном, бледным и несущественным. Подвал сделался миром. Кушетка — алтарём. А Марко… Марко был всем. В тот день он проснулся раньше обычного. Точнее, не проснулся — он почти не спал уже несколько суток. Просто лежал рядом, прижавшись щекой к плечу Марко, слушая его дыхание. Оно было поверхностным, сбивчивым. Кожа под ладонью казалась слишком горячей, потом слишком холодной. Лоренцо гладил его медленно, почти благоговейно, проводя пальцами по старым и новым шрамам, по вышитым крестам, которые уже покрывали лоб, щёки, шею, плечи. Каждый стежок...
Лоренцо окончательно сломался в ту ночь. Он больше не говорил спокойно. Слова сыпались рваными, горячечными обрывками, голос то срывался на шёпот, то поднимался до почти детского восторга. Он ходил вокруг кушетки маленькими кругами, иногда останавливался, наклонялся и просто смотрел на Марко долгими, влажными глазами, будто пытался впитать его целиком. — Ты мой… — повторял он снова и снова. — До кончиков пальцев. До последней капли. Я вижу тебя насквозь. Я чувствую, как ты дышишь. Как бьётся сердце. Оно бьётся для меня. Только для меня. Он развязал ремни на запястьях Марко — не для того, чтобы отпустить, а чтобы иметь возможность притянуть его ближе. Руки Марко были слабыми, непослушными после часов неподвижности. Он попытался...
Оливер и Адриен почти дошли до рубки. Коридор был пуст, аварийные лампы горели ровно. Сольберг шёл первым, сжимая в руке смятый бланк заявления, Фурмо — следом, бледный, но решительный. Они уже видели свет под дверью Нёвилля, уже слышали за ней тихий шорох бумаг, когда платформа вдруг вздрогнула. Не так, как при обычной волне. Глубже. Тяжелее. Будто кто-то огромный ударил по её опорам снизу. Оливер остановился. — Что за… Второй удар пришёл сильнее. Металл под ногами взвыл. Лампы мигнули и на секунду погасли. В полной темноте послышался низкий, протяжный звук — не скрип и не стон конструкций. Что-то живое. Очень глубокое. Будто само море открыло пасть и выдохнуло. Свет вспыхнул снова — красный, аварийный. Сирены ещё молчали, но платформа...
Прошло почти четыре недели с той ночи, когда Мартин и Тьерри перешли черту в рубке. На платформе мало что изменилось внешне. Море оставалось тяжёлым и серым, смены шли по расписанию, люди по-прежнему собирались в столовой и старались не смотреть слишком долго в тёмную воду. Но внутри команды воздух стал гуще. Оливер Сольберг так и не научился держать язык за зубами. Только теперь его шутки приобрели новый оттенок. Он начал «в шутку» флиртовать с Адриеном. Сначала это были лёгкие замечания за ужином: — Фурмо, если бы ты ещё и готовить умел так же хорошо, как молчать, я бы уже сделал тебе предложение. Потом — случайные касания. Оливер мог хлопнуть Адриена по плечу и задержать ладонь на секунду дольше нужного. Мог сесть слишком близко...