Лоренцо окончательно сломался в ту ночь. Он больше не говорил спокойно. Слова сыпались рваными, горячечными обрывками, голос то срывался на шёпот, то поднимался до почти детского восторга. Он ходил вокруг кушетки маленькими кругами, иногда останавливался, наклонялся и просто смотрел на Марко долгими, влажными глазами, будто пытался впитать его целиком. — Ты мой… — повторял он снова и снова. — До кончиков пальцев. До последней капли. Я вижу тебя насквозь. Я чувствую, как ты дышишь. Как бьётся сердце. Оно бьётся для меня. Только для меня. Он развязал ремни на запястьях Марко — не для того, чтобы отпустить, а чтобы иметь возможность притянуть его ближе. Руки Марко были слабыми, непослушными после часов неподвижности. Он попытался...
Оливер и Адриен почти дошли до рубки. Коридор был пуст, аварийные лампы горели ровно. Сольберг шёл первым, сжимая в руке смятый бланк заявления, Фурмо — следом, бледный, но решительный. Они уже видели свет под дверью Нёвилля, уже слышали за ней тихий шорох бумаг, когда платформа вдруг вздрогнула. Не так, как при обычной волне. Глубже. Тяжелее. Будто кто-то огромный ударил по её опорам снизу. Оливер остановился. — Что за… Второй удар пришёл сильнее. Металл под ногами взвыл. Лампы мигнули и на секунду погасли. В полной темноте послышался низкий, протяжный звук — не скрип и не стон конструкций. Что-то живое. Очень глубокое. Будто само море открыло пасть и выдохнуло. Свет вспыхнул снова — красный, аварийный. Сирены ещё молчали, но платформа...
Прошло почти четыре недели с той ночи, когда Мартин и Тьерри перешли черту в рубке. На платформе мало что изменилось внешне. Море оставалось тяжёлым и серым, смены шли по расписанию, люди по-прежнему собирались в столовой и старались не смотреть слишком долго в тёмную воду. Но внутри команды воздух стал гуще. Оливер Сольберг так и не научился держать язык за зубами. Только теперь его шутки приобрели новый оттенок. Он начал «в шутку» флиртовать с Адриеном. Сначала это были лёгкие замечания за ужином: — Фурмо, если бы ты ещё и готовить умел так же хорошо, как молчать, я бы уже сделал тебе предложение. Потом — случайные касания. Оливер мог хлопнуть Адриена по плечу и задержать ладонь на секунду дольше нужного. Мог сесть слишком близко...
Прошло почти две недели. Шторм давно утих, море снова стало тяжёлым и ровным, а жизнь на платформе постепенно вернулась в привычную колею. Мартин поправился полностью: плечо зажило, температура больше не возвращалась, и он снова вышел в смены. Но между ним и Тьерри что-то изменилось — тихо, почти незаметно для остальных, но очень явно для них самих. Они стали чаще оставаться наедине. Иногда после ужина Мартин заходил в рубку «проверить схемы», и они подолгу сидели в тусклом свете лампы, разговаривая уже не только о работе. Тьерри по-прежнему говорил мало, но теперь позволял себе чуть больше — короткие истории про прошлые вахты, редкие сухие шутки, молчаливое присутствие рядом, когда Мартину снова не спалось. Иногда их руки случайно...
В пять утра платформа всё ещё дрожала под ударами волн, хотя шторм начал понемногу выдыхаться. Ветер уже не выл так яростно, но гул моря оставался глубоким и тяжёлым. Тьерри Нёвилль привычно обошёл ключевые точки, проверил показания и только после этого направился к каютам. Он редко будил людей сам, но сегодня сделал исключение. Мартин после вчерашнего должен был принять антибиотики и сменить повязку. А ещё Тьерри просто… хотел убедиться. Он тихо постучал и, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь. — Видаге. Подъём. Нужно… Голос оборвался. Мартин лежал поверх одеяла, весь мокрый от пота. Лицо горело нездоровым румянцем, дыхание было частым и поверхностным. Губы слегка шевелились, будто он о чём-то тихо говорил во сне. Когда Тьерри подошёл...
Море изменилось за одну ночь. Ещё вечером оно было тяжёлым и серым, но относительно спокойным. К рассвету небо стало свинцовым, ветер поднялся резко, без предупреждения, и волны начали бить в опоры платформы с такой силой, что металл стонал на низких, протяжных нотах. Гудение турбин временами перекрывалось глухими ударами — будто кто-то огромный снизу настойчиво проверял прочность конструкции. В шесть утра Тьерри собрал всех в рубке. — Шторм усиливается, — сказал он ровным голосом, хотя за стеклом уже не было видно горизонта — только серо-зелёные стены воды. — По предварительным данным, волной сорвало часть обшивки на нижней внешней площадке, сектор C. Там же повреждён один из крепёжных узлов. Если его не зафиксировать, вибрация пойдёт...
Марко жил в постоянном, липком ужасе. Он больше не выключал свет. Спал урывками, сидя на стуле у двери, с камерой на коленях и кухонным ножом в руке. Каждый шорох в подъезде заставлял сердце колотиться так, что стучало в висках. Он сменил замки. Потом поставил вторую цепочку. Потом начал проверять холодильник по три раза за ночь — катушка с нитками всё ещё лежала там, он не решался её выбросить. Иногда телефон молчал сутками, и это было ещё хуже: тишина казалась подготовкой. Он думал уехать. Собрать вещи, сесть на первый поезд, исчезнуть. Но каждый раз, когда рука тянулась к сумке, внутри поднимался странный, тёмный голод — тот самый, из-за которого он когда-то ответил на объявление о найткроулере. Ему нужно было увидеть следующее тело...
На нефтяной платформе «Северный Горизонт» время текло иначе. Здесь сутки измерялись не часами, а сменами, приливами и редкими вспышками радиосвязи с берегом. Вокруг — только тяжёлое, серое море, которое зимой казалось жидким металлом, а летом — бесконечной маслянистой плёнкой под низким небом. Платформа стояла на стальных ногах, уходивших глубоко в тёмную воду, и отдалённо напоминала гигантское насекомое, присевшее на поверхность океана. Тьерри Нёвилль управлял ею уже седьмой год. Он был высоким, крепким человеком с тёмными волосами, очками и взглядом, который редко задерживался на лицах дольше необходимого. Говорил мало, распоряжался чётко, никогда не повышал голоса. Рабочие уважали его за спокойствие и одновременно держались...
Город всегда пахнет иначе после полуночи. Не бензином и не дождём, а чем-то более тяжёлым — остывшим асфальтом, чужим дыханием, которое осталось на улицах, и слабым металлическим привкусом, будто кто-то только что разрезал воздух ножом. Марко Беццекки заметил это не сразу. Сначала он просто работал. Он окончил университет в июне. Фотография. Не коммерческая, не свадебная — настоящая, документальная, та, что требует долгого сидения в тёмной комнате и ещё более долгого ожидания правильного света. Дипломная работа была о людях, которые живут между станциями метро и закрытыми дверями магазинов. Профессора хвалили. Родители улыбались. А потом наступила тишина. Рынок труда смотрел на него так же, как смотрят на слегка помятую визитную...
Почти год. Валентино закончил сезон на низких позициях, почти не попадая в очки. Журналисты писали о «затянувшемся кризисе после травмы», спонсоры хмурились, команда постепенно теряла интерес. Он не объяснял. Просто ездил, выполнял контракт и каждый вечер возвращался в пустой номер, где больше никто не лежал на второй кровати и не пил масло из маленькой фляги. А потом начал искать. Сначала — через общих знакомых в команде. Потом — через юристов. Прототип Маркес после закрытия проекта был законсервирован и передан на баланс исследовательского подразделения. Официально — «неактивный актив». Неофициально — дорогая игрушка, от которой решили избавиться. Валентино предложил цену. Ему отказали. Он поднял ставку. Отказали снова. Тогда...