найткроулер финал

Лоренцо перестал считать дни в тот момент, когда понял, что Марко стал для него единственной реальной точкой в пространстве. Всё остальное — улицы, сирены, чужие тела с крестами — было лишь фоном, бледным и несущественным. Подвал сделался миром. Кушетка — алтарём. А Марко… Марко был всем.
В тот день он проснулся раньше обычного. Точнее, не проснулся — он почти не спал уже несколько суток. Просто лежал рядом, прижавшись щекой к плечу Марко, слушая его дыхание. Оно было поверхностным, сбивчивым. Кожа под ладонью казалась слишком горячей, потом слишком холодной. Лоренцо гладил его медленно, почти благоговейно, проводя пальцами по старым и новым шрамам, по вышитым крестам, которые уже покрывали лоб, щёки, шею, плечи. Каждый стежок он помнил. Каждый порез — тоже.
— Ты сегодня тихий, — прошептал он в волосы Марко. Голос звучал хрипло, будто долго не использовался. — Слишком тихий. Мне это не нравится.
Марко не ответил. Он уже редко отвечал. Иногда только всхлипывал, когда боль становилась особенно острой, или произносил имя — «Лоренцо» — тем самым сломанным, покорным тоном, от которого у Савадори внутри всё сжималось сладкой, болезненной судорогой. Сегодня же он молчал. Просто лежал с полуприкрытыми глазами и смотрел в потолок.
Лоренцо сел. Долго смотрел на него. Потом встал, подошёл к столу, где лежали инструменты. Иглы, катушки, маленький нож с тонким лезвием. Он взял нож. Повертел его в пальцах. Металл блеснул в свете зелёной лампы.
— Сегодня будет особенный день, — сказал он тихо, почти ласково. — Я хочу… ближе. Ещё ближе. Ты ведь понимаешь? Я не могу больше ждать. Ты мой. До конца. До самого дна.
Он вернулся к кушетке. Сел сверху, осторожно, будто боялся сломать. Руки легли на грудь Марко. Пальцы раздвинули края старой, уже почти истлевшей рубашки. Кожа под ними была испещрена следами — тёмными крестами, тонкими рубцами, свежими царапинами. Лоренцо наклонился и поцеловал один из них. Потом другой. Потом провёл языком по длинному шраму на боку.
Марко слабо дёрнулся. Издал тихий, почти беззвучный звук.
— Хороший, — прошептал Лоренцо. — Вот так. Чувствуй меня.
Нож вошёл неглубоко сначала. Лоренцо следил за лицом Марко, за тем, как расширяются зрачки, как дрожат ресницы. Кровь выступила сразу — тёплая, яркая. Он наклонился и слизнул её, закрыв глаза от острого, металлического вкуса. Внутри поднималась волна чего-то тёмного, почти религиозного. Он резал снова. Чуть глубже. Потом ещё. Линии становились длиннее, увереннее. Рука уже не дрожала — она знала, что делает.
Марко начал дышать чаще. Грудь поднималась и опускалась рвано. Из горла вырывались короткие всхлипы. Лоренцо ловил каждый из них губами, целовал мокро, жадно, одновременно продолжая вести лезвием. Кровь текла по рёбрам, по животу, впитывалась в ткань кушетки. Савадори размазывал её ладонями, потом снова слизывал, прижимался щекой к мокрой коже, шептал без конца:
— Мой… мой хороший мальчик… вот так… ещё… дай мне ещё…
Он уже не контролировал силу. Каждый новый порез был глубже предыдущего. Когда лезвие скользнуло слишком близко к сердцу, Марко резко выгнулся, издал хриплый, сорванный звук — не стон даже, а что-то похожее на последний протест. Лоренцо замер на секунду. Потом наклонился ещё ближе, прижал губы к уху и прошептал:
— Не уходи. Слышишь? Не смей.
Но кровь шла слишком быстро. Она заливала пальцы, стекала на пол тёмными лужицами. Дыхание Марко становилось всё мельче. Глаза, которые ещё минуту назад смотрели на Лоренцо с той самой смесью страха и усталого принятия, начали стекленеть.
Савадори отбросил нож. Он прижал обе ладони к ранам, пытаясь остановить поток. Пальцы скользили. Кровь била между ними тёплыми толчками.
— Нет. Нет-нет-нет. Стой. Дыши. Марко. Марко!
Он тряс его за плечи. Целовал лицо — лоб, щёки, губы, всё перемазанные красным. Шептал имя снова и снова, срываясь на почти детский плач. Прижимал ухо к груди. Сердце ещё билось — слабо, редко, будто через силу. Потом один удар. Ещё один. И тишина.
Лоренцо замер. Медленно поднял голову. Посмотрел на лицо Марко. Глаза были полуоткрыты, но уже ничего не видели. Губы чуть приоткрыты.

На лбу, среди старых крестов, блестела свежая кровь.
— Нет… — выдохнул он. Голос прозвучал чужим, тонким. — Ты не можешь. Ты обещал. Ты же мой.
Он обхватил тело руками, притянул к себе, уткнулся лицом в шею. Кожа ещё сохраняла тепло. Лоренцо качался взад-вперёд, гладил волосы, повторял одно и то же:
— Хороший мальчик… мой хороший… не уходи… я же любил… я так сильно любил…
Слёзы шли тихо. Они смешивались с кровью на щеках Марко. Савадори плакал беззвучно, только плечи иногда вздрагивали. Он сидел так часами. Лампа горела, пока не начали рябить глаза. Кровь на полу постепенно темнела и застывала. Тело в его руках медленно становилось тяжелее, холоднее.
Когда Лоренцо наконец поднял голову, на улице уже, наверное, был день. Он не знал точно. В подвале время умерло вместе с Марко.
Он действовал медленно, почти механически. Сначала обмыл лицо. Потом аккуратно закрыл глаза Марко кончиками пальцев. Поцеловал каждое веко. Потом лоб — прямо в самый первый крест. Потом губы — в последний раз.
Тело он унёс сам. Ночью. Далеко за город, туда, где старые карьеры и густой лес. Он копал долго. Руки сбились в кровь, ногти сломались, но он не останавливался. Когда яма была достаточно глубокой, он опустил Марко туда с такой осторожностью, будто укладывал спать. Сверху положил одну-единственную катушку чёрных ниток. Потом засыпал землю. Тщательно. Долго разравнивал поверхность, пока она не стала выглядеть так, будто здесь никогда ничего не было.
Обратно он шёл пешком. Город встретил его серым утром и запахом бензина. Лоренцо вернулся в подвал. Вымыл пол до скрипа. Разобрал кушетку. Сжёг окровавленную одежду в старой бочке во дворе. Инструменты спрятал в металлический ящик и замуровал его в стену. К утру от присутствия Марко не осталось почти ничего — только едва уловимый запах воска и металла, который ещё долго держался в воздухе.
После этого жизнь Лоренцо стала плоской.
Он продолжал выходить по ночам. Находил тех, кого считал потерянными. Вышивал кресты. Но движения были пустыми. Иногда он останавливался посреди работы и просто смотрел на свои руки, будто не узнавал их. Иногда подолгу стоял у тех мест, где когда-то снимал Марко, и ждал… чего-то. Чего именно — сам не знал.
Месяцы тянулись вязко. Зима сменилась весной, весна — сырым летом. Савадори почти не говорил ни с кем. Ел мало. Спал ещё меньше. Иногда просыпался ночью с ощущением, что Марко лежит рядом — тёплый, дышащий. Протягивал руку. Находил только пустоту. И тогда снова плакал — тихо, в подушку, повторяя имя, которое уже никто не мог услышать.
Однажды глубокой осенью, когда дождь моросил с самого вечера, а город пах мокрым асфальтом и опавшими листьями, Лоренцо оказался на окраине. Там, где старые склады и редко кто ходит после полуночи. Только что произошла авария — две машины, вывернутые фары, запах бензина и горячего металла. Полиция ещё не успела. Скорая тоже.
И тогда он увидел его.
Молодой парень. Худой, в тёмной куртке, с камерой в руках. Он двигался быстро, уверенно, почти танцуя между обломками. Наклонялся, ловил свет, делал кадр за кадром. Когда вдалеке завыла первая сирена, он резко выпрямился, огляделся и шагнул в тень ближайшего здания — точно так же, как когда-то делал Марко.
Лоренцо замер за углом. Сердце, которое месяцами билось вяло и редко, вдруг ударило сильно, почти больно. Он смотрел, не моргая. Парень был другим. Другое лицо. Другие движения плеч. Но в том, как он держал камеру, как прищуривался, выбирая ракурс, как на секунду замирал, прежде чем нажать на спуск… было что-то до боли знакомое.
Савадори сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Дождь холодил лицо. Парень уже шёл к своей машине — старый тёмный хэтчбек, припаркованный чуть в стороне. Лоренцо шёл следом, держась в тени, чувствуя, как внутри поднимается та самая тёмная, голодная волна, которую он считал умершей вместе с Марко.
Парень открыл дверь. Бросил камеру на сиденье. Уже собирался сесть, когда Лоренцо тихо, почти ласково произнёс:
— Хорошие кадры.
Парень обернулся резко. В глазах — мгновенная настороженность человека, который привык работать в одиночку и не любит свидетелей.

Лоренцо стоял в нескольких метрах, под струями дождя. Плащ намок и тяжело облепил плечи. На лице была странная, мягкая улыбка — первая настоящая за все эти месяцы.
— Ты первый успел, — продолжил он спокойно. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Это редко. Обычно они уже успевают натянуть ленты, когда приезжают такие, как ты.
Парень чуть нахмурился, но не ушёл. Просто смотрел.
Лоренцо сделал ещё полшага. Дождь барабанил по капюшону.
— Меня зовут Лоренцо, — сказал он тихо. — А тебя?