Моя Константа
Золотой свет роскошных люстр отеля «Грёзы» отражался в идеально начищенных туфлях Рацио, который сидел в глубоком бархатном кресле с видом абсолютного триумфа. Между ним и Авантюрином на низком столике лежали карты — остатки их затянувшегося спора, который должен был раз и навсегда решить извечный философский конфликт: способна ли слепая удача сломить хребет холодной, расчетливой логике. Авантюрин, развалившись на диване напротив, с ленивой полуулыбкой наблюдал, как Рацио, сложив руки на груди, методично и безжалостно деконструировал его поражение, словно препарировал лягушку.
— Твоя ошибка, картежник, заключалась в фундаментальном непонимании теории вероятностей, — голос Рацио звучал ровно, с теми самыми преподавательскими интонациями, от которых у любого другого свело бы скулы, но Авантюрина это лишь странно будоражило. — Ты полагался на то, что называют «благословением Гаятры», на иррациональную веру в то, что нужная карта окажется в твоей руке вопреки статистике. Однако ты не учел, что я запомнил последовательность выхода каждой карты из колоды за последние сорок минут. Вероятность того, что у тебя на руках окажется выигрышная комбинация, была равна абсолютному нулю. Это была не игра, а уравнение, которое я решил еще до того, как ты сделал первую ставку.
Авантюрин хмыкнул, поправляя свои фирменные очки; в их стеклах плясали блики, скрывая истинное выражение его глаз. Он проиграл. Впервые за долгое время его легендарная удача разбилась о железобетонную стену интеллекта этого невыносимого человека. Рацио не просто выиграл — он унизил саму суть Авантюрина, доказав, что его дар бесполезен против чистого разума. И это было… чертовски сексуально.
— Признаю, Доктор, ты меня уделал, — протянул Авантюрин, поднимаясь с места. — Твоя голова — это действительно самое опасное оружие в этой комнате. Чистая логика, никаких эмоций, идеальный расчет. Скучно, но, безусловно, эффективно.
Авантюрин подошел к мини-бару, украшенному золотой лепниной. Его пальцы привычно скользнули по горлышку бутылки коллекционного игристого вина, припрятанного как раз для особого случая. Он стоял спиной к Рацио, и это дало ему те самые необходимые секунды. Ловкость рук, отточенная годами жизни на грани смерти, не подвела: крошечная таблетка — особый «подарок» от одного знакомого из Недотеп в масках — растворилась в алкоголе мгновенно, не оставив ни осадка, ни запаха.
— Но знаешь, Веритас, — продолжил Авантюрин, поворачиваясь и держа в руках два бокала. Его голос стал мягче, в нем появились вкрадчивые, обволакивающие нотки. — У каждого поражения должен быть свой утешительный приз. Или, в данном случае, тост за победителя. Ты доказал, что удача — это всего лишь погрешность. Я уважаю это.
Он подошел к креслу, где восседал Рацио, и протянул ему бокал. Авантюрин смотрел на него снизу вверх, слегка склонив голову, всем своим видом изображая покорность побежденного. Это была лучшая его ставка за вечер.
Рацио, опьяненный не вином, а собственной правотой, даже не заподозрил подвоха. Для него спор был окончен, переменные вычислены, а оппонент повержен интеллектуально. В его картине мира Авантюрин сейчас был лишь побежденным студентом, признавшим авторитет профессора, а не опасным авантюристом КММ.
— Отрадно видеть, что ты способен признавать свои когнитивные искажения, — произнес Рацио, принимая бокал из рук Авантюрина. — Возможно, этот урок пойдет тебе на пользу.
— За твой непревзойденный ум, Доктор, — произнес Авантюрин, и его улыбка стала чуть шире, чуть острее, когда Рацио поднес бокал к губам.
Веритас сделал глоток. Жидкость была приятной, терпкой, с нотками дорогих фруктов Пенаконии. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, расслабляя вечно напряженные плечи. Он собирался продолжить свою лекцию о вреде азартных игр, но вдруг заметил, что комната слегка покачнулась.
Силуэт Авантюрина начал расплываться, словно акварель под дождем. Логическая цепочка мыслей в голове Рацио оборвалась. Он попытался нахмуриться, сфокусировать взгляд, но веки налились свинцом.
— Что ты… — язык Рацио стал непослушным, слова вязли во рту, как в сиропе.
— Тш-ш-ш, — голос Авантюрина доносился словно издалека, хотя он был совсем рядом. Рацио почувствовал, как у него из рук забирают пустой бокал, а затем чужие руки мягко, но настойчиво толкают его в грудь, не давая встать. — Ты выиграл битву умов, Веритас. Но ты забыл главное правило казино: заведение всегда выигрывает в конце.
Последним, что зафиксировал угасающий рассудок Доктора Рацио, были разноцветные глаза Авантюрина, сияющие недобрым, полным предвкушения азартом, и звук расстегиваемой пряжки ремня.
Сознание возвращалось тягучим, порочным звуком. Это был низкий, сдавленный стон — влажный и совершенно бесстыдный.
Разум Доктора, обычно работающий как безупречный механизм, сейчас буксовал, пытаясь пробиться сквозь туман остаточного действия препарата. Логика подсказывала, что он должен немедленно оценить обстановку и устранить угрозу, но тело предательски опередило разум. Еще до того, как Рацио смог разлепить отяжелевшие веки, он ощутил тяжелую, пульсирующую боль в паху. Его член упирался в ткань белья, твердый как камень. Физиология среагировала на эти стоны быстрее, чем интеллект успел возмутиться.
Рацио с усилием распахнул глаза, и картина, представшая перед ним, заставила бы замереть сердце у любого, но у него она вызвала прилив горячей ярости, смешанной с невыносимым возбуждением.
Он лежал на спине, лишенный возможности пошевелиться. Его руки были жестко заведены за спину и стянуты в сложном узле, от которого немели запястья. Но это были не веревки. Его торс, лишенный рубашки, был превращен в произведение искусства: широкая, глянцевая лента насыщенного красного цвета впивалась в его мраморно-белую кожу.
Лента была намотана в технике шибари, но с той извращенной эстетикой, которую так любил Авантюрин. Алый атлас перечеркивал широкую грудь Рацио диагональным крестом, очерчивая каждый рельеф мышц, врезался под ребра, подчеркивая их вздымание при дыхании, и туго охватывал шею, словно ошейник. Рот Рацио был заклеен плотным куском скотча, заглушая любые попытки вербального сопротивления.
А прямо на его бедрах, коленями упираясь в матрас по обе стороны от него, возвышался полностью голый Авантюрин.
Картежник выглядел как воплощение греха. Его глаза были полуприкрыты, губы припухли и влажно блестели, а из горла вырывались те самые звуки, что разбудили Рацио. Брюки Рацио были расстегнуты, молния разошлась, открывая доступ к белью, которое едва сдерживало его эрекцию, но Авантюрин пока не касался его члена. Он был занят собой.
Авантюрин завел одну руку за спину, его пальцы, блестящие от смазки, ритмично двигались, растягивая его собственное тело. Он готовил себя прямо на Рацио, сидя на нем, возвышаясь.
— Нгх… — очередной стон сорвался с губ Авантюрина, когда он добавил еще один палец, слегка покачиваясь бедрами и тем самым отираясь задницей о напряженный пах Рацио сквозь слои ткани.
Заметив, что взгляд Рацио, потемневший и острый как скальпель, теперь впивается в него, Авантюрин распахнул глаза. В их разноцветной глубине плескалось торжество.
— С добрым утром, мой дорогой гений, — промурлыкал он, не прекращая своего занятия. Движения его пальцев были дразнящими, медленными, а хлюпающий звук смазки был невыносимо громким. — Нравится упаковка? Я потратил битый час, вспоминая узлы, которым меня учили в юности. Красный тебе к лицу. Он… Ох… подчеркивает твою агрессию.
Рацио дернулся, проверяя прочность пут. Ленты натянулись, еще глубже врезаясь в налитые кровью бицепсы и грудные мышцы, но узлы держались плотно. От этого усилия вены на его руках и шее вздулись, а скотч на рту натянулся, когда он попытался что-то сказать, но вместо гневной тирады вырвалось лишь глухое, злое мычание.
Авантюрин рассмеялся — хрипло и довольно. Он убрал руку от себя и наклонился вперед, опираясь ладонями о грудь Рацио, прямо поверх красного креста из лент.
— Тише, Веритас, тише. Тебе не нужно говорить. Твое тело… — Авантюрин скользнул взглядом вниз, туда, где бугор в брюках Рацио недвусмысленно давал о себе знать, — …оно уже сказало мне всё, что нужно. Ты злишься, ты хочешь убить меня, но Эоны свидетели, твой член считает иначе.
Авантюрин наклонился к самому уху Рацио, обдавая его горячим дыханием, и прошептал:
— Ты ведь не против, если я распакую свой подарок не сразу? Хочу насладиться тем, как ты прожигаешь меня взглядом, пока я буду использовать тебя.
С этими словами он выпрямился, приподнялся на коленях и начал медленно опускаться на выпирающий из расстегнутых брюк член Рацио, даже не потрудившись освободить его от белья полностью — просто сдвинув ткань, чтобы добраться до горячей плоти. Он насаживался медленно, мучительно тесно, глядя прямо в разъяренные, расширенные зрачки Рацио.
Когда Авантюрин опустился до конца, с губ сорвался дрожащий выдох, в котором смешались боль и долгожданное удовольствие. У Рацио был большой член — непростительно большой для человека, проводящего жизнь за книгами. Он заполнял Авантюрина целиком, растягивая, даже будучи связанным и неподвижным.
Авантюрин замер на несколько секунд, давая телу привыкнуть к этому вторжению, и откинул голову назад, чувствуя, как перед глазами плывут цветные пятна.
— Ох, черт, Веритас… — прошептал он, его голос сорвался на хрип. — Твои параметры… определенно выше среднестатистических.
Он начал двигаться. Сначала медленно, тягуче, словно пробовал воду перед прыжком. Он медленно поднимался и падал вниз, насаживаясь с влажным звуком, заставляя пружины матраса жалобно скрипеть. Каждое движение посылало электрические разряды вдоль позвоночника, но еще больше его возбуждало зрелище под ним.
Взгляд Авантюрина был прикован к груди Рацио. Красная атласная лента, повязанная на мощных грудных мышцах, действовала на него гипнотически. Каждый раз, когда Рацио дергался, пытаясь ослабить путы, мышцы под кожей перекатывались, твердые, как камень, и лента врезалась в них глубже, создавая манящие выпуклости.
Авантюрин не удержался. Он положил ладони на обнаженную грудь Рацио, прямо поверх красного креста. Его пальцы, унизанные кольцами, жадно сжали горячие мышцы. Он чувствовал, как бешено колотится сердце ученого под ребрами.
«Эоны, он великолепен», — пронеслось в затуманенном сознании Авантюрина. — «Связанный, беспомощный, отданный на мою милость… Он похож на античное божество, принесенное в жертву. И его жертвенный алтарь — я».
Рин провел ладонями вверх, очерчивая контуры ключиц, затем снова вниз, сжимая соски Рацио сквозь прорехи в лентах, царапая кожу ногтями. Ему нравилось чувствовать эту мощь под своими руками. Ему нравилось думать о том, что этот блестящий ум, этот человек, который смотрит на всех как на идиотов, сейчас служит лишь игрушкой для его удовольствия.
— Ты такой напряженный, Доктор, — выдохнул Авантюрин, ускоряя темп. Его бедра шлепались о бедра Рацио всё громче, всё развратнее. — Тебе не нравится? Твое тело говорит об обратном. Ты твердый, как скала. Ты горишь.
Рацио под ним издал глухое, угрожающее рычание сквозь скотч. Его глаза, потемневшие от гнева и похоти, неотрывно следили за лицом Авантюрина, за его закушенной губой, за тем, как капельки пота скатываются по виску картежника. Рацио резко подался бедрами вверх, навстречу движению, сбивая ритм Авантюрина, заставляя того судорожно выдохнуть и вцепиться в его плечи, чтобы не упасть.
Этот толчок — грубый, неконтролируемый — едва не перевел Авантюрина через край. Он чувствовал, как внутри него затягивается сладкий узел. Возбуждение стало почти болезненным. Ему нужно было больше. Ему нужно было не просто тело Рацио. Ему нужен был его голос.
Рацио ненавидел хаос. Но еще больше он ненавидел потерю контроля.
Ситуация была абсурдной, унизительной и совершенно не поддающейся рациональному объяснению. Ленты врезались в кожу, оставляя горящие следы, каждый узел был затянут с дилетантской, но эффективной жесткостью, ограничивая кровоток и заставляя мышцы ныть от напряжения. Он чувствовал, как капли пота скатываются по вискам, щипля кожу под клейкой лентой на рту.
Его брови сошлись в одну жесткую, гневную линию. Он смотрел на Авантюрина снизу вверх, и его мозг лихорадочно пытался каталогизировать происходящее как «набор внешних раздражителей».
«Это всего лишь трение», — холодно констатировал внутренний голос Рацио, пока его бедра, предавая хозяина, сами собой дернулись навстречу опускающемуся на него весу. — «Стимуляция нервных окончаний. Выброс дофамина и норадреналина. Примитивная биологическая реакция на тепло и узость. Ничего более».
Но Авантюрин двигался слишком хорошо. Он сжимал мышцы именно в тот момент, когда опускался до основания, и отпускал, когда поднимался, создавая вакуум, который вытягивал из Рацио остатки самообладания. Рацио чувствовал жар чужого тела, его запах — смесь дорогих духов, пота и алкоголя, — и этот коктейль дурманил почище любого яда.
Его тело требовало глубже. Его тело требовало быстрее. Рацио стиснул зубы под скотчем, злясь на эту животную потребность.
Авантюрин вдруг замер. Его дыхание стало рваным, зрачки расширились так, что почти скрыли эту неестественную радужку. Он был на грани.
Одним резким движением, причиняя жгучую боль, Авантюрин сорвал скотч с губ Рацио. Кожа вспыхнула огнем, но легкие наконец наполнились воздухом.
— Скажи это, — выдохнул Авантюрин, глядя на него с безумной надеждой. — Скажи, как сильно ты меня ненавидишь.
Рацио набрал воздуха и, глядя прямо в глаза своему мучителю, процедил сквозь зубы низким от сдерживаемой ярости голосом:
— Ты — иррациональная, саморазрушительная ошибка, Авантюрин. Твое существование — это статистический парадокс. Я разберу тебя на части, я выверну твою удачу наизнанку, пока ты не будешь молить о пощаде. Ты жалок в своей попытке доминировать надо мной. Я убью тебя… медленно и методично.
Каждое слово было как удар хлыста. И именно это стало спусковым крючком.
Авантюрин вздрогнул, словно его ударило током. Угроза Рацио, его холодный, обещающий расправу тон подействовали на картежника сильнее, чем любые ласки. Он запрокинул голову, из его горла вырвался протяжный, почти плачущий стон, и его тело начало судорожно сжиматься вокруг члена Рацио.
— Блять!.. — простонал Авантюрин, содрогаясь в оргазме, который накрыл его волной.
Рацио почувствовал эти спазмы. Логика окончательно отключилась. Рацио грубо толкнулся бедрами вверх, вбиваясь в Авантюрина до упора, пытаясь достать до самого его нутра, пока тот дрожал от оргазма.
Но Рацио еще не закончил. Его возбуждение достигло пика, но разрядки не было. Он был натянут как струна, готовая лопнуть.
Авантюрин, обессиленный, рухнул ему на грудь, тяжело дыша. Его сердце колотилось о ребра Рацио.
— Ох… это было… — пробормотал Рин куда-то в шею Рацио.
— Неудовлетворительно, — резко оборвал его Рацио. Его голос звучал хрипло, но в нем вернулись стальные нотки приказа. — Ты не закончил работу, картежник. Развяжи меня. Немедленно.
Авантюрин приподнял голову, пьяно моргая.
— Ты слышал меня. Если ты хочешь, чтобы я кончил, ты должен дать мне свободу действий. Твоя техника хаотична, а выносливость оставляет желать лучшего. Развяжи. Мои. Руки.
Авантюрин, все еще находясь в эйфории от оргазма и подчиняясь этому властному тону — тону человека, который даже связанный оставался хозяином положения, — потянулся к узлам. Пальцы дрожали. Черт. Быстрее…
Как только последний узел ослаб, произошло неизбежное.
Рацио не стал ждать. Он рывком высвободил руки, игнорируя боль в затекших суставах, и тут же схватил Авантюрина за талию. Одним мощным движением он перевернул их, вдавливая Авантюрина спиной в матрас.
Теперь Рацио был сверху. Красные ленты все еще висели на его торсе обрывками «подарочной упаковки», придавая ему вид варвара-завоевателя.
Рацио избавился от остатков одежды — брюки и белье полетели на пол. Теперь ничто не разделяло их.
Освободившиеся руки Рацио тут же легли на тело Авантюрина. Это не была ласка в привычном понимании. Его широкие ладони скользили по ребрам, сжимали бока, надавливали на точки у основания бедер, заставляя Авантюрина вздрагивать и выгибаться.
«Зачем?» — мелькнула раздраженная мысль в голове Рацио. — «Зачем я ищу, где ему приятнее?». Но пальцы сами находили самые чувствительные зоны, сжимая кожу до белых пятен, словно Рацио хотел оставить на этой коже свои отпечатки, как печать собственности на документе.
— Хватит изучать меня, как пробирку, Веритас! — выдохнул Авантюрин, его глаза лихорадочно блестели.
Рацио не ответил. Он перехватил оба запястья Авантюрина одной рукой и с силой прижал их к изголовью кровати, над головой картежника. Авантюрин оказался полностью открыт, распят перед ним.
Рацио вошел слишком медленно. Он вдавливал себя дюйм за дюймом, растягивая Авантюрина до предела, заставляя его мышцы дрожать, принимая этот внушительный размер.
— Ох, ч-черт… — Авантюрин запрокинул голову, его ноги инстинктивно обвили талию Рацио, скрещиваясь на пояснице, притягивая его ближе, глубже. — Т-трахни меня так, чтобы я ходить не мог, Доктор, пожалуйста!
Рацио остановился на секунду, погрузившись до самого основания, чувствуя, как горячие стенки сжимают его член. Он наклонился к самому лицу Авантюрина, его голос был низким, пропитанным вожделением:
— Твои запросы вульгарны и лишены достоинства, картежник. Ты требуешь разрушения, потому что не способен созидать. Ты — пустота, жаждущая, чтобы ее заполнили.
— Так заполни меня! — Авантюрин дернулся бедрами навстречу, зрачки расширились. — Посмотри… посмотри, как твой член выпирает во мне. Ты видишь это? Я весь твой, даже там, внутри.
Рацио начал двигаться. Он выходил почти полностью и входил обратно. Это было мучительно — чувствовать каждую вену, каждое движение внутри.
— Твоя анатомия так же предсказуема, как и твои провокации, — прорычал Рацио, но его свободная рука с силой сжала бедро Авантюрина, царапая кожу ногтями до красных полос. — Ты дрожишь. Выдаешь свой страх, как маленький зверек. Ты боишься этой глубины?
— Я боюсь только того, что ты остановишься! — выпалил Авантюрин, кусая губы.
— Ты жалкое, зависимое существо. — выдохнул Рацио, и эти слова ударили сильнее пощечины. — Только ты можешь так упиваться своим падением.
— Да… блять… — простонал Авантюрин. То, как Рацио разбирал его личность на атомы, пока методично вдалбливался в его тело, сводило с ума.
Рацио потерял остатки выдержки. Он наклонился и впился зубами в плечо Авантюрина, оставляя метку. Авантюрин застонал, но не от боли, а от зашкаливающего удовольствия.
Темп не изменился, но сила толчков возросла. Рацио бил прицельно, задевая самое чувствительное место раз за разом.
— Смотри на меня. — скомандовал Рацио, когда почувствовал приближение развязки. — Не смей закрывать глаза. Наблюдай за последствиями своей глупости.
Он вошел последний раз — глубоко, до упора, и замер, прижимая Авантюрина всем весом к матрасу. Горячая волна семени выплеснулась внутрь, толчками, в такт бешеному пульсу. Авантюрин под ним выгнулся дугой, его стон потонул в поцелуе в плечо, а тело сотрясала крупная дрожь оргазма, еще мощнее, чем в первый раз.
Рацио тяжело дышал, уткнувшись лбом в шею Авантюрина, всё ещё чувствуя, как внутри картежника пульсирует его собственная сперма.
Хватка на запястьях ослабла. Рацио медленно, словно нехотя, разжал пальцы. На бледной коже Авантюрина остались красные браслеты — следы чужой силы, следы безумия.
Веритас выпрямился, отстраняясь лишь на дюйм, чтобы перевести дыхание. Его грудь тяжело вздымалась, влажная от пота, волосы прилипли ко лбу. Он смотрел на дело своих рук: на распластанного, дрожащего, разрушенного наслаждением Авантюрина.
Рин чувствовал, как по щекам катятся горячие, соленые дорожки. Это были не слезы грусти, нет. Это была реакция перегруженной нервной системы — слишком больно, слишком глубоко, слишком хорошо. Он чувствовал себя слишком заполненным. Рацио был везде: на его коже, внутри него, в его голове.
Авантюрин с трудом поднял освобожденную руку. Пальцы дрожали. Рацио, заметив движение, чуть наклонил голову, возможно, ожидая касания или очередной колкости.
Звук пощечины прорезал тишину номера «Грёз». Голова Рацио мотнулась в сторону. Удар был не сильным — у Рина просто не осталось сил, — но звонким и обидным.
Рацио замер. Он медленно повернул голову обратно, на его щеке расцветало красное пятно. В его глазах не было злости, лишь немой вопрос.
Авантюрин всхлипнул, глядя в эти невозможные янтарно-фиолетовые глаза.
«Я люблю тебя», — эта мысль ударила в сознание страшнее любой пули, страшнее русской рулетки.
Он смотрел на суровые черты лица Веритаса, на его сжатые губы, на эту монументальную, нерушимую уверенность. В мире хаоса, где Авантюрин привык ставить на кон жизнь и танцевать со смертью, Рацио был единственной величиной, которую нельзя было изменить.
«Я люблю то, как ты смотришь на меня. Люблю твою жестокую честность. Люблю то, что ты единственный, кто видит за моей улыбкой бездну и не отворачивается. Но я никогда... никогда тебе этого не скажу».
Признание застряло в горле колючим комом. Сказать «люблю» — значит отдать последний козырь. Сказать «люблю» — значит стать уязвимым по-настоящему. Это значит проиграть в самой главной партии его жизни.
«А Авантюрин никогда не проигрывает».
Вместо слов Рин резко, отчаянно дернул Рацио за шею к себе.
Их губы столкнулись. Соленый от слез, с металлическим привкусом крови из прокушенной губы. Авантюрин целовал его так, словно хотел передать все несказанные слова через касание, вложить свою душу ему в рот, чтобы Рацио задохнулся ею.
И Рацио ответил, ничего не сказав. Он просто накрыл губы Рина своими, принимая этот отчаянный жест, принимая и пощечину, и поцелуй как должное. Его рука зарылась в светлые волосы Рина, удерживая его.
Когда воздух закончился, они разорвали поцелуй. Авантюрин уткнулся носом в плечо Рацио, вдыхая его запах. Глаза закрылись. В темноте сознания, пока сердце постепенно замедляло свой бешеный ритм, он прошептал одними лишь мыслями, обращаясь к человеку, который только что уничтожил и воскресил его:
«Ты — моя Константа. Единственное неизменное значение в уравнении моего безумия. Моя Константа... я люблю тебя».