Здесь, в коридорах, пропитанных липким страхом, что въелся не только в наши сценические костюмы, но и в саму мою кожу, я сижу неподвижно, уставившись в одну точку, хотя все мое внимание приковано к фигуре сбоку. Тилл сидит, сгорбившись, подобно марионетке с безжалостно перерезанными нитями, и в его пустоте я вижу отражение собственной обреченности. Вместе с пропавшей Мизи исчез и тот яростный огонь, который всегда вызывал во мне смесь раздражения и восхищения; он любил её так безнадежно и глупо, в то время как я смотрел на него с той же безнадежностью, но в тишине.
Одинокая снежинка, выписывая пируэты в сером небе, медленно спланировала вниз, чтобы совершить мокрое самоубийство на разгоряченной щеке Тилла.
Холод разбудил его раньше будильника. Не просто утренняя свежесть, а настоящий, колючий ноябрьский холод, который забирался под одеяло и кусал за оголенные участки кожи.
Дверь мужского туалета с грохотом ударилась о кафельную стену, и Тилл влетел внутрь, словно за ним гналась стая бешеных псов. Или один безупречный менеджер в дорогом костюме, что было куда страшнее.
— …тело было обнаружено сегодня в 5:30 утра коммунальными службами под эстакадой в пятом секторе, — бесстрастно вещала женщина в строгом костюме. На экране мелькали кадры: полицейская лента, мокрый асфальт, черный мешок, который грузили в санитарную машину. — Личность погибшего пока не установлена. По предварительным данным, смерть наступила в результате переохлаждения, однако полиция не исключает версию насильственных действий. Свидетелей происшествия нет. Дело передано в особый отдел под личный контроль следователя Каэна, однако пресс-служба пока воздерживается от дальнейших комментариев.
Золотой свет роскошных люстр отеля «Грёзы» отражался в идеально начищенных туфлях Рацио, который сидел в глубоком бархатном кресле с видом абсолютного триумфа. Между ним и Авантюрином на низком столике лежали карты — остатки их затянувшегося спора, который должен был раз и навсегда решить извечный философский конфликт: способна ли слепая удача сломить хребет холодной, расчетливой логике. Авантюрин, развалившись на диване напротив, с ленивой полуулыбкой наблюдал, как Рацио, сложив руки на груди, методично и безжалостно деконструировал его поражение, словно препарировал лягушку.
Прозрачная жидкость в рюмке мелко дрожала в такт ударам кулаков по столу, и Тилл гипнотизировал этот маленький спиртовой шторм, мечтая лишь об одном: утонуть в нем с головой и больше не всплывать. Вокруг творился хаос корпоратива — беспощадный и бессмысленный, напоминающий ритуальное жертвоприношение ради процветания компании. Грохот тостов, звон рюмок и шипение мяса на раскаленных решетках сливались в единую, невыносимую какофонию, от которой у Тилла сводило скулы. Он сидел на самом краю длинного стола, ссутулившись над своим «спасательным кругом» из зеленого стекла бутылку соджу, словно пытаясь стать невидимым, раствориться в тенях, отбрасываемых мигающей неоновой вывеской за окном.
Едва тяжелая дверь, отрезающая технический балкон от внутреннего мира павильона, с мягким щелчком встала на место, Лука направился в сторону гримерок. Однако пройти в одиночестве ему не удалось. Хёнву, который, очевидно, с расчетливым терпением хищника поджидал подходящего момента в тени коридора, тут же отлип от стены. Он не стал преграждать путь, а с непринужденной, светской ленивостью пристроился рядом, подстраиваясь под шаг блондина.
Иван всегда занимал слишком много места. Не только в тесной комнате, где от разворота его плеч пространство, казалось, сжималось, но и в личной зоне комфорта Тилла.