Жертва моих поверхностных эмоций
Здесь, в коридорах, пропитанных липким страхом, что въелся не только в наши сценические костюмы, но и в саму мою кожу, я сижу неподвижно, уставившись в одну точку, хотя все мое внимание приковано к фигуре сбоку. Тилл сидит, сгорбившись, подобно марионетке с безжалостно перерезанными нитями, и в его пустоте я вижу отражение собственной обреченности. Вместе с пропавшей Мизи исчез и тот яростный огонь, который всегда вызывал во мне смесь раздражения и восхищения; он любил её так безнадежно и глупо, в то время как я смотрел на него с той же безнадежностью, но в тишине.
В памяти всплывает образ Суа — той девчонки, что пожертвовала собой ради жизни Мизи, и я вспоминаю, с какой злой иронией я тогда усмехался про себя, считая этот поступок верхом пафосной глупости. Я искренне презирал её, думая: «Слабачка, ты просто сдалась, выбрав легкий выход — смерть, и оставила живого разгребать все это дерьмо в одиночку», ведь её жертвенность казалась мне тогда высшей формой эгоизма. Но глядя сейчас на Тилла, который, кажется, перестал даже дышать, умерев внутри задолго до выхода на сцену, я понимаю, что если не вмешаюсь, через десять минут его смерть станет реальностью.
Я усмехаюсь, чувствуя на языке горечь собственного лицемерия.
— Глупая Суа, — шепчу я в пустоту, признавая свое поражение перед её правдой. — Я презирал тебя за твою слабость.
Я поднимаюсь, медленно поправляя воротник, готовый к своему финалу.
Мы идем к свету, и гул нарастает, превращаясь в чудовищную какофонию визга, скрежета и рева тысяч глаз, жаждущих не искусства, а зрелищ и крови.
«Всё решено. Не стоит и пытаться».
Я смотрю на спину Тилла, который шагает механически, не замечая ни толпы, ни этих уродливых морд, истекающих слюной от предвкушения, потому что он все еще блуждает где-то в руинах своего разрушенного мира. Стены давят, сжимаясь вокруг нас, а воздух тяжелый, словно свинец, но парадоксально — мне становится легко, ведь я давно принял решение, и этот безумный план — единственный пазл, который складывается в картину, где Тилл продолжает дышать.
Сегодня я сделаю шаг не к победе, которая мне не нужна, а к нему. Я подарю ему не песню, а свою душу, свое сердце, которое билось все эти годы только ради этого момента, и свою жизнь. Какая злая ирония судьбы. Ему нет до меня дела — ни до меня, ни до моей жертвы.
Музыка бьет по ушам, заполняя пространство, но Тилл молчит; идеально выверенная фонограмма льется из динамиков, а его губы сомкнуты, руки безвольно опущены — он сдался, ожидая удара и своего конца, а в глазах его лишь выжженное пепелище. Меня тошнит от этой покорности судьбе.
Я бросаю микрофон, и его глухой стук мгновенно тонет в музыке, пока я иду к нему, и с каждым шагом весь мир сужается до одной его фигуры. Когда я кладу ладонь на его щеку, такую мягкую и пугающе ледяную, он вздрагивает, поднимая на меня глаза, полные детского страха. Мне физически больно видеть этот взгляд, но я не имею права отступать; я притягиваю его к себе, впиваясь пальцами в скулы, держу крепко, не давая ни отвернуться, ни сбежать в спасительное небытие.
«Смотри на меня, — безмолвно кричу я. — Смотри только на меня.»
Я целую его, и это не поцелуй любви или страсти, а печать, мой немой крик, последняя попытка сказать: «Я здесь, я люблю тебя и всегда был рядом». Я чувствую вкус его губ и вкус его отчаяния — это моя последняя нежность перед тем, как я стану его кошмаром.
Я отстраняюсь, тяжело дыша, и бросаю быстрый взгляд на табло над нами, где цифры горят неоновым приговором: 89/70. Тилл выигрывает, а значит, всё решено, пришельцы сделали свой выбор, и мне осталось лишь закрепить его, сделав необратимым.
Я снова смотрю на Тилла, застывшего в шоке и непонимании, и нежно, почти невесомо касаюсь его губ своими в последний раз — прощай, моя любовь. А затем мои руки резко скользят вниз, к его шее, и я сжимаю пальцы на его горле со всей силы, на которую способен.
Тилл хрипит, его глаза расширяются, но он не сопротивляется, даже не пытается убрать мои руки, и мне хочется кричать: «Почему ты не борешься, идиот!». В моей голове проносится вся жизнь — серые стены приюта, бесконечный дождь, его спина, его голос — он всегда был центром моей вселенной, но я знал, что в этой вселенной нет места для меня.
Боковым зрением я вижу движение — охрана и пришельцы реагируют на нарушение правил, на нападение на победителя. Выстрел. Удар в бок обжигает, тело дергается от боли, но я не разжимаю рук, потому что должен выглядеть как абсолютная угроза, я должен стать монстром, чтобы ты остался героем. Выстрел. Плечо дробится, кость рассыпается где-то внутри, но пришельцы медлят, желая продлить шоу и не убивать «актеров» сразу, однако я слишком настойчив: я душу его, не оставляя им выбора.
Кашель вырывается из груди вместе с чем-то теплым и металлическим, кровь окрашивает губы, руки вдруг становятся ватными и больше не слушаются, а ноги подкашиваются, не в силах держать вес тела. Странно, но мне совсем не больно; физическая боль осталась где-то там, за пределами угасающего сознания, а внутри разливается тишина и покой.
Тилл будет жить — эта мысль единственная, что имеет значение, и она сияет ярче любых софитов. Я падаю, мир кренится, и последнее, что я вижу — лицо Тилла: он напуган, озадачен, но уже слишком поздно.
Я улыбаюсь ему сквозь кровь, стекающую по подбородку, и улыбаюсь искренне, впервые за долгое время, пока мои веки тяжелеют, и темнота подступает мягко, как спасительное одеяло.
Лето никогда не настанет для меня; все наши мечты, все эти глупые, наивные надежды на свободу и тепло — для меня это закончилось здесь и сейчас. Но ты… Ты увидишь завтрашний день, Тилл. И этого достаточно.