Пост 31.07.2026
Из гостиной тянулся бархатный женский голос. По телевизору шла программа о старых песнях.
When my life is through... And the angels ask me...
За окном висел октябрьский туман, стирая мир за стеклом в сплошное серое пятно. На кухне было удушающе тепло. Воздух пропитался насыщенным запахом растопленного сливочного масла, розмарина и жареного чеснока.
Я неотрывно смотрел на темную царапину у края столешницы. Спина затекла от долгого сидения, но тело казалось налитым свинцом. Не хватало сил даже сделать глубокий вдох.
Минутная стрелка на настенных часах громко щелкнула.
Иван выключил конфорку. На нем был растянутый белый лонгслив с надорванными рукавами и свободные светлые штаны, висевшие на нем слишком небрежно. Он оступился, направляясь к раковине, и едва не упал. Я моргнул и отвел взгляд на окно.
— Туман сегодня совсем не рассеивается, — голос прозвучал гладко и ровно. Зашумела вода. — Хорошо, что нам не нужно никуда выходить. Октябрьская сырость забирается прямо под кожу.
To recall... The thrill of them all...
Иван поставил передо мной белый фарфор. В центре лежал кусок мяса идеальной прожарки, покрытый блестящей пленкой темного соуса. Сбоку — нож и вилка.
Я сглотнул. Горло свело спазмом.
Иван опустился на стул напротив и подпер подбородок рукой. Я медленно взял приборы. Металл холодил пальцы. Надавил ножом. Лезвие прошло мягко, волокна разошлись, выпустив на тарелку каплю красноватого сока.
Я поднял взгляд. Иван улыбался. Светло, безмятежно.
Я поднес вилку к губам и положил кусок на язык. Вкус был идеальным. К горлу тут же подкатил тяжелый, горячий ком тошноты. Я сжал челюсти, глядя прямо в глаза напротив, и, едва сдерживая рвотный позыв, заставил себя проглотить.
Улыбка Ивана стала шире. Он засиял, словно это был самый счастливый момент в его жизни.
Кусок прошел по пищеводу тяжело, царапая горло едким привкусом железа и розмарина. Отодвинуть опустевшую тарелку от края стола стоило огромных физических усилий.
Иван бережно забрал посуду. Его лицо светилось удовлетворением, словно это не он только что скормил другому человеку кусок собственной плоти, а случилось нечто долгожданное и правильное.
Он отвернулся к раковине. Зашумела вода. Звякнул фарфор.
Подняться со стула. Сделать шаг. Еще один. Тело двигалось на автопилоте, механически переставляя ноги по линолеуму.
В гостиной телевизор продолжал выплевывать холодный синий свет на выцветшие обои. Песня давно закончилась. На экране двигались фигурки людей — мелкие, суетливые, сливающиеся в одну смазанную массу.
Диванные пружины скрипнули. Иван опустился рядом, привычно прижавшись плечом. Он всегда появлялся бесшумно.
Тошнота медленно оседала на дно желудка, сворачиваясь там тугим, пульсирующим комком. Чужая плоть переваривалась, становясь частью этого тела. От мысли об этом по спине пополз липкий, пробирающий до костей холод.
— Смотри, — Иван кивнул на экран, где мелькали кадры переполненного перекрестка. Его голос обволакивал, убаюкивал. — Они все время куда-то бегут. Боятся не успеть, пытаются что-то доказать, заполнить пустоту шумом. Жалкое зрелище, правда?
В груди было пусто. Ни эмоций, ни протеста. Только глухое тиканье часов, пробивающееся сквозь стены, и гул крови в ушах.
— Угу, — звук вышел сухим, надтреснутым.
Иван мягко, не спрашивая разрешения, переплел свои пальцы с моими. Его ладонь была неестественно горячей.
— А нам больше некуда спешить, — он чуть сжал пальцы, ласково поглаживая костяшки большим пальцем. — У нас впереди целая вечность.
За окном не проехало ни одной машины. Ветер даже не шелохнул голые ветки деревьев.
Голова Ивана тяжело опустилась на плечо. Чужие темные волосы щекотнули шею. От него исходил жар, пробирающийся сквозь ткань футболки и въедающийся прямо в кости.
Взгляд намертво прикипел к экрану телевизора. Губы плотно сжались сами собой — до привкуса меди, лишь бы удержать внутри спазм.
В тишине комнаты громко заурчал желудок.
Истощенный долгими днями голодовки организм с жадностью принимал пищу, запуская процесс пищеварения. Базовый животный рефлекс, которому было плевать, кому еще утром принадлежал этот кусок мяса.
Плечо мелко тряхнуло от чужого тихого смеха.
— Видишь? — горячее дыхание Ивана обожгло кожу. Голос звучал с мягкой, снисходительной нежностью. — Тебе это было нужно.
Чужие губы прижались к щеке. Медленно. Растягивая каждое мгновение. Затем влажный след скользнул ниже, мазнув по скуле, и невесомо замер в самом уголке крепко сжатого рта.
...И благодарив преломи, и рече: приимите, ядите, сие есть Тело Моё, еже за вы ломимое; сие творите в Моё воспоминание.