Часть 9: Условный рефлекс
Едва тяжелая дверь, отрезающая технический балкон от внутреннего мира павильона, с мягким щелчком встала на место, Лука направился в сторону гримерок. Однако пройти в одиночестве ему не удалось. Хёнву, который, очевидно, с расчетливым терпением хищника поджидал подходящего момента в тени коридора, тут же отлип от стены. Он не стал преграждать путь, а с непринужденной, светской ленивостью пристроился рядом, подстраиваясь под шаг блондина.
Хёнву не выглядел угрожающе; напротив, он излучал ауру гостеприимного хозяина вечеринки, провожающего своего самого почетного гостя. Он шел близко — на грани интимного, но все еще социально приемлемого расстояния, и его присутствие заполняло коридор, вытесняя воздух мускусным ароматом его парфюма.
— А вы быстро адаптируетесь, — промурлыкал Хёнву, глядя перед собой, но обращаясь исключительно к спутнику. — Приятно видеть профессионала такого уровня на нашей скромной площадке. Остальные тоже, конечно, стараются, но… — Хёнву пренебрежительно махнул свободной рукой, словно смахивая с лацкана несуществующую пылинку, — …нам с вами обоим понятно, на чьих плечах держится этот проект.
Хёнву, абсолютно уверенный в своей неотразимости и власти, позволил себе легкое, «дружеское» касание прямо на ходу: его ладонь, тяжелая и горячая, по-хозяйски легла на плечо Луки, пальцы чуть сжались, проверяя качество ткани рубашки и податливость человека под ней. Это был классический ход Хёнву — смесь лести и мягкого доминирования, приглашение в «закрытый клуб».
Именно в этот момент Лука остановился. Хёнву, вынужденный затормозить следом, не убрал руку, лишь чуть развернулся к нему лицом.
— Мы с вами, Лука, люди одного высокого полета, — продолжил он, понизив голос до доверительного, вязкого шепота, и в его взгляде появилось недвусмысленное предложение. — Я думаю, мы могли бы отлично сработаться… и не только в кадре. Как насчет ужина?
Лука посмотрел на него, и вдруг тишину коридора разорвал его смех.
Это был не вежливый смешок, а искренний, переливчатый, почти мальчишеский смех, словно Хёнву только что рассказал самую уморительную шутку в мире. Блондин смеялся, слегка запрокинув голову, эхо его голоса отскакивало от стен.
Хёнву, сбитый с толку такой реакцией, сначала моргнул, а затем, повинуясь рефлексу, тоже растянул губы в улыбке и издал короткий, недоуменный смешок. Он стоял, держа руку на плече Луки, и улыбался, отчаянно пытаясь понять, смеются ли они вместе или смеются над ним. Но улыбку он держал — профессиональную, ожидающую развязки.
Смех Луки оборвался так же резко, как если бы кто-то перерезал провод динамика. Его лицо, еще секунду назад оживленное весельем, превратилось в гладкую, непроницаемую маску, лишенную малейших признаков человеческой симпатии. В глазах, устремленных на Хёнву, зажегся свет операционной — ледяной, стерильный и беспощадный.
Хёнву замер с приклеенной к лицу улыбкой, чувствуя, как ситуация ускользает из-под контроля.
— Одного полета? — переспросил блондин, и его голос, лишившись мелодичности смеха, стал ровным, как прямая линия на кардиомониторе умирающего пациента. — Хёнву, ты совершаешь фатальную ошибку. Ты путаешь небо с канализацией.
Улыбка Хёнву дрогнула, но он все еще держал ее, как щит, хотя в глазах уже плескалось непонимание.
Лука медленно, с брезгливым выражением, двумя тонкими пальцами подцепил руку Хёнву на своем плече, словно это была грязная, зачумленная тряпка, и снял ее, отпустив в воздухе. Он даже не потрудился стряхнуть невидимую грязь со своей рубашки — само его движение говорило о брезгливости громче любых слов.
— Я прекрасно вижу, что ты пытаешься сделать, — продолжил он, в его тоне звучало ледяное презрение профессионала к бездарному дилетанту. — Ты думаешь, что твоя харизма — это универсальный ключ. Привык ломать кости и волю, прикрываясь улыбками, и считаешь себя мастером манипуляции. Но твои методы — это грязный, ржавый инструмент мясника, а не скальпель. На мне это не сработает.
Не дожидаясь ответа, Лука сделал шаг в сторону и прошел мимо, оставив самого влиятельного человека на площадке стоять в пустом коридоре.
Только когда шаги Луки затихли за поворотом, маска сползла с лица Хёнву. Ослепительная улыбка исчезла, словно ее стерли ластиком, губы сжались в тонкую, жесткую линию, а брови сошлись на переносице в темной хмурости. Впервые в жизни он почувствовал себя не охотником, расставляющим сети, а добычей, которую только что оценили, взвесили и сочли недостойной даже внимания.
Щелчок дверного замка, отрезавший их от дождливого города, должен был стать сигналом к отбою, но для Ивана он прозвучал как стартовый пистолет. Вместо того чтобы привычно принять пальто хозяина или замереть в ожидании распоряжений, андроид сорвался с места, словно внутри него оборвался какой-то важный удерживающий трос. Тишина прихожей мгновенно наполнилась звуками его хаотичного, дерганого перемещения: он метался от стены к стене, резко задергивал шторы, блокируя любой обзор с улицы, и прикладывал ладонь к поверхностям, сканируя их на вибрации.
— Периметр не защищен… — его голос, обычно бархатный и глубокий, теперь звучал плоско и сбивчиво, напоминая заезженную пластинку. — Угроза… Аудиосигнал подтвержден… Вероятность вторжения критическая… Требуется немедленная герметизация сектора…
Тилл, застывший с одним ботинком в руке, наблюдал за этим лихорадочным танцем поломки с нарастающим комом в горле. Он видел перед собой не свою высокотехнологичную, уверенную машину, а загнанного зверя, сражающегося с невидимыми призраками. Когда Иван в третий раз метнулся к входной двери, чтобы проверить и без того запертый замок, актер не выдержал; он бросился наперерез, хватая андроида за плечи и с силой встряхивая, пытаясь физически выбить его из этого цикла.
— Иван! Остановись! — крикнул он ему прямо в лицо, пытаясь перекрыть шум в голове партнера. — Кого ты ищешь?! Здесь никого нет! Мы дома, слышишь? Здесь только я!
Андроид замер, остановленный грубой силой, и медленно перевел взгляд на Тилла. Его глаза были расфокусированы, зрачки сужены до точек, а индикатор на виске пульсировал тошнотворным красном, освещая часть темной прихожей аварийным светом.
— Я… не знаю, — произнес он, и в этой фразе прозвучала такая искренняя, почти детская беспомощность, что у Тилла болезненно сжалось сердце. — Данные об источнике угрозы отсутствуют в реестре памяти. Файл поврежден или удален. Но система… система требует защиты.
Тилл смотрел в эти потерянные, полные ужаса глаза и понимал, что никакая логика, никакие рациональные доводы здесь не сработают; перед ним был не интеллект, а голый инстинкт, запертый в цикле паники. Единственным языком, который этот сломанный механизм все еще понимал беспрекословно, был язык жестких директив.
— А ну хватит! — рявкнул Тилл, намеренно делая свой голос грубым, командным, чтобы пробиться сквозь этот программный бред. Он с силой развернул Ивана и толкнул его в спину, направляя в сторону коридора, ведущего в спальню. — Ты меня бесишь этим мельтешением! Прекрати немедленно!
Иван пошатнулся, но попытался упереться ногами в пол, его программа все еще требовала патрулирования периметра.
— Тилл, в этом нет необходимости, мой уровень заряда и функциональность позволяют мне продолжать мониторинг…
— Я сказал — в койку! — перебил его Тилл, наваливаясь всем весом и подталкивая упирающуюся машину в спину. — Это приказ, Иван! Немедленно лечь на кровать и отключиться! Режим гибернации! Живо!
Это слово — «приказ» — сработало как аварийный рубильник, перерезающий питание. Тело андроида вздрогнуло, напряженные плечи опустились, и хотя в его взгляде все еще плескался остаточный, липкий страх, жесткая директива подчинения пересилила хаос. Иван, больше не сопротивляясь, позволил увести себя в спасительную темноту спальни, превращаясь из паникующего защитника обратно в послушную, хоть и глубоко поврежденную куклу.
Кухня, обычно наполненная ароматами сложных блюд и тихим, успокаивающим гудением техники под управлением Ивана, сегодня встретила Тилла холодной пустотой и стойким, едким запахом гари — печальным итогом его трех героических, но абсолютно провальных попыток приготовить себе хоть что-то съедобное. В итоге, признав свое полное и безоговорочное поражение в битве с плитой, актер сидел за кухонным островом, ссутулившись над открытой, жирной картонной коробкой, которую доставил курьер полчаса назад.
Ужин в одиночестве, освещенный лишь тусклым, клиническим светом вытяжки, оказался на вкус таким же картонным, как и упаковка из-под пиццы. Тилл механически жевал остывающий кусок пепперони, чувствуя себя брошенным, капризным ребенком, у которого отобрали любимую игрушку и заставили выживать в мире взрослых. Он бесцельно листал ленту новостей в телефоне, скользя пустым взглядом по заголовкам о чужой красивой жизни, но тишина в квартире давила на уши сильнее любого шума. Отложив недоеденный кусок обратно в коробку и даже не потрудившись убрать этот «памятник своей самостоятельности», он погасил свет и, ведомый неясным, тянущим чувством тревоги, направился в спальню.
Комната была погружена в густой полумрак, разбавляемый лишь уличным светом, просачивающимся сквозь плотные шторы. На широкой кровати, поверх безупречно расправленного покрывала, лежал Иван. Он не шевелился, вытянувшись на боку, а его лицо, лишенное мимики, в этом слабом свечении напоминало посмертную маску святого или заколдованного принца из мрачной сказки. Тилл замер в дверях, вглядываясь в темноту, и с шумным облегчением выдохнул: индикатор на виске Ивана, который еще час назад в прихожей пульсировал тошнотворным красным, теперь горел ровным умиротворяющим синим светом. Система стабилизировалась.
Тилл подошел ближе, его шаги тонули в мягком ворсе ковра. Он смотрел на эту идеальную, неподвижную машину, которая сегодня впервые дала сбой от страха, и чувствовал, как внутри снова поднимается волна той самой непрошеной, неуместной нежности. Актер потянулся к сложенному в ногах одеялу и, тихо ворча себе под нос «чертова железяка» и «какого черта я вообще это делаю», потянул ткань наверх. Это было абсурдно, нелепо до смешного — укрывать высокотехнологичное устройство, чей терморегулятор работал лучше, чем у любого живого существа, и которому плевать на сквозняки. Но Тиллу это было нужно. Ему нужно было совершить этот простой, человеческий жест заботы, чтобы успокоить самого себя.
Он накрыл Ивана до самых плеч, подоткнув край одеяла, словно укладывал больного ребенка, а затем тяжело опустился на край кровати, стараясь не потревожить спящего.
Взгляд Тилла скользил по расслабленным чертам лица андроида, по его длинным ресницам, по губам, которые так жадно целовали его совсем недавно. В голове, пробиваясь сквозь броню цинизма, набатом зазвучала одна-единственная, пугающая мысль: «Я не хочу его терять». Она была такой ясной и острой, что Тилл испугался. Признать это означало признать зависимость, признать, что он привязался к существу, которое можно выключить одной кнопкой или сломать одним свистом.
«Конечно, не хочешь, идиот», — тут же одернул он сам себя, лихорадочно выстраивая привычные стены оправданий. «Кто, черт возьми, будет мне готовить нормальную еду вместо этой горелой дряни? Кто будет следить за моим расписанием, чтобы я не проспал свою карьеру? А секс…» Тилл почувствовал, как кровь прилила к щекам при воспоминании о гримерке. «Он трахается как бог. Он просто… удобный. Да, именно так. Он удобный, функциональный девайс с расширенным пакетом опций. Без него моя жизнь снова станет сложной, пустой и невыносимо одинокой. Это просто прагматизм».
Он почти убедил себя в этом, почти поверил в свою холодную расчетливость. Но его рука, действуя в обход логики и гордости, сама по себе потянулась вперед и накрыла ладонью плечо Ивана поверх одеяла, слегка сжав его, словно проверяя, что тот все еще здесь, что он реален и никуда не исчезнет до утра.
Сидеть на краю было холодно и одиноко, а страх, загнанный в угол сознания, все еще тихо скулил там, не давая покоя. Тилл, повинуясь импульсу, который был сильнее любого стыда, подтянул ноги и, не раздеваясь, скользнул под одеяло рядом с андроидом. Матрас прогнулся под их общим весом, и актер, свернувшись клубком, придвинулся вплотную к неподвижной фигуре.
Он слышал тихое, размеренное дыхание Ивана, которое в тишине ночи звучало успокаивающее. Тилл закрыл глаза, слушая, как его собственный пульс, заполошный и тревожный, постепенно замедляется, подстраиваясь под этот механический ритм. Он обхватил Ивана рукой за талию, прижимая к себе, как единственную константу в своем разваливающемся мире, и под этот монотонный, укачивающий гул провалился в тяжелый, без сновидений сон.
Утренний свет, обычно приносивший хоть какую-то ясность, сегодня казался серым и безжизненным, лишь подчеркивая тени, залегшие под глазами обоих обитателей квартиры. Иван, вернувшийся к своим обязанностям с пугающей эффективностью, расставлял тарелки на столе, но в каждом его выверенном движении Тилл, знавший его лучше, чем хотел бы признать, видел едва уловимую скованность. Это было похоже на трещину в дорогом стекле — незаметную на первый взгляд, но грозящую разрушить всю конструкцию от малейшего давления.
Тилл, сидевший за столом и гипнотизирующий черную гладь кофе, наконец не выдержал. Он поднял тяжелый взгляд на андроида, который застыл у мойки, глядя в никуда.
— С тобой точно все в порядке? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, выдавая не раздражение, а затаенную тревогу.
Иван медленно повернул голову. Его лицо было идеально спокойным, а индикатор горел ровным синим светом, словно издеваясь над памятью Тилла о вчерашнем хаосе.
— Моя система испытала кратковременную критическую ошибку обработки данных, вызванную конфликтом внешних аудиосигналов, — произнес он своим ровным, бархатным голосом, в котором не было ни единой живой ноты. — Проведена полная диагностика и дефрагментация. Функциональность восстановлена на 100%.
Тилл скривил губы в горькой усмешке и опустил взгляд обратно в чашку. «Лжец», — подумал он, чувствуя, как внутри ворочается холодный ком недоверия. Он не верил ни единому слову. Он видел этот ужас в глазах машины, видел, как «неполадки» превратили стального защитника в дрожащее существо. Иван лгал ему, прикрываясь техническими терминами, пряча свою уязвимость за фасадом кода. Но Тилл не стал давить. Он слишком хорошо знал, каково это — когда лезут в душу грязными сапогами, требуя правды, которую ты не готов озвучить. Если «жестянка» хочет играть в неуязвимость — пусть играет. У Тилла хватало своих демонов.
Он отодвинул нетронутый завтрак и притянул к себе сценарий, лежащий на краю стола. Буквы плясали перед глазами.
— Вам необходимо подготовиться к съемке, — голос Ивана раздался совсем близко, над ухом. Андроид подошел бесшумно. — Сцена конфронтации с «Палачом» требует высокой эмоциональной отдачи. Я готов ассистировать вам в репетиции.
Тилл напрягся, его пальцы судорожно сжали бумагу.
— Не надо, — буркнул он. — Я сам.
— Ваши биометрические показатели свидетельствуют о высоком уровне стресса при одном упоминании этой сцены, — неумолимо продолжал Иван. — Избегание проблемы не решит ее. Давайте проговорим текст. Я подам реплики за Хёнву.
— Я сказал, не надо! — Тилл резко вскочил, стул с визгом проехал по полу.
Ярость, смешанная с бессилием, вспыхнула в нем, как сухая трава. Он хотел закричать, хотел ударить кулаком в стену, но вместо этого почувствовал, как к горлу подкатывает знакомый, удушливый ком. Все навалилось разом, придавливая его к земле бетонной плитой: вчерашний сбой Ивана, который показал, что даже его защита не вечна; самодовольная рожа Хёнву, которая преследовала его и наяву, и в кошмарах; и этот проклятый, зудящий под кожей голод — желание выпить, заглушить все это, раствориться в пьяном тумане, которого он был лишен уже слишком долго. Он чувствовал себя голым, беззащитным и бесконечно уставшим.
Ему нужно было остаться одному. Спрятаться.
— Отвали от меня, — прошипел Тилл, не глядя на андроида. — Займись делом. Вон, посуда грязная. Иди и мой.
Он указал дрожащей рукой на раковину, надеясь, что Иван, как обычно, подчинится и исчезнет из его поля зрения, оставив его наедине с его никчемностью. Но тишина затянулась. Шороха воды не последовало.
Вместо этого Тилл почувствовал, как пространство за его спиной сжалось, а затем сильные руки резко, но бережно развернули его к себе.
Приказ был проигнорирован. Иван не отошел к раковине; он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до нуля, и прежде чем актер успел возмутиться или оттолкнуть его, сильные руки сомкнулись вокруг него, притягивая в жесткие объятия. Это было не мягкое утешение, а отчаянная попытка удержать распадающуюся реальность в целости; андроид впечатал человека в себя, уткнувшись подбородком в его макушку, создавая вокруг него непробиваемый кокон.
— Я не уйду, — низкий голос Ивана вибрировал в грудной клетке, передаваясь Тиллу физически, проникая под кожу. — Я нахожусь здесь. И я буду находиться здесь столько, сколько потребуется, если вы того пожелаете.
Тилл замер, его руки, готовые ударить или оттолкнуть, бессильно повисли вдоль тела, а затем, повинуясь инстинкту, которого он стыдился, судорожно вцепились в лацканы пиджака на спине ассистента, сжимая ткань.
— Моя приоритетная задача — ваша сохранность. Я буду защищать вас. Я буду оберегать вас от любой угрозы, будь то внешний фактор или ваши собственные деструктивные импульсы. Я никому не позволю вас обидеть. Никогда.
«Ложь», — привычно, с ядовитой горечью отозвалось сознание актера, выстраивая баррикады из прошлого опыта. «Очередная красивая, сладкая ложь. Все они так говорят. Хёнву тоже говорил, что защитит. А потом сломал и выбросил, как мусор. Это просто программа. Это сбой. Это не по-настоящему. Нельзя верить вещам, которые могут сломаться».
Он хотел выкрикнуть это, хотел рассмеяться Ивану в лицо и вырваться из этого капкана заботы, но горло перехватило горячим спазмом. Слова ассистента, такие простые и твердые, били точно в цель, в ту самую незажившую рану, которую Тилл прятал даже от самого себя. Объятия стали крепче, андроид прижал его к себе так сильно, словно боялся, что если отпустит хоть на миллиметр, Тилл рассыплется в прах. И под этим давлением, под тяжестью этой механической, но такой живой преданности, плотина рухнула.
Тилл почувствовал, как что-то горячее и влажное обожгло его щеки, скатываясь вниз, к подбородку. Он зажмурился, отказываясь признавать это слезами, отказываясь давать имя этой слабости, но его плечи предательски задрожали. Он уткнулся носом в плечо Ивана, пряча мокрое лицо в складках его одежды, и позволил себе на секунду — всего на одну жалкую, позорную секунду — перестать быть сильным.
«Я не имею права», — билась в голове паническая мысль, пока он вдыхал запах своего защитника. «Я не имею права на это надеяться. Если я сейчас поверю… если я снова позволю себе расслабиться, опереться на кого-то, доверить свою жизнь другому существу… что произойдет на этот раз? Как я выживу, когда он исчезнет, сломается или предаст?»
Цена доверия была слишком высока, он уже заплатил ее однажды своей душой и двадцатью годами жизни. Но слушая ровный гул механического дыхания Ивана и чувствуя на спине его надежные руки, Тилл с ужасом осознавал, что, несмотря на весь свой цинизм и весь свой страх, ему невыносимо, до боли в сердце хочется поверить в эту красивую, невозможную ложь.
Дорога до съемочного павильона прошла в сосредоточенном молчании; Тилл не включал музыку, вслушиваясь в ровный, успокаивающий гул мотора и собственные мысли, которые, подобно перекалиброванному Иваном механизму, наконец-то вращались в нужном направлении. Он вошел в здание студии как солдат, прибывший на линию фронта с полным боекомплектом.
Однако прежде чем направиться в гримерку, внимание Тилла привлекло движение в полуоткрытых стеклянных дверях зоны отдыха. Тилл замедлил шаг, оставаясь в тени массивных декораций, и стал невольным зрителем спектакля, который оказался куда интереснее любого прописанного сценария.
В глубоком кожаном кресле, с расслабленной грацией скучающей кошки, сидел Лука. Он не читал и не пил кофе; он просто сидел, положив ногу на ногу, и с легкой, вежливой полуулыбкой наблюдал за мужчиной, стоящим перед ним.
Хёнву был в своей стихии. Актер, выглядевший сегодня особенно безупречно в полурасстегнутой белоснежной рубашке и черных брюках, не нависал и не давил; он вел игру высшего пилотажа. Это был не грубый подкат, а элитный, рафинированный флирт, танец павлина, уверенного в неотразимости своего хвоста. Хёнву опирался бедром о край дорогого стола из красного дерева, держа в руке стаканчик из-под кофе, и говорил, словно дегустировал каждое слово.
— Я в этой индустрии с самого детства, — его голос был тихим, бархатным, пропитанным искренним, почти благоговейным восхищением. — Я видел тысячи лиц, миллионы эмоций. Большинство актеров пытаются поймать свет, гоняются за ним, выпрашивают внимание камеры. Но ты… — Хёнву сделал изящную паузу, позволяя своему взгляду медленно скользнуть по лицу Луки, отмечая каждую деталь. — Когда ты входишь в кадр, все остальное, включая декорации и партнеров, превращается в серый фон. Это редкий, пугающий дар. Дар превращать ремесло в искусство.
Актер сделал плавный шаг вперед, сокращая дистанцию, но не нарушая границ — это было уважительное приближение ценителя к шедевру.
— Наблюдать за тобой здесь, в этой суете — это как пить коллекционное вино из пластикового стаканчика, — Хёнву улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла и обещания, что любой другой уже растаял бы. — Это преступление против вкуса. У меня забронирован столик в «Le Blanc». Приглушенный свет, живой джаз и кухня, которая, возможно, единственная в этом городе достойна твоего внимания. Позволь мне исправить эту несправедливость. Ужин, Лука. Пожалуйста.
Тилл затаил дыхание. Хёнву был хорош. Дьявольски хорош. Это был не подкат, это было красивое поклонение, перед которым невозможно устоять.
Лука молчал. Он продолжал смотреть на Хёнву с той же легкой, вежливой улыбкой, не прерывая его, позволяя актеру выложить весь свой арсенал галантности, завершить эту красивую словесную конструкцию. А затем Лука зевнул.
Это не было театральным жестом или попыткой оскорбить. Это был настоящий ленивый зевок человека, который смертельно, невыносимо скучает. Блондин прикрыл рот ладонью, моргнул, смахивая выступившую слезу скуки, и его вежливая улыбка исчезла без следа, сменившись выражением абсолютного безразличия.
Хёнву застыл. Вся его тщательно выстроенная атмосфера элитарности, комплиментов и романтики лопнула, как дешевый мыльный пузырь, от одного этого звука.
— Ты закончил? — буднично спросил Лука, бросив взгляд на свои наручные часы, словно проверяя, сколько секунд жизни он только что потерял. — А я уже думал, эта ода никогда не иссякнет.
Он медленно поднялся из кресла, расправляя невидимые складки на брюках, и посмотрел на Хёнву уже без всякого интереса, как смотрят на выключенный телевизор.
— Я надеялся хотя бы на забавную провокацию, — лениво произнес он, проходя мимо застывшего столбом Хёнву. — А получил монолог из плохого любовного романа в мягкой обложке. У тебя удивительный талант, Хёнву: ты умеешь делать слова дорогими, а время — дешевым. Ты зря потратил и то, и другое.
Не удостоив «Палача» даже прощальным кивком, Лука направился к выходу, оставив за собой шлейф дорогого, холодного одеколона и разрушенное эго собеседника.
Тилл, наблюдавший из тени, видел профиль Хёнву. Актер стоял неподвижно, рот слегка приоткрыт. Он был похож на рыбу, которую с размаху выбросили на сухой, горячий песок: он хватал ртом воздух, но не мог издать ни звука, раздавленный не агрессией, а тотальным, скучающим безразличием.
Когда Хёнву, все еще кипящий от ледяного спокойствия Луки, наконец появился на съемочной площадке, его настроение напоминало грозовую тучу, готовую разрядиться молнией в первого встречного. Актер, привыкший к абсолютному обожанию, чувствовал себя уязвленным, и вид Тилла показался ему идеальной возможностью восстановить пошатнувшееся эго. Для Хёнву эта сцена была проходной: очередной эпизод, где он, великий «Палач», будет играть в кошки-мышки, наслаждаясь привычным запахом страха, исходящим от партнера. Он вальяжно опустился в массивное кожаное кресло за дубовым столом, даже не удосужившись повторить реплики, уверенный, что одного его присутствия хватит, чтобы парализовать волю оппонента.
— Камера! Мотор! — разнесся по павильону звонкий голос режиссера, и красные лампочки на оборудовании зажглись.
Хёнву вступил в игру лениво, растягивая слова, его взгляд скользил по фигуре «Сойки» с тем самым высокомерным пренебрежением, которое он так часто демонстрировал в жизни.
— Ты все еще пытаешься бороться, птичка? — промурлыкал он, вертя в руках тяжелое пресс-папье. — Это утомительно. Подойди ближе. Покажи мне, как ты умеешь подчиняться.
Он ожидал увидеть привычную дрожь, опущенные плечи, взгляд затравленного зверька. Но Тилл не дрогнул.
Внутри актера, в той самой пустоте, где раньше жил страх, теперь ревело пламя, разожженное Иваном. Сейчас Тилл не видел перед собой всемогущего монстра; он видел лишь самовлюбленного ублюдка, который минуту назад был размазан по стенке одним зевком блондина.
«Сойка» не подошел. Он бросился вперед.
Это было не сценическое движение, отрепетированное хореографами; это был резкий, хищный рывок кобры. Тилл перелетел через массивный стол, снося бумаги и дорогой реквизит, и с глухим, страшным звуком врезался в Хёнву, вжимая того в спинку кресла всем своим весом. Актер, не ожидавший ничего подобного, не успел даже отреагировать, как его горло оказалось в стальном захвате.
Тилл навис над ним, его лицо было искажено не актерской игрой, а чистой ненавистью. В его руке блеснул бутафорский, но выглядящий пугающе реалистично канцелярский нож, и лезвие с силой уперлось в нежную кожу под челюстью «Палача», вдавливаясь так глубоко, что пластик погнулся.
— Подчиняться?! — прорычал Тилл. — Я вырежу твое гнилое сердце и заставлю тебя сожрать его, прежде чем ты успеешь моргнуть!
В глазах Тилла не было ничего человеческого — только лед. И в этот момент Хёнву впервые за долгие годы испытал странную тревогу. Он увидел в глазах своей «жертвы» то, чего там никогда не было — готовность убить. Хёнву дернулся в кресле, его зрачки расширились.
— СТОП!!! — восторженный вопль режиссера разорвал тишину, но Тилл не отстранился сразу. Он держал нож у горла врага еще секунду, прежде чем медленно разжать пальцы. — Тилл, черт возьми, это было гениально! Ты его просто уничтожил!
Хёнву, инстинктивно прикрывая рукой шею, где все еще горел фантомный след от лезвия, смотрел на встающего Тилла со смесью шока и неверия, понимая, что правила игры только что изменились.
Дверь гримерки захлопнулась, отсекая их от гула съемочной площадки, но тишина внутри мгновенно взорвалась энергией, исходящей от одного-единственного человека. Тилл не просто вошел — он влетел в комнату, наэлектризованный, сияющий. Его руки тряслись, но это была не та жалкая, предательская дрожь страха, которая мучила его утром; это была вибрация перегретого двигателя, только что выигравшего смертельную гонку.
Актер метался по тесному пространству, срывая с себя элементы костюма «Сойки» — тактический жилет полетел на диван, ботинки с грохотом ударились о пол, — и при этом не затыкался ни на секунду, выплескивая накопившееся напряжение потоком восторженных слов.
— Ты видел?! — почти кричал он, стягивая через голову пропотевшую черную футболку и оставаясь в одних боксерах, его грудь тяжело вздымалась, а глаза горели лихорадочным блеском. — Ты видел его лицо, Иван?! Видел, как он дернулся, когда я прижал нож?! Он испугался! Я видел это в его глазах — настоящий страх! Я сделал его! Я, мать твою, переиграл Хёнву на его же поле!
Иван стоял у двери, наблюдая за этим хаотичным вихрем эмоций. Его система фиксировала зашкаливающий уровень дофамина и эндорфинов в крови пользователя, но даже без сканеров было видно: Тилл светился. И глядя на эту живую радость, андроид почувствовал, как его собственные губы, вопреки базовым настройкам лицевой мимики, сами собой растягиваются в теплую, почти человеческую улыбку. Он был рад. Эта эмоция не была прописана в коде, но она ощущалась правильной.
— Вы были великолепны, Тилл, — произнес он голосом мягче обычного. — Ваша трансформация аффекта в боевую единицу прошла успешно. Это была безупречная победа.
Тилл замер с чистой домашней футболкой в руках. Эта похвала подействовала на него сильнее, чем аплодисменты всей съемочной группы. Он почувствовал, как внутри разливается горячее, сладкое тепло, от которого подкашиваются колени. Он швырнул футболку на стул, так и не надев её.
Прежде чем Иван успел сделать шаг, Тилл сам подскочил к нему. Он схватил андроида за лацканы пиджака и с неожиданной силой потянул на себя, увлекая за ширму для переодевания, в самый темный и тесный угол комнаты. Тилл, полуголый, разгоряченный, пахнущий потом и эйфорией, вжал Ивана спиной в стену и, не давая опомниться, накрыл его губы своими.
В этом поцелуе смешались благодарность, облегчение и тот сумасшедший адреналин, который все еще бурлил в крови. Тилл целовался жадно, самозабвенно, а его язык сплетался с языком Ивана, подтверждая реальность этого момента. Его руки скользнули с плеч андроида на его шею, пальцы зарылись в темные волосы, притягивая ближе. Иван ответил мгновенно; его руки легли на обнаженную талию Тилла, большие пальцы поглаживали горячую кожу, заземляя, удерживая.
Они целовались долго, забыв о времени и месте, пока дыхание не закончилось.
Тилл медленно отстранился, но не ушел. Он остался стоять вплотную. Тяжело дышал, а глаза, влажные и блестящие, смотрели прямо в душу Ивана.
— Я бы не смог без тебя, — прошептал он. В его голосе впервые за все это время не было ни капли иронии или защиты. Это была голая искренность. — Я серьезно, Иван. Только благодаря тебе у меня появилась смелость посмотреть этому ублюдку в глаза.
Он судорожно выдохнул и, не выдержав интенсивности зрительного контакта, уткнулся носом в изгиб шеи Ивана, чувствуя пульсацию вены под губами. Он зажмурился, обнимая андроида так крепко, словно хотел вплавиться в него.
— Я так рад, что ты у меня есть, — пробормотал он в теплую кожу, его голос дрожал от переполнявших чувств. — Ты… ты мне… так…