Часть 10: Файл удален
Lorn — SEGA SUNSET Lorn — Acid Rain
Хрупкая тишина гримерки, в которой только что, казалось, решалась судьба, была безжалостно разбита. Тилл, чьи губы уже разомкнулись, чтобы выпустить на волю самое страшное и честное признание в своей жизни, даже не успел сделать вдох.
Дверь содрогнулась от серии нетерпеливых ударов, и этот звук, резонирующий в замкнутом пространстве, подействовал на актера как ушат ледяной воды. Магия момента, сотканная из адреналина и близости, мгновенно испарилась, оставив после себя лишь горький привкус пепла и досаду пополам с трусливым облегчением.
— ТИЛЛ! Ты там живой? Открывай! — голос менеджера Кима, даже приглушенный дверным полотном, звучал как сирена воздушной тревоги, не оставляющая никаких шансов на спасение или отступление. — Мы едем отмечать!
Тилл с глухим рычанием отстранился от Ивана, чувствуя, как тело, секунду назад пылавшее от нежности, наливается свинцовой тяжестью раздражения. Он бросил быстрый, виноватый взгляд на андроида — тот уже выпрямился, поправил пиджак, а лицо вновь стало непроницаемой маской.
— Скажи ему, что я умер, — прошипел Тилл, лихорадочно ища свои джинсы. — Я не хочу никуда ехать. Я хочу домой.
— Социальные протоколы взаимодействия в профессиональной среде классифицируют отказ от корпоративного мероприятия как акт неуважения к иерархии, — напомнил Иван, подавая ему ремень. — Это может негативно сказаться на вашей репутации внутри коллектива и осложнить дальнейшие съемки. Рекомендую присутствие.
Тилл зло выхватил ремень из его рук. Он знал, что «жестянка» права. Отказ выпить с режиссером после успешного старта был равен профессиональному самоубийству. Ему придется надеть эту маску снова.
Когда они вышли в коридор, Тилл уже выглядел как «Сойка» вне камеры — собранный, слегка уставший, но готовый к бою. В конце коридора, подобно стае хищников на водопое, уже собралась элита проекта: раскрасневшийся от возбуждения режиссер, пара важных инвесторов в дорогих костюмах и, конечно же, Хёнву. Он стоял, прислонившись к стене, и что-то увлеченно, с мягкой улыбкой нашептывал Луке, который слушал его с вежливым, но ледяным спокойствием.
— А вот и наш герой! — взревел режиссер, раскидывая руки для объятий. — Тилл! Мы едем в «Азур», я угощаю! Отказы не принимаются, это приказ главнокомандующего!
Тилл натянул на лицо вежливую улыбку, кивая и бормоча слова благодарности. Он сделал шаг вперед, и Иван, как верная тень, двинулся следом за его левым плечом.
— Оу, Тилл… — бархатный, насмешливый баритон Хёнву внезапно перекрыл общий гул, заставив всех замолчать.
Хёнву перевел взгляд с Тилла на высокую фигуру за его спиной. В его глазах плясали веселые, злые искорки.
— Ты что, серьезно? — протянул он достаточно громко, чтобы услышали все, включая ассистентов, пробегающих мимо. — Ты даже на дружескую, приватную посиделку потащишь свою железяку?
Тишина стала вязкой и неловкой. Взгляды всей группы — режиссера, инвесторов, даже менеджера Кима — мгновенно скрестились на Тилле. В них не было открытой враждебности, но читалось то самое липкое, снисходительное осуждение, смешанное с «испанским стыдом», с которым смотрят на взрослого мужчину, который не может сделать и шагу без няньки или плюшевой игрушки.
Тилл почувствовал, как уши начинают гореть. Хёнву знал, куда бить. Он выставлял его несамостоятельным, жалким, зависимым. Если он сейчас начнет спорить, если скажет «он идет со мной», это будет выглядеть как истерика параноика.
Он посмотрел на Ивана. Андроид стоял неподвижно, глядя прямо перед собой, готовый принять любое решение пользователя.
Тилл сжал кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони. Он сдался под давлением этого социального катка.
— Ты прав, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Он не обернулся к Ивану, не в силах встретиться с ним взглядом. — Жди в машине.
Никто, кроме Тилла, не заметил, как андроид слегка нахмурился.
Частный VIP-зал ресторана «Азур», отделанный темным деревом и бархатом, должен был создавать ощущение уюта и избранности, но для Тилла он мгновенно превратился в душную, позолоченную клетку. Воздух здесь был густым, спертым, пропитанным тяжелыми запахами жареного мяса, дорогих духов и перегара, который с каждой минутой становился все отчетливее. Актер сидел, зажатый за длинным столом между оператором и звукорежиссером, и чувствовал себя так, словно его легкие медленно заполнялись цементом.
Он не пил. Перед ним стоял бокал с апельсиновым соком, и Тилл охранял его с параноидальной, почти маниакальной бдительностью, не отрывая взгляда от оранжевой жидкости ни на секунду. В его памяти, услужливо подброшенной стрессом, всплывали ледяные брызги того проклятого фонтана и сладковатый, тошнотворный вкус шампанского, которое когда-то протягивал ему Хёнву на подобной вечеринке. Он знал этот сценарий: сначала улыбки, потом провал в памяти, а потом — липкий стыд и боль по всему телу. Поэтому он сидел, вцепившись в ножку бокала, и вежливо, но твердо отказывался от каждого предложения «расслабиться и выпить чего-нибудь покрепче», чувствуя на себе косые, непонимающие взгляды коллег.
На другом конце стола разворачивался свой спектакль. Хёнву, сияющий и галантный, вился вокруг Луки, словно опытный сомелье. Он подливал блондину вино, наклоняясь непозволительно близко, что-то шептал, касался его плеча, демонстрируя чудеса ухаживания. Лука принимал это с вежливой, но абсолютно ледяной улыбкой, едва пригубливая напиток, и его взгляд, скользящий по залу, был до жути скучающим. Тилл видел это, но ему было все равно; ему было плевать на интриги Хёнву, он просто хотел исчезнуть.
— А наша «Сойка»-то! — громогласный, пьяный голос режиссера перекрыл общий гул, заставив Тилла вздрогнуть.
Мужчина, чье лицо уже приобрело нездоровый багровый оттенок от количества выпитого соджу, перегнулся через стол, сияя маслеными глазами.
— Ну каков талант, а? Какая страсть! — он икнул и потянулся к Тиллу. — В жизни тихий, как мышка, а в кадре… ух! Настоящий огонь! Не зря Хёнву тебя выбрал, ох не зря… Есть в тебе эта… порочная искра.
Стол взорвался одобрительным смехом и нетрезвыми поддакиваниями.
— Ой, да ладно тебе, не смущай парня! — хихикнул кто-то сбоку.
Но режиссер не унимался. Его тяжелая, горячая и влажная от пота ладонь с размаху опустилась на плечо Тилла, и пальцы, похожие на толстые сардельки, ощутимо, по-хозяйски сжались на его трапеции, притягивая к себе.
И в эту секунду реальность дрогнула.
Звук смеха, окружавший Тилла, вдруг исказился, растянулся и понизился на несколько октав, превращаясь в отвратительное, визгливое, чавкающее хрюканье. Гул в ушах усилился, перерастая в невыносимый звон, от которого хотелось разодрать барабанные перепонки. Тилл, парализованный ужасом, поднял глаза на сидящих вокруг людей, и мир окончательно сошел с ума.
Их лица поплыли, как воск под огнем. Человеческие черты расплавились, носы вытянулись, превращаясь в мокрые, розовые пятачки, глаза стали маленькими, злыми бусинками, а кожа залоснилась от жира. Вокруг него сидели не люди. Вокруг него сидели свиньи. Огромные, жирные свиньи в дорогих костюмах, которые чавкали, пили и громко, тошнотворно хрюкали, брызгая слюной.
Тяжелая рука на его плече превратилась в жесткое, раздвоенное копыто, вдавливающее его в стул.
Тилл судорожно втянул воздух, и ему показалось, что одежда на нем исчезла. Фантомный холод пробрал до костей. Ему почудилось, что он снова абсолютно голый, беззащитный кусок мяса, выставленный на потеху этой чавкающей, хрюкающей орде. Свиньи смотрели на него своими маленькими глазками, улыбались сальными, клыкастыми ртами и тянулись к нему, желая откусить кусок.
— Хр-р-рю… какая сойка… хр-р-р… — прохрипело существо, бывшее когда-то режиссером, приближая свое рыло к самому лицу Тилла.
К горлу подкатил горячий, кислый ком. Стены комнаты начали сжиматься, пульсируя в такт его бешеному сердцебиению. Он задыхался. Ему нужно было сбежать, вырваться, спрятаться, но тело окаменело, пригвожденное к месту этим кошмаром наяву.
Дверь VIP-зала распахнулась с резким щелчком. В эту же секунду безумная какофония оборвалась.
Галлюцинация лопнула, как гнойный нарыв. Свиные рыла в мгновение ока стекли вниз, возвращая людям их пьяные, но человеческие лица; запах помоев и нечистот исчез, вытесненный ледяной свежестью, ворвавшейся из коридора. Тилл судорожно втянул воздух, чувствуя, как одежда снова материализуется на его теле, возвращая ему чувство защищенности.
Он казался инородным телом в этом вертепе — безупречно прямой, одетый в идеально выглаженный костюм, с ровно горящим синим индикатором на виске. Его присутствие подействовало на пьяную компанию как ведро ледяной воды: смех затих, разговоры оборвались, и дюжина глаз уставилась на андроида, который посмел нарушить приватность их вечеринки.
Иван не обратил на них никакого внимания. Его взгляд, холодный и сфокусированный, нашел Тилла в дальнем углу комнаты, и андроид направился к нему сквозь толпу.
— Прошу прощения за вторжение, — его голос был ровным, но именно эта механическая спокойность стала для Тилла самым прекрасным звуком на свете. — Тилл, нам пора.
Тилл, чьи руки все еще дрожали, поднял на него глаза, полные надежды.
Он уже сделал движение, чтобы встать, когда путь ему преградила тень. Хёнву, который нес две новые бутылки алкоголя к месту рядом с Лукой, вдруг остановился и теперь стоял прямо перед Тиллом. Хёнву не выглядел пьяным; его глаза были ясными и злыми. Ему нравилось видеть Тилла здесь — зажатым, испуганным, покорным. И он не собирался так просто отпускать свою любимую игрушку.
— Сядь, Тилл, — мягко, но с железными нотками в голосе произнес Хёнву. — Не будь ребенком. Мы только начали. Режиссер поднимал тост за тебя. Уйти сейчас — значит проявить неуважение ко всей команде. Твой тостер подождет в машине, где ему и место.
Тилл замер. Старая привычка подчиняться, вбитая в подкорку годами дрессировки, сработала мгновенно. Он ссутулился, готовый сдаться.
Андроид плавно скользнул между Тиллом и Хёнву, закрывая своего пользователя широкой спиной. Это было неагрессивное движение, но в нем читалась абсолютная твердость.
— При всем уважении, господин Ли, — произнес Иван, глядя Хёнву прямо в глаза. — Тилл не спал полноценно уже 168 часов. Его когнитивные функции и микромимика, необходимые для завтрашней ключевой сцены, находятся в критическом состоянии. Если он не получит восемь часов сна прямо сейчас, завтра он отыграет сцену на 40% своих возможностей.
Это был удар ниже пояса. Иван не говорил про «усталость» или «желание уйти». Он говорил про качество. Он говорил на языке, который понимали продюсеры — на языке денег и результата.
— Вы хотите получить посредственный дубль, который придется переснимать десять раз, сжигая бюджет? — добил Иван, ни на секунду не отводя взгляда. — Тилл едет домой.
Хёнву сузил глаза. Челюсти сжались. Он понимал, что андроид загнал его в угол логикой. Если он сейчас настоит, то будет выглядеть как непрофессионал, саботирующий съемки. Но уступить «куску железа» было выше его сил. Напряжение сгустилось до предела, готовое взорваться скандалом.
И тут раздался ленивый, скучающий голос.
— О, ради бога, Хёнву, пусть идет, — Лука, который все это время с безразличием крутил в руках бокал, вдруг подал голос.
— Андроид дело говорит, — продолжил блондин, лениво улыбнувшись. — Нехорошо будет, если наша «Сойка» завтра сорвет съемки своими мешками под глазами и усталым лицом. Красота требует режима.
Эта фраза сработала как игла, проткнувшая воздушный шар. Кто-то за столом хихикнул. Хёнву скрипнул зубами, но отступил, выдавив фальшивую улыбку.
— Ну, раз съемки под угрозой… — процедил он. — Иди, Тилл. Выспись.
Тилл не стал ждать второго приглашения. Он бросил на Луку быстрый, полный благодарности взгляд, а затем схватил Ивана за рукав пиджака и потянул его к выходу, прочь из этого ада.
Шумная, пьяная вечеринка в VIP-зале продолжалась уже без Тилла, набирая обороты с каждой откупоренной бутылкой, но для Луки этот праздник жизни давно превратился в утомительный, плохо срежиссированный спектакль. Лука сидел за столом, сохраняя на лице вежливую, непроницаемую маску легкой заинтересованности, пока Хёнву, чьи щеки уже горели пьяным румянцем, с упорством обреченного подливал ему вино, уверенный, что успешно спаивает свою новую цель. Хёнву не замечал, что бокал блондина пустел не в его горло, а в ближайшую кадку с фикусом или незаметно подменялся на чужой; «Палач» был слишком увлечен собственной игрой и ощущением скорой победы, чтобы заметить, что его жертва абсолютно трезва и смертельно скучает.
Когда градус общего веселья достиг той отметки, где никто уже не замечал отсутствия отдельных гостей, Лука бесшумно выскользнул из-за стола, намереваясь покинуть это сборище по-английски, без долгих прощаний. Перед выходом он свернул в уборную — не по нужде, а чтобы смыть с себя липкое ощущение чужих взглядов и привести в порядок мысли перед тем, как сесть в машину.
Просторный, отделанный мрамором туалет встретил его благословенной тишиной и запахом свежести. Лука подошел к раковине, включил ледяную воду и начал медленно, тщательно мыть руки, наблюдая в зеркале за тем, как стерильная чистота возвращается к его коже.
Отчетливый звук запираемого замка прозвучал за спиной.
Лука не вздрогнул. Он лишь лениво поднял глаза, встречаясь в зеркале взглядом с отражением Хёнву. Тот стоял у двери, прислонившись к ней спиной, и в его позе читалась смесь пьяной развязности и мрачной, тяжелой решимости. Галстук «Палача» был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а в темных глазах, затуманенных алкоголем, горел собственнический огонь.
— Уже уходишь? — голос Хёнву был хрипловатым, с легкой, почти незаметной запинкой. — Веселье только началось. Или наша компания недостаточно изысканна для тебя?
Блондин выключил воду. Ему больше не нужно было притворяться, не нужно было держать вежливую улыбку для публики, которой здесь не было. Он медленно вытер руки бумажным полотенцем, скомкал его и бросил в корзину.
— Скучно, — произнес он, и это одно-единственное слово, сказанное ровным, безразличным тоном, прозвучало как пощечина.
Лицо Хёнву исказилось. Это безразличие, эта тотальная, холодная скука в глазах Луки задели его гордость сильнее любого оскорбления.
— Скучно? — продюсер отлип от двери, делая агрессивный шаг вперед. — Ты, высокомерный ублюдок… Ты думаешь, ты лучше нас? Думаешь, ты неприкасаемый?
Лука с легким удивлением повернул голову, приподняв бровь, словно изучая заговорившую мебель. Эта реакция стала последней каплей.
Хёнву рванул вперед. В одно мгновение он преодолел расстояние между ними и с силой, в которой не было ничего от галантного джентльмена, впечатал Луку спиной в холодный кафель стены. Он грубо схватил его за подбородок, сжимая пальцами челюсть, и, не давая времени на сопротивление, накрыл его губы своими.
Этот поцелуй — попытка заклеймить, подчинить, наказать за равнодушие. Губы Хёнву были горячими, мокрыми и настойчивыми, с явным привкусом дорогого виски и горечи. Он целовался грязно, вторгаясь языком в рот Луки, пытаясь подавить его, заставить реагировать.
К удивлению нападавшего, Лука не оттолкнул его. Блондин остался стоять расслабленно, приоткрыв рот и позволяя языку Хёнву проникнуть глубже, словно приглашая его в ловушку. Опьяненный этой мнимой покорностью, Хёнву осмелел: его свободная рука жадно скользнула вниз, по шелку рубашки к тонкой талии, а затем ниже, где с грубой силой сжала упругую ягодицу блондина.
Лука чуть громче выдохнул в поцелуй, и этот звук Хёнву принял за стон удовольствия.
В следующую секунду Лука резко сомкнул челюсти.
Хёнву сдавленно зашипел. Вкус виски мгновенно сменился металлическим, соленым привкусом свежей крови. Но Хёнву не отступил, лишь присвоил бразды правления. Он качнулся вперед и продолжил поцелуй, смешивая вкус дорогого виски с густым, металлическим привкусом крови Хёнву. И этот вкус, эта солоноватая горечь насилия, понравилась Луке. Тонкие пальцы цепко обхватили лицо Хёнву, сжимая щеки, заставляя того замереть, а затем язык Луки скользнул по искусанной губе актера, слизывая кровь, посасывая рану с извращенным наслаждением. Хёнву, опьяненный этим действием, издав громкий вздох, и всем телом навалился на партнера, бесстыдно вжимаясь пахом в его бедро, потираясь о него своей болезненной эрекцией, выпирающей сквозь ткань брюк.
— Ты зря потратил мое время, Хёнву, — он выдохнул прямо в окровавленные губы, а его голос был полон презрения, смешанного с возбуждением. — Ты так старательно строил из себя галантного джентльмена, пытался играть по правилам… А на самом деле ты просто голодное животное, которое не умеет сдерживаться.
Лука невозмутимо провел большим пальцем по своей нижней губе, стирая чужую кровь.
Он шагнул вперед, заставляя Хёнву отступить, и прошел к выходу, даже не оглянувшись на актера, который остался стоять у раковины, слизывая кровь с прокушенной губы и чувствуя, как внутри, вместо гнева, разгорается темное, больное и совершенно неуместное возбуждение и желание.
— Пиздец. Если бы ты не вошел, я бы там помер, — выдохнул Тилл, и этот выдох превратился в нервный, хриплый смешок. Он шел быстро, почти бежал, стремясь увеличить дистанцию между собой и рестораном, но его пальцы все еще крепко сжимали рукав пиджака Ивана. — Серьезно. Ты вытащил меня из настоящего свинарника. Я уже начал думать, что… что схожу с ума. Спасибо.
Они свернули за угол здания, в темный, узкий переулок, ведущий к частной парковке. Здесь, вдали от неоновых вывесок и пьяного смеха, воздух пах мокрым асфальтом и городской пылью, и Тилл наконец позволил себе расслабить плечи.
— Моя задача — обеспечение вашей безопасности и психоэмоциональной стабильности, — отозвался Иван, но Тилл, идущий рядом, почувствовал, как андроид чуть замедлил шаг, подстраиваясь под его ритм, чтобы плечо касалось плеча. — Вам не стоит благодарить меня за выполнение моих прямых функций.
— Заткнись, — беззлобно буркнул Тилл. — Просто прими благодарность, жестянка.
Они почти дошли до машины, когда из густой, чернильной тени между мусорными баками отделился силуэт.
Тилл напрягся. Иван среагировал — он плавно выдвинулся вперед, заслоняя Тилла собой.
Человек, преградивший им путь, не выглядел опасным. Это был старик — грязный, сгорбленный, одетый в лохмотья, от которых за версту несло дешевым спиртом и безнадежностью. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, было скрыто под спутанными седыми волосами.
— Пожалуйста, отойдите, — холодно попросил Иван.
Но старик не отошел. Он поднял голову, и свет единственного работающего фонаря упал на его лицо. Его мутные, слезящиеся глаза сфокусировались не на Тилле, знаменитой «Сойке», а на высокой фигуре андроида.
Старик сощурился. Он подался вперед, втягивая носом воздух, словно пытаясь уловить знакомый запах. А потом его глаза расширились, наполнившись смесью суеверного ужаса и пьяного узнавания.
— Йохан?.. — прохрипел он сорванным голосом.
Тилл нахмурился, выглядывая из-за плеча своего защитника.
— Чего? Дед, ты обознался. Иди проспись.
Он потянул Ивана за руку, призывая уходить, но андроид не сдвинулся с места. Тилл с удивлением почувствовал, как мышцы под пиджаком Ивана стали твердыми, как камень. Это было оцепенение.
Старик сделал еще один неуверенный, шаркающий шаг вперед, протягивая грязную, дрожащую руку к лицу Ивана, словно хотел коснуться привидения.
— Йохан, — повторил он тверже. В голосе прозвучало безумное, невозможное утверждение. — Это ты… Но… Но я же видел… Кровь…
Старик заглянул прямо в бесстрастные глаза андроида.
Тилл замер. Он ждал, что Иван сейчас произнесет стандартную фразу: «Я модель IV8970, вы ошиблись».
<ОШИБКА. КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ ОБРАБОТКИ ДАННЫХ.>
Мир перед глазами Ивана дернулся, рассыпаясь на пиксели. Звук этого имени — имени, которого не существовало в его заводских настройках — сработал как вирусный код, взламывающий фаервол. Внутри черепной коробки вспыхнула ослепительная, красная вспышка боли. Индикатор на виске окрасился в цвет тревоги.
<ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕН ПОВРЕЖДЕННЫЙ ФАЙЛ ПАМЯТИ.>
Реальность мокрого переулка разорвалась.
…Темнота. Холодный, пробирающий до костей ливень барабанит по ржавой крыше навеса. Желудок сводит спазмом от голода так сильно, что темнеет в глазах. Его руки — не идеальные, а грязные, покрытые ссадинами, с обломанными ногтями…
…Старик рядом. Он выглядит моложе. Он разламывает пополам черствый кусок хлеба. «Ешь, Йохан», — говорит он, толкая ему большую половину. «Тебе нужнее. Ты молодой. Ты еще выберешься из этой дыры…»
…Вкус хлеба на языке. Кислый, вяжущий, но самый вкусный в мире. И чувство горячей, разрывающей грудь благодарности. «Я не забуду этого. Никогда не забуду твоей доброты…»
Воспоминание оборвалось, как перерезанный провод. Вкус хлеба исчез. Лицо друга растворилось в статическом белом шуме. Боль в голове резко прекратилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту.
Алый, пульсирующий свет его индикатора дрогнул и сменился ровным, безмятежным синим сиянием. Система стабилизировалась.
Он смотрел на грязного человека перед собой и не видел ничего, кроме набора данных. Рост 172 см, вес 64 кг, признаки алкогольной интоксикации, возможна деменция. Объект не представлял угрозы.
— Я модель IV8970, — произнес Иван. Его голос был идеально ровным, лишенным даже намека на узнавание. — В моей базе данных нет записей о взаимодействии с вами. Вы ошиблись.
Он перевел бесстрастный взгляд на Тилла, который смотрел на него с тревогой.
— Идем, Тилл. Режим сна не должен быть нарушен.
Иван мягко, но настойчиво взял своего пользователя под локоть и повел к черному автомобилю, переступая через грязную лужу и оставляя позади старика, чье существование для его системы больше не имело никакого значения.