Автограф Бояна?
В башне Новгородской Софии находится примечательное граффити № 199, которое изначально выглядело так:
волоте железнъ чьлъ
камѧнены пьрси
медѧнаѧ голова
липоваѧ челюсть
въ золотѣ чьрѣвъ
се боѧни дане
Мы имеем дело с поэтическим силлабическим текстом (в первом стихе восемь слогов, в шестом — шесть, в остальных по семь), который переводится приблизительно так:
Великан, железный лоб,
каменные груди,
голова из меди,
челюсти из липы,
чрево золочёное —
вот тебе дань Боянова.
Затем один читатель сделал снизу приписку бесе сотъна. Третий писавший высказал следующее мнение: ахидъне вороже тать мытарь июдо безаконьнъ адовъ льве да въ елень облачивъсѧ аминъ, а также исправил слово волоте на голоде. По почерку видно, что он явно чем-то взволнован. Последний автор выразил солидарность с предыдущим и исправил лишь пару букв. Переводить данные приписки, пожалуй, нету нужды: их смысл и так понятен современному читателю.
Данное стихотворение представляет из себя, по всей видимости, загадку о Софии: великан — сама София, железный лоб — колокол, каменнаые груди — стены, апсиды, голова из меды — центральная главка, крытая медь, челюсти из липы — резные липовые двери, чрево золочённое — интерьер. Упрощённый вариант загадки дожил в фольклоре до позапрошлого века. Так, Даль в статье «колпь» приводит следующую загадку: «Летят колпчики и говорят: у нашей, матушки сердце каменное, грудь железная, мельничные крылья». Колпицей могут называть как деревянную пристройку печи, так и птицу, живущую колониями в зарослях тростника, по низовьям рек, потому-то и матушка колпчиков — колпица (впрочем, этимологически это два разных слова, но сейчас это не имеет значения). И если убрать подсказку, то можно реконструировать изначальный вариант загадки: «сердце каменное (жёрнов), грудь железная (приводной механизм), крылья деревянные».
Выражение «каменные перси» в свою очередь сохранилось в украинской словесности до XVII-го век. Так, оно встречается анонимном украинском переводе «Освобождённого Иерусалима» Торквато Тассо:
Перси каменныя в су[л]танѣ ся крушаху,
А слезы многіє в пол гнѣва изпадаху.
В оригинале же этого выражения нету: вместо «сокрушившейся каменной груди» — «разбитое, некогда мраморное сердце»
А. А. Зализняк сравнивал данную загадку с толкованием сна Навуходоносора из книги Даниила (2:31-33): «Тебе, царь, было такое видение: вот, какой-то большой истукан; огромный был этот истукан, в чрезвычайном блеске стоял он пред тобою, и страшен был вид его. У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его — из серебра, чрево его и бедра его медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные». Впрочем, мне такое сравнение кажется натянутым, поскольку атрибуция материалов и частей тела в двух текстах не совпадает, а для появления подобной метафоры совсем необязательна библейская инспирация.
Гораздо интереснее имя Бояна в этом граффити, что заставляет вспомнить о вещем Бояне, на которого равняется автор «Слова о полку Игореве». Боянов на Руси могло быть много: например, совсем необязательно, что, например, запись о покупке вдовой Всеволода Ольговича земли Бояна в Киевской Софии связана с тем самым Бояном, но упоминание имени Бояна в явно поэтическом тексте — это сильная зацепка.
Бояну, помимо его припевок, которые цитирует «Слово о полку Игореве», приписывали разные тексты: песнь о Святославе и описание Лиственской битвы в «Повести временных лет», наконец, даже былину о Соловье Будимировиче. Всё это, конечно, не невозможно, но очень гипотетично и вряд ли доказуемо. А здесь мы имеем дело с, по всей видимости, автографом.
Поскольку в 1067-ом году князь Всеслав Вещий увёз новгородские колокола в Полоцк, верхней датой граффити стоит считать именно этот год. Правка волоте на голоде, видимо, относится 1128-му году, когда в Новгороде был страшный голод и люди были вынуждены есть липовую кору (ср. липоваѧ челюсть).
Но что же тогда смутило, взволновало, испугало, заставило чертыхаться посетителей Новгородской Софии, читавших эту загадку?
На мой взгляд, дело в первом слове волоте ‘великан’. Да, великаны, волоты, осилки в славянском фольклоре могут выступать как культурные гером, борцы с нечистью, змееборцы и даже первопредки, но в то же время они уничтожают дома, затапливают церкви с людьми, взаимозаменяются с чертями, являются людоедами, истребляются Богом за гордыню и прочая, и прочая, и прочая. Наконец, в славянских языках они часто называются именами исторических врагов или просто инородцев/иноверцев: аварами, жидами, латинянами, эллинами, крестоноцами, чудью, мамаями, панами и т. д. Могла ли ассоциация православного храма с такими существами славянской языческой мифологии вызвать положительные эмоции у его благоверных посетителей? Сомневаюсь. Вероятно, перед нами пример языческого вольнодумства: Боян таким образом высказал своё отношение к новой вере, и неудивительно, что именно его упоминает и цитирует насквозь языческое «Слово о полку Игореве», приписывая ему помимо прочего и шаманские качества.