Пустота. Пролог.
Нет ничего опаснее воспоминаний.
Офицер Леонард Торн не принадлежал к тому типу людей, что тратят время на пустяки или философскую муть, и всё же эта фраза — которую многие сочли бы за избитую истину — была для него не просто словами, а негласным законом. Он считался блестящим детективом, одним из лучших в управлении, что и обеспечило ему стремительный карьерный рост. Но Леонард никогда не приписывал этот успех выдающемуся интеллекту или сверхъестественной наблюдательности. Ему, конечно, хотелось бы видеть в себе аналитического гения, но реальность, как это обычно бывает, была куда прозаичнее. В нём не было ничего, что резко выделяло бы его из толпы коллег. Он просто научился смотреть на преступление под иным, более личным углом.
Проходя мимо луж густеющей крови и брошенных орудий убийства, устало глядя на вывалившиеся внутренности жертв и застывшую на их лицах гримасу первобытного ужаса, Торн думал вовсе не о цепочке событий, приведших к трагедии. Его занимало другое: что именно надломилось в душе преступника? Что заставило его переступить черту? Это было его наваждением. Не вопрос «как?» или «когда?», а фундаментальное «почему?». Он искал ту самую трещину, первородную рану, которая превращает обычного человека в чудовище.
Воспоминания порождали не только сантименты, но и мании — силы, способные заставить пальцы сомкнуться на чужом горле, нажать на курок или нанести смертельный удар. Из воспоминаний, словно из кирпичей, строился характер. Ни в преступлении на почве страсти, ни в хладнокровно спланированном убийстве не было случайности. Выбор места, метод, почерк, оставленные следы и даже нелепые ошибки… Для Торна всё это было эхом прошлого, вернувшимся в новой форме. Эти тени рассказывали ему гораздо больше, чем сотни допросов и часы кропотливого анализа каждой улики.
Память создаёт человека. Торн понимал это как никто другой, осознавая, насколько сильно его собственное прошлое изменило его самого. Как человек, погрязший в самых грязных преступлениях Метролита, он видел и помнил слишком много, но та часть жизни, что сформировала его личность, уходила корнями гораздо глубже.
Он почти не помнил своих подростковых лет. Тогда он был совершенно обычным парнем. Леонард тайком сбегал из дома, чтобы побродить по залитым неоном улицам Метролита с друзьями, пробирался в клубы, курил за школой и грезил о девчонках, которые были ему не по зубам. Он не мог вспомнить, о чём тогда думал, к чему стремился или о чём мечтал. Разве что о том, как бы поскорее вырваться из-под опеки вечно встревоженной матери.
Но воспоминания становились пугающе чёткими, стоило появиться ему. Энджел Майклс.
В первый раз, когда Леонард увидел его, пареньку едва исполнилось восемнадцать. Взъерошенные светлые волосы средней длины, задумчивые, словно подёрнутые дымкой, голубые глаза. Он был довольно высоким, но обладал тонким, почти хрупким телосложением. Светлая, будто фарфоровая кожа, маленькие ладони с тонкими пальцами, аккуратный нос и бледные губы. Энджел был красив, но этой красоте трудно было дать определение: в ней не было ни подчёркнутой мужественности, ни женственности. Леонард помнил, как подумал тогда, что никогда не встречал никого, с кем мог бы его сравнить.
«Странный парень, будто не из нашего мира» — подумал тогда Леонард, невольно задержав на нём взгляд дольше положенного. Возможно, именно в ту секунду в нём и проросло зерно той злополучной одержимости.
Впрочем, друзья Леонарда, кажется, не замечали в Энджеле той странности, что сразу бросилась в глаза ему самому. Новенького, разумеется, приметили — он перевёлся в их класс в середине года, и многие пытались с ним подружиться, но Энджел всегда держался особняком. Он не был застенчив. Напротив, он легко заводил знакомства, никогда не выглядел неловким и всегда отвечал на вопросы с мягкой улыбкой и той долей личного обаяния, которая обеспечила ему повышенный интерес со стороны девушек. И всё же Энджел виртуозно возводил вокруг себя невидимую стену, что не на шутку интриговало Леонарда. Он никогда не соглашался куда-то пойти, будь то свидание или школьная вечеринка; он не примыкал ни к одной компании, ни с кем не сближался — и, кажется, нисколько от этого не страдал.
Леонарду нравилось наблюдать за ним. Однажды он поймал себя на этой отстранённой мысли, но поделать с собой ничего не мог, а потому просто принял её как данность. Энджел и вправду был особенным. Он много читал и мало говорил. Людей он не избегал, но Леонард быстро заметил, что за его невозмутимым спокойствием и вежливостью скрывалось едва уловимое, колючее раздражение. У него были феноменальные глаза. Когда он погружался в свои раздумья, они затуманивались, становясь похожими на два подёрнутых дымкой озера. Потрясающе красиво.
Вскоре любопытство взяло верх, и Леонард заговорил с ним. Он постепенно изучал его повадки, ловил мимолётные реакции, интуитивно чувствуя, когда не стоит вторгаться в чужое пространство, а когда это вполне допустимо. Шаг за шагом он нащупывал почву в их общении.
Всё началось с коротких фраз. Он ловил его на переменах или по дороге в школу. Они обменивались парой слов и расходились, но вскоре это переросло в нечто иное. Леонард часто провожал Энджела, доходя до самой двери его дома, хотя ему самому было совсем в другую сторону. Иногда по вечерам Энджел приглашал его войти. С ним всё было иначе, чем с остальными друзьями. Леонард не мог припомнить, чтобы они хоть раз вместе ходили на вечеринки или выпивали — словом, вели себя так, как подобало подросткам их возраста. Обычно они просто разговаривали.
Энджел был особенным. Леонард никогда не относился к нему как к простому приятелю, даже когда они стали по-настоящему близки. Он всегда был кем-то другим. Кем-то большим. Долгое время Леонард убеждал себя, что жаждет его компании лишь потому, что, как и многие до него, хочет помочь Энджелу открыться людям. Но в какой-то момент до него дошло: минуты, проведённые наедине, он ценил гораздо больше, чем саму идею привести Энджела в свою компанию. Это было странное чувство. Неожиданное, пугающе непривычное. Леонард не мог ни назвать его, ни истолковать, ведь раньше он ничего подобного не испытывал. Будь на месте Энджела девушка, всё стало бы очевидным с самого начала, но он был парнем, и правда открылась лишь одним зимним вечером.
Когда они остановились у дома Энджела, тот внезапно взял его за руку. По коже Леонарда пробежала дрожь. Это чувство часто настигало его в присутствии Энджела — когда тот говорил, улыбался или когда его затуманенный взгляд на мгновение становился ясным и пронзительным, — но никогда ещё оно не было таким острым. Секунду спустя Энджел приподнялся на цыпочки и поцеловал его. Ощущение было сродни удару тока. Леонард не ожидал этого и совершенно не знал, как реагировать. Когда Энджел отстранился, Леонарда била крупная дрожь, и вовсе не от пронизывающего холода. Странно: он никогда не был робким, но в ту минуту чувствовал себя более скованно и неловко, чем когда-либо в жизни. Энджел же, напротив, ни капли не смутился. Он улыбался, а его подёрнутые дымкой глаза светились прежним безмятежным спокойствием.
Леонарду потребовалось несколько дней, чтобы смириться с тем, что он влюбился в другого парня. После того поцелуя и собственной реакции сомнений не осталось; напротив, он не мог поверить, что не осознал этого раньше. Для многих юношей, которых до этого интересовали только девушки, подобное откровение стало бы шоком, но Леонард быстро понял: чужое мнение его никогда не волновало, а значит, и загонять себя в рамки не было смысла.
Он хотел Энджела, а Энджел хотел его, так что ничто не стояло у них на пути. У них случилась первая ночь, а за ней — десятки других. Леонард обожал то, как Энджел произносил его имя. В обычные дни тот звал его «Лео», но когда они оставались наедине в интимной обстановке, он шептал его по-особенному — жадно, с придыханием, полным неистового желания. Тем же самым голосом он раз за разом просил своего любовника быть с ним грубее. Леонард так и не смог. Теперь, годы спустя, он мог бы истолковать те взгляды и жесты как признаки скуки, но тогда он просто не находил в себе сил обращаться с хрупким телом Энджела как-то иначе.
Энджел стал его миром. Говорят, первая любовь — самая тяжёлая: она одержима, незабываема и лишает остатков здравого смысла. Его отношения с Энджелом идеально подходили под это описание. Для Леонарда не существовало ничего, кроме него. Окружающие, школа, университет, работа — всё это казалось несущественным. Будущее могло наступить, а могло и не наступить вовсе; это не имело никакого значения. И вскоре Энджел произнёс слова, из которых следовало, что будущего для них двоих может и не быть.
Он сказал, что хочет умереть. Подобное признание, услышанное от партнёра, наверняка повергло бы многих в шок, но Леонард почувствовал лишь глухую тревогу. За время их отношений Энджел наговорил столько странных, непостижимых вещей, что подобное заявление не смогло его по-настоящему удивить. Он пытался понять почему, но лабиринт мыслей Энджела оставался неразрешимой загадкой. Он пробовал отговорить его, но прекрасно знал: если Энджел чего-то хотел, не было силы, способной его остановить.
С того мгновения Леонард позабыл о покое. Каждый раз, расставаясь с Энджелом вечером, он ощущал такой пронзительный приступ паники, что не мог сомкнуть глаз. И каждый раз, когда Энджел появлялся в школе на следующее утро, на него накатывала волна облегчения, которую тут же сменял новый приступ тревоги. Однажды он не выдержал. Он сел рядом с Энджелом и, едва сдерживая слёзы, признался в своих чувствах. Не то чтобы они не были очевидны, но они никогда не говорили об этом вслух, и Леонард почему-то надеялся, что это признание всё изменит. Так и случилось, хоть и совсем не так, как он ожидал.
Энджел улыбнулся и нежно погладил его по щеке, после чего с леденящим спокойствием произнёс:
Леонард ответил, что это безумие — такой ответ казался ему самым естественным и разумным. Но чем больше он об этом думал, тем яснее осознавал, что не сможет помешать планам Энджела. И тогда он потеряет его навсегда, а этого он боялся больше всего на свете. Так почему бы ему не стать частью этого безумия?
Они обсуждали это. Подобно тому как обычные люди, нормальные пары обсуждают за обедом планы на завтрашний день, они говорили о смерти. Спокойно, без лишних эмоций, которые должна была вызывать подобная тема. Энджел часто повторял, что не хочет жить здесь и предпочёл бы оказаться в лучшем мире. Леонард и понятия не имел, что Энджел верит в подобные вещи. Сам он определённо не принадлежал к числу тех, кто верит во что-то, чего не видел собственными глазами, но ситуация виделась ему предельно ясной. Если загробная жизнь существует, он намерен быть там вместе с Энджелом. Если нет — он уж точно не собирался оставаться здесь без него.
Решение было принято тринадцатого января, и пути назад не было. До сих пор он не понимал, почему они решили сделать это именно в школе. Ночью они пробрались в спортзал. Энджел достал таблетки.
Леонард лёг, как велел ему Энджел, и проглотил то, что ему дали. Мгновение спустя Энджел устроился рядом. Он взял его за руку. Сначала Леонард почувствовал странную лёгкость, будто начал терять контроль над собственным телом. Затем осознал, что не может говорить — не потому, что слова путались или было трудно открыть рот, а потому, что его мозг, казалось, позабыл саму концепцию речи. Он больше не владел собой, но всё ещё оставался в сознании. Он чувствовал, что лежит рядом с Энджелом, и понимал, что умирает. Он смотрел в голубые глаза Энджела, и в тот момент они казались ему яснее, чем когда-либо прежде.
Наконец мышцы начали расслабляться. Он почувствовал, как его ладонь выпускает руку Энджела. Он не знал, была ли это просто безнадёжная сентиментальность или химия окончательно завладела его разумом, но им овладела паническая мысль: «Если я не буду держать его за руку, мы не найдём друг друга на той стороне».
Он очнулся от ослепительного света, но быстро понял, что это вовсе не сияние иного мира, а резкий блеск больничных ламп. Он лежал в белой палате, опутанный проводами и подключённый к аппаратам. Он не мог ни говорить, ни пошевелиться. Тело сковала жуткая слабость. Он осознал, что это значит. Его спасли. Но что с Энджелом? Где он?
Первые несколько недель были наполнены паникой. Он видел своих родителей, врачей и медсестёр; слушал их слова — обеспокоенные, обнадёживающие и лишённые всякого понимания, — но имя Энджела так ни разу и не прозвучало, что только усиливало его страх. В конце концов к нему вернулись силы. Немного, но достаточно, чтобы начать метаться и доставлять неприятности. Его тут же привязали к кровати, но зато, наконец, отключили от части оборудования и позволили говорить.
Мать тут же спросила, зачем он пытался покончить с собой, но он проигнорировал её вопрос.
Ему было плевать, что говорят остальные. Их слова не могли его успокоить, а бесконечные вопросы лишь вызывали ярость. Он выкрикивал свои собственные, требуя, настаивая, и где-то среди этих отчаянных криков они, наконец, уловили суть.
— Погоди… С тобой кто-то был?
— Да! Со мной был Энджел! Где он? Он хотя бы жив?!
В тот день он так и не получил ответа. Тот пришёл на следующий, но прозвучал абсурдно и неправдоподобно.
— Энджел Майклс жив, и его жизни ничего не угрожает, — сообщил ему врач. — Он не принимал “Ингносентин”.
— Это невозможно, мы сделали это вместе!
— Я понимаю, почему Вы так думаете. Майклс признался, что подговорил Вас на попытку самоубийства. Судя по всему, он обещал, что вы сделаете это вместе, но правда в том, что он не только не пытался свести счёты с жизнью, но и никогда не собирался этого делать.
Леонард наотрез отказался верить хоть единому слову. Если Энджел и вправду не принял таблетку, на то должна была быть веская причина, и уж точно не эта. Они ведь любили друг друга, верно?
Он требовал встречи с Энджелом. Ему раз за разом отказывали, но он поднял такой шум, что в палату в итоге принесли телевизор и прокрутили запись. На экране был Энджел, целый и невредимый. Он сидел за столом в тускло освещённой комнате, напротив камеры, которую почти всё время игнорировал. Кто-то задавал ему вопросы о том дне. После серии сухих ответов, подтверждавших слова врача, интервьюер задал самый важный вопрос:
Уставившись прямо в объектив камеры своими затуманенными глазами, Энджел бесстрастно произнёс:
— Я просто хотел посмотреть, как кто-нибудь умрёт.
Леонард уже тогда знал, что никогда не забудет этих слов. До самого конца своих дней.
Протест и самообман стали его единственными спутниками на долгие недели. Леонард до хрипоты убеждал себя, что всё это — чудовищная ошибка, заговор или чья-то злая шутка. Он верил, что Энджела заставили произнести те слова под пытками, или, что ещё безумнее, настоящий Энджел погиб там, в спортзале, а перед камерой сидел двойник, призванный окончательно разрушить разум Торна. Он жадно кормился этими иллюзиями, потому что ничего другого у него не осталось, но вскоре и этот источник иссяк. Реальность, холодная и беспощадная, сдавила горло: Энджел, его Энджел, действительно хотел его смерти.
Спустя три месяца тело Леонарда окрепло, но душевные раны затягивались мучительно медленно. Жизнь казалась ему бессмысленной и пустой. Оглядываясь назад, он понимал: единственной причиной, по которой он не повторил попытку самоубийства, было нежелание дарить Энджелу такое удовлетворение.
«Я не стану твоим трофеем, даже если от меня останется лишь выжженная оболочка» — угрюмо думал он, глядя на своё бледное отражение в окне палаты.
Когда его наконец выписали, Леонард перевёлся в другую школу. Не из-за пропущенных занятий — он мог бы их нагнать, — и не из-за косых взглядов и шёпота за спиной, к которым со временем можно было привыкнуть. Он просто не мог заставить себя дышать воздухом того места, где его мир разлетелся на куски.
Энджела отправили в специализированное закрытое учреждение для трудных подростков. Год спустя он совершил побег, но Леонард об этом не узнал. Он уже строил новую жизнь: грыз гранит науки в университете и изо всех сил старался вытравить из памяти прошлое. К несчастью, это прошлое вернулось к нему четыре года спустя, и тогда об Энджеле заговорил уже весь Метролит.
На окраине этого задыхающегося в неоне города произошло леденящее душу преступление. Семью из четырёх человек зверски убили в их собственном доме. СМИ буквально взорвались, смакуя одну жуткую подробность за другой. Стало известно, что убийца часами истязал своих жертв, находя для каждой свой изощрённый способ мучений, прежде чем окончательно оборвать их жизни. Следствие буксовало неделями, ниточки обрывались одна за другой. Родственники, соседи, коллеги — под подозрением оказались все, кто имел хоть малейшее отношение к погибшим.
Прорыв случился внезапно, буквально в одночасье. Сначала в прессу просочились слухи о том, что преступник найден, а к вечеру того же дня монстр был взят под стражу. Монстр, которого Леонард знал слишком хорошо.
Торн смотрел прямой репортаж в состоянии полного оцепенения. Ему казалось, что это затянувшийся кошмар, а не явь. Энджела вели в участок сквозь плотную стену вспышек и слепящий свет телекамер. Он выглядел растерянным, почти напуганным. Толпа, напиравшая со всех сторон, оглушала и дезориентировала его. Он казался настолько беззащитным и невинным, что если бы Леонард не испытал его натуру на себе, он бы ни за что не поверил в его виновность. Но даже сейчас сознание отказывалось принимать тот факт, что мальчишка, которого он когда-то любил, превратился в безжалостного психопата.
Громкий процесс завершился обвинительным приговором. Десять лет тюрьмы. Для большинства это прозвучало как насмешка, но странности, выявленные в ходе следствия, и множество нестыковок заставили некоторых судей сомневаться, несмотря на чистосердечное признание подсудимого. Леонард не чувствовал разочарования. Напротив, в момент оглашения приговора его захлестнуло острое чувство удовлетворения. Справедливость восторжествовала. Виновный понесёт наказание.
Тот вечер стал поворотным в его судьбе. Он уволился с прежней работы, сменил фамилию и вступил в ряды Корпуса охраны Метролита. Торн стремительно рос в звании, пока не нашёл своё место в отделе по борьбе с тяжкими преступлениями. Он чётко осознавал, что им движет: отчаянная потребность вновь окунуться в то благостное чувство, когда всё идёт так, как должно. Потребность в правосудии. Он хотел видеть, как вершится кара, хотел находить других мальчиков и мужчин с туманными глазами, заворожённых смертью. Леонард без остатка отдавал себя работе, надеясь, что чувство долга затянет старые шрамы, но Энджел появился вновь.
Он не отсидел положенный срок. Его выпустили через пять лет, хотя новость об этом так и не дошла до общественности. Леонард тоже ничего не знал. Всё было обстряпано подозрительно тихо — позже утверждали, что освобождение связано с противоречиями в свидетельских показаниях и процессуальными нарушениями, но внятного ответа на вопрос, что это значило, так и не дали. Было ли это ошибкой или чьим-то умыслом, последствия оказались страшнее любых прогнозов.
Через полгода после выхода на свободу Энджел снова заявил о себе. Леонард помнил ту ночь во всех деталях, будто она была вчера. Он уже собирался уходить из участка, заканчивая возиться с последними бумагами, когда в общий зал влетел коллега и велел немедленно включить телевизор. Лицензия на ночное вещание была лишь у одного канала — «Метролит24». Леонард обычно слушал его фоном, когда задерживался допоздна, но в этот раз он не мог оторвать взгляда от экрана.
В кресле ведущего сидел не привычный диктор, а человек с синими волосами в белой маске. Пятно крови на объективе камеры перекрывало часть обзора, но не настолько, чтобы скрыть тела, сваленные прямо перед столом. Преступник представился Войдом* и объявил, что это лишь первое из его двадцати четырёх преступлений. А затем он снял маску.
Это был Энджел, но теперь он выглядел совершенно иначе. В нём не осталось ни капли той растерянности или страха, что Леонард видел во время прошлого ареста. Он смеялся, с гордостью демонстрируя своих жертв. Его голос сочился ледяным восторгом, когда он озвучивал свои угрозы, а в туманных глазах тлело чистое, незамутнённое безумие.
Он успел скрыться до того, как оперативная группа прибыла на место. Его искали неделями, но тщетно. Энджел словно растворился в воздухе, пока не произошло новое убийство, а за ним и следующее. Газеты и телеканалы были одержимы деяниями Войда. Более того, они были заворожены самой его личностью, и вскоре образ этого маньяка начал вдохновлять других подражателей. В ответ был создан спецотдел по охоте на серийных убийц. Леонард вступил в него сразу после четвёртого преступления Войда. Вскоре его фанатичная преданность делу позволила ему занять место ведущего следователя. Его решимость не была жаждой мести — скорее, это была острая необходимость восстановить порядок.
Однако это ничего не изменило. Преступления продолжались. Кого-то из его последователей удавалось выследить, но сам Войд оставался столь же беспощадным, сколь и безнаказанным. И это не вызывало удивления, ведь методы Торна в случае с Войдом оказывались совершенно бесполезными. Он не понимал его. Не мог постичь, что им движет — ни тогда, когда тот убеждал его расстаться с жизнью, ни сейчас, когда он вглядывался в посмертные маски очередных жертв, убитых со всё возрастающей изощрённостью. В действиях Войда не было смысла, структуры или логики. Леонард чувствовал, что блуждает в густом, удушливом тумане. Он был уверен лишь в одном: того мальчика, которого он знал когда-то, больше не существовало. Если он вообще когда-либо был реален.
«Нет никакого Энджела. Забудь это имя. Его никогда не было» — приказал себе Торн. Он заставил себя не думать о нём так. Запретил себе произносить это имя. Существовал только Войд.