Свадьба братьев. Глава 2
Внешность, характер, конституция тела — всё то, что передается по крови из поколения в поколение.
Нам Чэхёль всегда думал: его генетические особенности, должно быть, «ненормальные».
В обществе, где люди делятся на альф, бет и омег, быть доминантом — благословение. А родиться доминантным альфой, чей статус подтвержден с первого крика — это всё равно что выиграть в лотерею, где джекпот гарантирован.
Нам Чэхёль родился старшим сыном в семье Нам. Внешность, богатство, социальный статус — он получил всё и сразу. Все вокруг ошибочно полагали, что его жизнь будет гладкой, как шелк.
Это было грандиозное заблуждение.
Родители Чэхёля ничем не отличались от родителей Чэхё, так что семейная история Нам Чэхёля была, мягко говоря, несчастной. Отношения между родителями были холодными еще до свадьбы, и Чэхёль стал первым плодом этого союза. Точнее, официально первым. В реальности — кто знает.
Отец-альфа славился своими сексуальными похождениями даже в кругах чеболей. Брак с папой-омегой был чистой сделкой ради власти и чести: родить по одному альфе и омеге, а в остальном — не лезть в личную жизнь друг друга.
Ни больше ни меньше. Просто бизнес.
Папа-омега иссох от депрессии в этом безэмоциональном браке. Как известно, чем сильнее чего-то жаждешь, тем быстрее оно ускользает из рук.
Он изо всех сил пытался добиться любви альфы, но получал в ответ лишь ледяное равнодушие и новости об очередных внебрачных детях.
Возможно, тот факт, что разница между их родными детьми составила целых пятнадцать лет — это результат жалких и долгих попыток омеги удержать альфу.
Но мертвые молчат. Папа-омега покончил с собой вскоре после рождения Чэхё. Видимо, это был его предел.
Впрочем, всё это — лишь сухие факты.
Вышеизложенное объясняет лишь то, почему эта семья была несчастна.
Сам Нам Чэхёль из-за этого никогда не страдал. Причина его личного несчастья крылась вовсе не в родителях.
Нам Чэхёль с рождения был обделен такими вещами, как эмоции или человечность. Он был скорее бесформенной сущностью, натянувшей на себя красивую человеческую оболочку.
Знаете это чувство, когда смотришь в стеклянные глаза куклы, и по спине бегут мурашки? Люди, хорошо знавшие Чэхёля, всегда чувствовали рядом с ним эту необъяснимую жуть.
Ребенок, словно вылепленный не из человеческой плоти. И порой он действительно вел себя как нелюдь.
Один пример: однажды Нам Чэхёль проткнул механическим карандашом руку сверстника, который попытался взять его вещь. И не просто ткнул — он превратил руку в решето.
Следы от ударов напоминали пчелиные соты. Крошечные осколки графита застряли глубоко под кожей, словно он специально вбивал их туда.
Жертва тряслась и мочилась от ужаса при одном виде Чэхёля. Жестокость была такой, что даже взрослые, пришедшие уладить конфликт, отводили глаза.
Тогда кто-то спросил Чэхёля: «Зачем ты это сделал?»
«Он трогал моё!»
Ответ был пугающе простым. Ни раскаяния, ни вины, ни смущения, ни оправданий.
Нам Чэхёля тут же отправили к психиатрам. Диагноз вынесли быстро.
«Антисоциальное расстройство личности». Болезнь мозга, неспособность к эмпатии.
Вдобавок у него выявили черты аутистического спектра, проявляющиеся в крайней степени собственничества и отторжения. Он воспринимал себя и окружающих как абсолютно разные виды, не допуская ни малейшего контакта.
Обычно он был тихим, но стоило кому-то протянуть руку в его личное пространство, к тому, что он считал «своим» — он тут же скалил клыки.
Для такого ребёнка даже родители были «чужими». А значит, страдать из-за их драм не было никакого смысла.
В то время он даже не понимал концепцию страдания, так что родительские эмоции не могли передаться ему по определению.
Любовь, привязанность, печаль, гнев, надежда, отчаяние и боль — всё то, что его папа-омега унес с собой в могилу как погребальный дар.
Нам Чэхёль начал познавать эти вещи лишь в пятнадцать лет.
В тот момент, когда на свет появился его младший брат Нам Чэхё.
«Очень здоровый принц... Маме сейчас тяжело, может быть, старший брат хочет подержать его?»
Чэхё родился в разгар весны, когда мир утопал в зелени.
Он был маленьким весенним цветком, распустившимся у омеги-папы, который пятнадцать лет сох, как старое дерево, пока из него высасывали жизненные силы.
В тот миг, когда Нам Чэхёль, считавший родителей посторонними людьми, впервые взял на руки Нам Чэхё, в его голове вспыхнула мысль:
«Этот ребенок родился для меня».
Это моё.
В ту секунду всё «лечение» — попытки привить социальные нормы, терапия от социопатии и аутизма, которые навязывал отец-альфа (что само по себе было насилием) — полетело в мусорное ведро.
Потому что, едва увидев брата, он решил: это принадлежит мне.
И это было логично. Новорожденный Чэхё был настолько очарователен, что мгновенно расплавил стену, которую Чэхёль возвел между «Я» и «Другие». Младшие братья ведь рождаются ради старших, верно? Чэхё, так похожий и одновременно не похожий на него, чистый, как нетронутый снег, с легкостью пробил защиту в его сломанном мозгу и занял там трон.
Конечно, тогда Нам Чэхёль еще не планировал сделать Нам Чэхё своим омегой в сексуальном смысле.
Он просто начал думать, как удержать брата под своим полным контролем.
Чэхё — его вещь, а значит, он должен быть с ним вечно. Разве не так?
Контролировать его было легко — разница в пятнадцать лет развязывала руки.
Первым делом он отсек человеческие связи Чэхё.
Родители, друзья, учителя, знакомые... Для обычных людей это разные категории, но для Чэхёля они сливались в одну: «Другие».
Посторонние, которые могут коснуться «его» Чэхё. Сама мысль о том, что его собственность переходит в чужие руки, вызывала у Чэхёля тошнотворное отвращение.
Поэтому у Чэхё не должно быть эмоциональной привязанности ни к кому: ни к родителям, ни к друзьям, ни к наставникам.
Чэхё должен искать только хёна. Даже если Чэхёль не мог быть рядом физически, он должен был убедиться, что брат тянется только к тем людям, которых он сам одобрил и контролирует.
Вторым шагом стала среда обитания.
Одежда, еда, жилье — всё, что касалось Чэхё, проходило через руки Чэхёля. Что он носит, что ест, под каким одеялом спит.
И даже то, что он смотрит, чем занимается, что любит и что ненавидит.
Опыт формирует вкус, а вкус — это фундамент личности.
Всё, из чего состоял Чэхё, должно было находиться в зоне досягаемости и влияния Чэхёля.
Например, то, что Чэхё полюбил сидеть дома, уткнувшись в телевизор или интернет — это тоже результат тонкой настройки Чэхёля.
Активные хобби подразумевают выходы из дома и встречи с людьми. Поэтому с раннего детства Чэхёль мягко направлял его интересы в сторону «диванного» образа жизни, где радость приносит косвенный опыт, а не реальный.
От макушки до пят, и даже мысли в голове. Не было ни одной мелочи в Чэхё, к которой не приложил бы руку Чэхёль.
И всё же... со временем Нам Чэхёль начал ощущать тревогу. Чувство, совершенно нелогичное и ему незнакомое.
Он вырастил человека «под себя», но в груди всё равно гулял холодный сквозняк.
Брат должен быть рядом вечно. Но даже если он контролирует прошлое и настоящее, мысль о том, что в будущем что-то может измениться, грызла мозг, как паразит.
Это было на удивление человеческое чувство.
«Что еще я должен сделать?»
План выполнялся безукоризненно, но жажда не утихала.
Нам Чэхёль, увы, тоже был человеком. Рожденный в человеческой шкуре, он не мог предвидеть всё, как Бог. И тогда он впервые почувствовал себя несчастным.
До ужаса по-человечески.
Он взрослел, вливался в общество, и тревога росла. Чэхёль слышал, что «нормальные» братья — это близкие, но далекие люди.
Как бы они ни ладили, стоит одному вступить в брак — и концепция «быть вместе вечно» рушится.
Они превращаются в родственников, которые видятся по праздникам. И всё.
Разумеется, Нам Чэхёль не собирался позволять Нам Чэхё выйти замуж за кого-то другого. Но и сам жениться на Чэхё он особо не стремился.
Для Чэхёля брак не имел значения.
Во-первых, закон запрещает брак между родными братьями. Во-вторых, брак сам по себе не казался надежным инструментом.
Это всего лишь социальный институт, который можно разрушить в любой момент. Как это сделали их родители.
Но у оставшегося в живых отца-альфы были другие планы.
Отец всегда наблюдал за Чэхёлем. Так пастух смотрит на волка, затесавшегося в стадо овец в его загоне.
Его коробила одержимость Чэхёля младшим братом. Он не раз орал, что нормальный человек не трясется так над младшим.
Для отца женитьба Чэхё была шансом убить двух зайцев: расширить влияние компании через брачный союз и заодно «исправить» старшего сына-психопата, оторвав его от любимой игрушки.
Конечно, Чэхёль мог бы шантажировать отца или найти способ сорвать свадьбу. Но тут он задумался.
Брак и любовь — это то, чего он не понимал. Он не мог предсказать, как поведет себя Чэхё.
Как бы он ни дрессировал Чэхё, тот оставался «нормальным».
В отличие от Чэхёля, у которого в мозгу перегорели пробки, Чэхё не был бракованным. А про нормальных людей говорят...
Что любовь может изменить человека до неузнаваемости.
Додумавшись до этого, Чэхёль сменил стратегию.
Останавливать отца напрямую он не стал.
Вместо этого он решил заставить Нам Чэхё полюбить его.
Как папа-омега всю жизнь был одержим отцом-альфой и умер в тоске по нему, так и Чэхё, унаследовавший эту кровь, должен быть одержим Чэхёлем.
Если он станет для брата и семьей, и любовью — тот точно никуда не денется.
С того момента Нам Чэхёль решил присвоить и омежью сущность Нам Чэхё. Он затаился и продолжил играть роль идеального брата.
Он улыбался, ожидая дня, когда Чэхё полюбит его.
И вот, когда Нам Чэхё исполнилось двадцать, план вступил в активную фазу.
— Чэхё-я. Спишь, малыш?
Сделать омегу собственностью альфы просто.
Носители гена — рабы феромонов. Омеги особенно чувствительны к альфам.
Нужно просто пропитать его собой, как фрукты засахаривают в сиропе. Подсадить его на свои феромоны так, чтобы он жить без них не мог.
Нам Чэхёль считал рождение Чэхё омегой настоящим благословением. Он не верил в Бога, но тут был готов поверить в судьбу.
Он — альфа, Чэхё — омега. Идеально.
Правда, первый цикл у Чэхё начался поздно.
У других это случается в школе, а Чэхё созрел только после двадцати.
Тогда Чэхёль еще не знал, что задержка была вызвана тем, что Чэхё сам не мог разобраться в своих чувствах к брату и подавлял их.
Чэхёль плохо понимал чужие эмоции, а поскольку он считал Чэхё своим с пеленок, то и не догадывался, какой сложный и мучительный путь прошел брат к осознанию своей любви.
В любом случае, после первого цикла Чэхё всё началось.
— Крепко спишь. Красивый...
Поздней ночью Нам Чэхёль прокрался в спальню Нам Чэхё.
Вот тут «нормальность» Чэхё мешала. Если он узнает, что родной брат строит на него такие планы, он может испугаться и сбежать.
Обычные люди считают, что братья не должны спать друг с другом.
Сам Нам Чэхёль не испытывал ни малейших угрызений совести по поводу инцеста.
Его раздражали только эти социальные моральные нормы, которые могли застрять в голове у Чэхё.
Что плохого в том, что тела, рожденные из одного чрева, снова соединятся? Чэхё ведь создан для него.
Будь на месте Чэхё кто-то вроде самого Чэхёля, он бы уже давно разбудил его, начал сосать соски, брать в рот член и вылизывать дырку.
Но пришлось действовать осторожно. Первые несколько дней он и пальцем его не трогал. Просто ставил стул у кровати и смотрел.
И заливал комнату своими феромонами, как ливнем.
Нужно было приучить брата к запаху. Чтобы Чэхё не просыпался, даже когда Чэхёль начнет его трогать, обнимать, засовывать пальцы или делать вещи похуже.
Нужен был процесс привыкания, чтобы Чэхё расслабился и потерял бдительность во сне.
— У-ум... хып .
— Тш-ш... хороший мой.
Только на следующем этапе Чэхёль начал пробовать губы Чэхё. Они у брата были необычайно красными, маленькими и пухлыми.
Сначала легкий чмок, как птичка клюнула. Потом — кончиком языка пройтись по верхней и нижней губе, щекоча.
Затем, когда рот приоткрывался, он просовывал внутрь свой мокрый язык и сплетал его с языком брата.
Толстый язык облизывал нежное нёбо, зубы, пересчитывая все чувствительные точки внутри.
Звук смешивающейся слюны и тяжелый запах феромонов Нам Чэхёля заполняли комнату.
— Ик, хы-ы...
— Ха-а...
Даже от простого поцелуя Чэхё иногда начинал икать и задыхаться во сне. Каждый раз, когда этот звук, свидетельствующий о том, что он не может проглотить слюну, ударял по перепонкам, у Нам Чэхёля немели уши.
Словно ток проходил по всему телу, поднимая волосы дыбом.
У Нам Чэхёля всегда было сильное либидо, но он считал его досадной помехой.
Это было не желание, вызванное кем-то, а скорее сигнал организма: «Эй, накопились отходы, пора сбросить».
Он никогда не испытывал возбуждения от других людей, а идея решать свои физиологические проблемы с кем-то казалась ему отвратительной.
Обычно он сбрасывал напряжение работой или спортом, либо просто смывал утренний стояк в душе.
Секс для него был лишь прелюдией к размножению. Ни больше ни меньше.
Поэтому он думал, что это его не касается. Даже сейчас, целуя Чэхё, он просто следовал «инструкции» по приручению.
Но что-то пошло не так. Когда он в детстве чмокал брата, такого не было.
А сейчас, посасывая этот маленький рот и тонкий язычок, он терял рассудок.
К черту план, к черту этапы. Хотелось наплевать на подготовку, не растягивать его сзади, а просто воткнуть член прямо сейчас.
— Ху, у...
Кап, кап, кап.
После долгого первого поцелуя на лицо Нам Чэхё упали красные капли. Белоснежная кожа окрасилась кровью Чэхёля.
У Нам Чэхёля пошла кровь носом. Возбуждение взорвало мозг.
— Блядь...
Чэхёль, как зверь, слизал кровь с лица брата. Он сдерживал себя так, будто резал собственную плоть.
Но удержаться от того, чтобы подрочить, глядя на ангельское лицо спящего брата, он не смог.
— Ха-ак... ху-ы...
С тех пор ночные поцелуи всегда сопровождались мастурбацией.
Нам Чэхёль тихо шептал:
— Чэхё-я, ха-а, Чэхё-я...
Сидя верхом на Чэхё и целуя его, он доставал свой каменный стояк.
С головки, по которой змеились черно-багровые вены, стекла смазка. Уретра пульсировала, истекая слюной по брату .
— Чэхё-я. У Хёна сейчас член взорвется... Малыш.
Как же хорошо было бы войти в тебя прямо сейчас. Внутри у Чэхё наверняка так же мокро и горячо, как во рту.
От одной этой мысли он был готов кончить.
Нацелив головку члена на спящего брата, Чэхёль быстро работал рукой.
Каждый раз, когда большая ладонь пролетала по стволу, капли предэякулята летели на нос и шею Чэхё.
Глядя на это как завороженный, Нам Чэхёль дрочил с животной яростью.
— Хы-ы... нг, ху-унг.
Чэхё уже был пьян от феромонов. Даже во сне он послушно реагировал на действия Чэхёля.
Инстинкт омеги — подчиняться требованиям альфы в любое время и в любом месте.
Пылающее лицо, слюна, текущая изо рта, твердые соски и пятно на пижамных штанах, похожее на след от мочи.
Тело Чэхё пропитывалось Нам Чэхёлем и начинало хотеть его.
Это сильно отличалось от первых дней, когда он едва поспевал за поцелуем. Довольный Чэхёль задрал пижамную куртку Чэхё.
— У малыша и сосочки милые. Уже вылезли встречать меня, просят, чтобы их пососали.
Нежное тело Чэхё состояло только из двух цветов: белого и розового.
Ярко-розовые соски и маленькие ареолы, не знавшие чужих рук, блестели в лунном свете.
Чэхёль сглотнул пересохшим горлом.
Он щелкал пальцем по возбужденным, но мягким соскам, прерывал поцелуй, чтобы лизнуть их. Там ничего не текло, но вкус был сладким.
Даже во сне Чэхё честно вздрагивал грудью и талией, погружаясь в возбуждение.
— У-ут...
Чем больше Чэхё реагировал, тем сильнее была жажда. Он мог обслюнявить губы и соски до красноты, но кусать пока было нельзя.
Засос на теле еще можно объяснить, но следы зубов на сосках стали бы неопровержимым доказательством изнасилования или чьего-то вторжения.
Вместо этого, когда жажда становилась невыносимой, он вылизывал подмышки и ребра Чэхё. Всасывал влажную от пота кожу подмышек, целовал выпирающие ребра, словно пересчитывая их.
Всё было слишком сладким. Язык горел.
— Малыш, слишком сладко... Так сладко, что я сейчас сдохну.
Лучше бы я родился зверем, а не человеком. Тогда никто бы не осудил, если бы я сожрал того, кто родился со мной из одного живота.
Нам Чэхёль хотел прожевать и проглотить всё, что исходило от Чэхё. Да и самого Чэхё. Или наоборот — раствориться внутри него.
Разве это не самый надежный способ быть вместе вечно?
Чэхёль ускорил темп, гоняя рукой от корня до головки без остановки.
Он тыкал головкой члена в мягкий живот Чэхё, имитируя фрикции, будто уже был внутри.
— Ха, ха-а, Чэхё...
Каждый раз, когда головка с широким отверстием уретры вжималась в пупок Чэхё, грудь Чэхёля тяжело вздымалась.
Глубже, хотелось засадить еще глубже.
Не хочу расставаться. Хочу засунуть член в задницу брату и так жить.
Нельзя ли просто срастись в единое тело?
Белый живот уже был перемазан смазкой, вытекающей из члена Нам Чэхёля.
Головка, не в силах проникнуть в пупок, соскальзывала по коже.
Раздувшийся до безобразия, готовый извергнуться кончик члена блуждал по торсу Чэхё, задевая бока, солнечное сплетение, ребра и соски.
И тут это случилось.
— Хы...!
Пьяный от стимуляции Чэхё застонал. Чэхёль на секунду замер, испугавшись, что его раскрыли.
Но слова, вылетевшие изо рта брата, заставили его окончательно слететь с катушек.
— Нам... Чэхёль... хы-ыт... Хё-он...
Чэхё звал его во сне.
Не зная, что каждую ночь тот пробирается к нему и дрочит над ним. Не зная, какие мысли роятся в сломанном мозгу его брата.
Он кончил с именем Нам Чэхёля на губах.
Пижамные штаны и так были мокрыми от смазки, как у ребенка, который надул в постель, но в этот раз выброс случился спереди.
Горячая, густая жидкость пропитала ткань и достала до паха Чэхёля.
Липкая сперма потянулась нитями под дергающимся членом.
Ах. Серьезно...
Нам Чэхёль родился бракованным, но впервые ощутил, что ломается по-настоящему.
— Блядь!
Он прикусил губу до крови. И уткнулся лицом в ключицу Чэхё.
Сдерживая желание откусить кусок мяса, он яростно терся всем телом о Чэхё.
— Нам Чэхё, фу-ук, Нам... Чэхё...
Забыв себя, головкой члена он терся о крошечную ямку пупка.
Он отчаянно пытался проникнуть в маленькое отверстие.
— Ты, ты... ты мой.
Ты должен быть моим. Иначе и быть не может.
Раз ты зовешь хёна этим своим красивым ротиком, ты обязан быть моим.
В этот момент член альфы начал «сцепку» прямо в воздухе. Орган, эволюционировавший для того, чтобы надежно залить семя в матку омеги, начал формировать узел.
Это симптом эякуляции: у основания головки набухли мышечные бугры, похожие на семена растений.
Эти бугры нужны, чтобы зафиксировать член внутри омеги, когда он достигнет входа в матку.
Словно шпоры у змея, созданные, чтобы не выпадать из самки.
После долгого тыканья в пупок Чэхё, Нам Чэхёль кончил прямо на живот брата. Отвратительно пахнущая, густая сперма залила мягкий живот и потекла на одеяло.
Количества было достаточно, чтобы гарантированно зачать, если бы он кончил внутрь.
Для человека, которого ласкали во сне, Чэхё выглядел потрепанным. Влажные от пота волосы, горящие щеки, припухшие губы.
Нам Чэхё, похожий на использованного омегу-спермоприемник, лежал, покрытый семенем Чэхёля, и тяжело дышал, пытаясь унять остаточную дрожь.
Чэхёль протянул руку. Он размазал сперму, заполнившую пупок как пруд, по белой коже брата.
Его семя скользким слоем покрыло ребра, ключицы и тазовые кости.
От ощущения горячей жидкости Чэхё вздрогнул всем своим худым телом.
— Ыы...
Чэхёль накрыл ладонью низ живота брата, мокрый от соков альфы, и с силой надавил.
Он гладил живот, который полностью помещался в одной руке, сперма пенилась, и в нос бил резкий звериный запах.
Глаза Нам Чэхёля странно заблестели. Впервые в жизни он подумал, что проливать столько добра мимо — расточительство.
— Ха, ха-ха... ха.
Чэхёль тихо рассмеялся.
Секс... он не думал, что будет дальше. Но ведь есть еще один способ удержать брата, кроме любви.
Можно сделать ребенка. Если день за днем кормить его спермой и набить ему брюхо, он никуда не денется, ни с кем не встретится и уж точно не выйдет замуж за другого.
Заставить Чэхё полюбить меня, а потом заставить захотеть родить от меня... Так ведь сработает?
Как он мог не додуматься до такой очевидной вещи? Нам Чэхёль иногда думал, что сам превратился в пустую жестянку, в которой гремит только имя «Чэхё».
С тех пор он жил ожиданием этого дня. Каждую ночь он воровал поцелуи, причмокивал над милым членом брата, выпивал языком соки из его дырочки и растягивал его пальцами.
Иногда ждать было невыносимо. В голове звучал голос альфы: «Плевать на разрешение, просто сожри омегу и подомни под себя».
Но Нам Чэхёль терпел до конца. С рождения он лучше всего умел добиваться того, чтобы вещь стала его.
Чтобы заполучить Нам Чэхё, своего брата и будущего омегу, нужно было действовать именно так.
Он ждал, когда Чэхё не убежит, а по собственной воле объявит себя собственностью Нам Чэхёля.
И ждать пришлось не так уж долго.
После того как Чэхё стал совершеннолетним, эти тайные ночные сеансы продолжались. А потом...
Чэхё начал искать Нам Чэхёля даже тогда, когда был в здравом уме и твердой памяти.
— Хё, ах...! А, Хё-он...!
Чэхё не знал, но примерно в то время, когда у него появилась своя комната, Чэхёль установил тотальную слежку: шпионское ПО на телефоне, скрытые камеры по всем углам. А стену между их комнатами заменил на фальш-стену.
Через эту тонкую перегородку голос брата был слышен так отчетливо, словно он стонал прямо над ухом.
— А, хын! А-а...! Нам Чэхё, оль...!
Чэхёль уже давно знал, что Чэхё дрочит, думая о нем.
На экране телефона с камер было видно, как маленькая рука наяривает свой член. Из-за стены доносились звуки течки по родному брату.
«Нам Чэхёль, хык, я сейчас кончу, а...» — сладкий голос, выкрикивающий его имя, ввинчивался в уши.
Нам Чэхё старательно удовлетворял себя сам. Способ был всегда один. Он садился на стул за столом.
Закидывал ноги на подлокотники, широко раздвигая бедра в сторону комнаты Чэхёля.
Благодаря этому камера, спрятанная в углу стола, открывала прекрасный вид на член и дырочку омеги.
Розовый, возбужденный член дергался в кулаке. Чэхё ерзал на стуле, и тот издавал противный скрип — ки-ик, ки-ик.
Пытался трахаться с невидимкой? Он так яростно двигал тазом. Обивка стула промокла насквозь от соков, текущих из дырочки.
— А-а, хорошо... а...!
Тело Чэхё было честным. Немой призыв «трахни меня, Нам Чэхёль» сквозил в каждом движении.
Конечно, он был трусишкой и даже не мечтал засунуть палец в задницу.
Ну, Чэхёль и не собирался позволять брату ковыряться там самому. Он не допустил бы, чтобы Чэхё украл у Нам Чэхёля его законную добычу.
— Ха-а...
Нам Чэхёль тихо выдохнул. Он тоже стоял, прижавшись к стене смежной с комнатой Чэхё, и дрочил.
Каждый раз, когда брат начинал мастурбировать, Чэхёль составлял ему компанию. Разделенные тонкой стеной, один делал вид, что его трахают, а другой — что трахает.
Когда он сжимал свой каменный стояк, в горле пересыхало.
Но мысль о том, что финал близок, приносила извращенное удовольствие.
Его терпение, давление отца со свадьбой, сам Нам Чэхё.
Как змея в болоте, он долго ждал, и вот плод созрел для сбора урожая.
С этой мыслью Чэхёль в очередной раз излил семя в сторону соседней комнаты.
Воображая, как его язык вылизывает дырочку Чэхё.
Ожидание причиняло Нам Чэхёлю боль и делало его несчастным, но, оглядываясь назад, можно сказать, что в основном оно было сладким. Как и всё время, проведенное с братом.