` FEMINIST theory.

@ представленный ниже текст представляет собой систематический обзор теоретических оснований феминистской мысли, известных как «матчасть» — совокупность базового категориального аппарата, методологических различений и концепций, без которых невозможно корректное рассуждение о гендерном неравенстве, властных отношениях и практиках эмансипации. в центре внимания находятся внутренние теоретические различения между либеральным, радикальным, марксистским, постколониальным и квир-феминизмом, а также ключевые понятия, такие как патриархат, гендер, интерсекциональность, гендерная нормативность и (etc).

` ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ генезис феминизма

@ история феминистской мысли — это прежде всего история последовательного разрушения трех взаимосвязанных догматов классической западной философии: догмата о естественности иерархии полов, догмата о нейтральности универсального субъекта и догмата о приватной сфере как пространстве, не подлежащем политическому анализу. ранний, или либеральный, феминизм, представленный прежде всего работой мэри уолстонкрафт «защита прав женщины» (1792) и значительно позже — трактатом джона стюарта милля «подчинение женщины» (1869), оперировал в рамках просветительской парадигмы: он утверждал, что женщина есть такое же разумное существо, как и мужчина, а следовательно, не может быть законных оснований для ее исключения из сферы публичных прав — избирательного права, доступа к образованию и профессиям, права владеть собственностью. ключевая логика здесь была аналогической: женщины подобны мужчинам в том, что касается способности к рациональному суждению, поэтому к ним должны применяться те же универсальные нормы гражданского общества. этот подход был чрезвычайно эффективен в XIX и начале XX века для завоевания формального юридического равенства, но его теоретическая уязвимость обнаружилась довольно быстро: во-первых, он оставлял нетронутым само содержание «универсального субъекта», который по-прежнему определялся по мужскому образцу (женщина должна была стать похожей на мужчину, чтобы получить права), а во-вторых, он никак не объяснял, почему даже после получения равных прав сохраняется глубокая асимметрия в распределении власти, ресурсов и социального уважения.

@ вот здесь и происходит решающий теоретический поворот, связанный со второй волной феминизма 1960–1970-х годов, и прежде всего с радикальным феминизмом. ключевая инновация радикального крыла, сформулированная кейт миллет в «сексуальной политике» (1970) и шуламит файрстоун в «диалектике пола» (1970), состояла в переносе анализа из сферы права и индивидуальных прав в сферу власти и структуры. миллет ввела понятие патриархата как всепронизывающей системы, внутри которой отношение между полами является отношением господства и подчинения, причем это отношение предшествует и легитимирует все остальные формы господства — классового, расового, колониального. патриархат, с этой точки зрения, не есть совокупность отдельных дискриминирующих актов или предрассудков отдельных мужчин. это систематическая организация социальной жизни, где мужское доминирование закреплено на всех уровнях: в языке, в нормах сексуальности, в разделении труда, в структурах родства, в образовании и науке, в религии и искусстве. файрстоун пошла еще дальше, утверждая, что корень патриархата лежит в биологическом факте деторождения: женщины, в силу их репродуктивной функции, исторически оказались в уязвимой и зависимой позиции, а культура надстроила над этим целую идеологическую стстему, превращающую биологическую данность в социальное проклятие. выход из этой ситуации, по файрстоун, — только полная технологическая репродукция (искусственная матка), которая разрывает связь между женским телом и вынашиванием потомства. несмотря на радикализм и утопичность, именно файрстоун впервые внятно сформулировала тезис, который потом перекочует в самый центр феминистской теории:

@ однако именно биологическое измерение и стало точкой острейшего спора уже в рамках самой радикальной феминистской традиции. представительницы культурного феминизма (например, мэри дэйли, адриенна рич) утверждали, что не нужно пытаться отменить или обойти женское тело — напротив, именно женский телесный опыт (менструация, беременность, лактация) дает женщинам особое знание о жизни, взаимосвязи и заботе, которое должно стать основой для перестройки всей культуры. мужское доминирование, с этой точки зрения, есть результат отрыва от этих телесных истин. эта позиция вызвала мощную критику со стороны черных феминисток и постмодернистских феминисток: первые указали, что говорить о «едином женском опыте» абсурдно, потому что опыт белой женщины из среднего класса радикально отличается от опыта черной женщины-работницы или крестьянки в глобальном юге; вторые — что любая попытка закрепить за женским телом какую-то сущность («заботливость», «ненасилие», «близость к природе») воспроизводит ту самую дихотомию, которую феминизм должен был разрушить, ведь именно эту сущность патриархат тысячелетиями использовал для оправдания подчинения.

@ параллельно с радикальным феминизмом, но в иной теоретической традиции, развивался марксистский и социалистический феминизм (джульет митчелл, хайди хартманн, позднее нэнси фрейзер). его исходный тезис прост и суров: угнетение женщин не может быть понято вне капиталистического способа производства. домашний неоплачиваемый труд женщины по воспитанию детей, приготовлению пищи, уборке и эмоциональному обслуживанию мужчины есть не частное дело семьи, а базовая субсидия капитализму: капиталист получает работника, которого каждый день восстанавливают, кормят, успокаивают и готовят к выходу на завод или в офис, но капиталист не платит за это восстановление ни копейки. женщина работает на капиталиста бесплатно, а затем выходит на рынок труда уже как вторичный, дешевый работник, потому что ее основная «женская» обязанность уже якобы выполнена. отсюда знаменитая формула хайди хартманн: патриархат и капитализм — это две автономные, но взаимно усиливающие друг друга системы. капитализм использует патриархальное разделение труда для дешевой рабочей силы, а патриархат использует капиталистические механизмы для сохранения мужского контроля над женским трудом и телом. эта теоретическая рамка была особенно важна для анализа того, как классовые и гендерные противоречия переплетаются, не сводясь друг к другу.

@ позднее, уже в 1980–1990-е годы, наступает момент решающей критики самого понятия «женщина» как единой категории субъекта феминистской политики. эту критику осуществили прежде всего представительницы постколониального и черного феминизма — белл хукс, пат хилл коллинз, шейла роуботэм и, конечно, чижи дангрембга, чья работа «западный взгляд: феминистская наука и колониальный дискурс» стала манифестом. их главный аргумент: феминизм первой и второй волны, даже когда он говорил о «всех женщинах», на самом деле описывал опыт белых, гетеросексуальных, образованных женщин из метрополии. черная женщина, женщина из бывшей колонии, лесбиянка, бедная женщина-мигрантка сталкивается не только с патриархатом, но одновременно с расизмом, классизмом, постколониальным насилием и гомофобией — и эти системы проникают друг в друга, создавая уникальную конфигурацию угнетения, неразложимую на отдельные компоненты. это осознание привело к появлению понятия интерсекциональности (формализованного кимберли креншоу в 1989 году), которое стало обязательным инструментом для любого академически выверенного феминистского анализа. больше нельзя было говорить о «женщинах» как о монолите; следовало говорить о констелляциях идентичности и власти, о пересекающихся осях доминирования, о том, что освобождение для белой женщины среднего класса может оставаться угнетением для черной домработницы, которая эту женщину обслуживает.

@ таким образом, теоретический генезис феминизма описывает траекторию от доверия к универсальному разуму и либеральным институтам через радикальное обличение тотальной власти патриархата и поиск утопических альтернатив к сложной, многофакторной, само-критичной модели, где нет единого «врага» и единого «субъекта освобождения», а есть пучок переплетенных властных отношений, которые требуют кропотливой, институциональной и культурной работы. именно это движение от простого к сложному, от единого к множественному, и составляет стержень академической феминистской теории последних пятидесяти лет.

` БАЗОВЫЙ категориальный аппарат — система «пол — гендер», интерсекциональность и практики нормативности

@ любая зрелая теоретическая традиция отличается от публицистики или идеологии прежде всего тем, что вырабатывает строгий и согласованный понятийный аппарат. феминизм в его академической форме не является исключением. центральным различением, вокруг которого выстроена вся современная гендерная теория, является различение между терминами «пол» (sex) и «гендер» (gender). хотя сегодня это различение кажется почти тривиальным, его введение в 1960–1970-е годы стало подлинной эпистемологической революцией, сопоставимой по своему значению с коперниканским переворотом в астрономии. под полом понимается совокупность биологических, анатомических и физиологических характеристик — хромосомный набор (xx или xy), наличие тех или иных гонад, уровень половых гормонов, строение внутренних и внешних репродуктивных органов. пол, таким образом, мыслится как природная данность, хотя уже ранние феминистские критики указывали, что даже «чистая» биология не свободна от культурных интерпретаций. гендер же, напротив, обозначает социальные, культурные и психологические значения, которые приписываются биологическому полу в каждом конкретном обществе. иными словами, если пол — это то, с чем человек рождается, то гендер — это то, чему человека учат: ожидаемые манеры, формы поведения, профессии, эмоциональные реакции, стиль одежды, сексуальные практики, распределение домашних обязанностей.

@ классическая формулировка этого различения принадлежит анне оукли, которая в книге «пол, гендер и общество» (1972) прямо заявила, что различия между мужчинами и женщинами в способностях, темпераменте и социальных ролях не имеют убедительного биологического обоснования, а являются продуктом социализации. более радикальную версию предложила гейл рубин в программной статье «обмен женщинами: заметки о политической экономии пола» (1975), где она ввела понятие «поло-гендерной системы» (sex/gender system) — механизма, посредством которого общества превращают биологическую сексуальность в продукт человеческой деятельности и трансформируют анатомические различия в иерархические социальные отношения. рубин подчеркивала, что разные общества могут выстраивать разные поло-гендерные системы, но общей чертой всех известных систем является подчинение женщин мужчинам, которое не выводимо непосредственно из биологии, а возникает из организации родства и обмена. это различение пола и гендера имело огромную практическую ценность: если гендер есть продукт культуры, а не природы, значит, он может быть изменен в результате культурной и политической работы. детерминизм «биология — это судьба» был подорван в самом своем основании.

@ однако уже в 1980-е годы внутри самого феминизма началась мощная критика этого различения как недостаточно радикального. постмодернистские и постструктуралистские феминистки, прежде всего джудит батлер в книге «гендерное беспокойство» (1990), задали простой, но разрушительный вопрос:

@ медицина, анатомия, биология — все эти дисциплины производят пол в своих дискурсах, задавая норму (два и только два пола, мужской и женский) и патологизируя все, что в эту норму не вписывается (интерсекс вариации, например). батлер вводит понятие перформативности гендера: гендер не есть некая внутренняя сущность или свойство, которое человек «имеет». гендер — это то, что человек делает снова и снова в повседневных практиках, повторяя жесты, интонации, манеры, которые культурно кодифицированы как «мужские» или «женские». эта повторяемость создает иллюзию, что за действиями стоит некое глубинное Я, но на самом деле никакого Я до и вне этих действий НЕ существует. отсюда знаменитая формула батлер: гендер — это драма, спектакль, в который актеры вынуждены играть, но сам спектакль можно переписать, изменить, или даже намеренно сыграть плохо, обнажая его условность.

@ вторым фундаментальным понятием, без которого невозможна современная феминистская «матчасть», является интерсекциональность (intersectionality). этот термин был введен афроамериканской правозащитницей и ученой кимберли креншоу, как я ранее упоминала. он был введен в 1989 году, но корни этой идеи уходят в работы черных феминисток конца XIX века, таких как соджорнер трут, и в тексты комбахи ривер колектив — группы черных феминисток из чикаго, выпустивших в 1977 году знаменитый манифест. суть понятия проста и радикальна одновременно: различные системы угнетения — расизм, сексизм, классизм, гомофобия, эйджизм, эйблизм — не действуют отдельно друг от друга, как независимые оси координат. они пересекаются, переплетаются, усиливают и модифицируют друг друга, создавая уникальные конфигурации доминирования, которые не сводятся к простой сумме отдельных дискриминаций. креншоу приводила конкретные юридические примеры: суды по делам о дискриминации в сша долгое время отказывали черным женщинам в иске, потому что работодатели могли дискриминировать по признаку расы (но белых женщин нанимали) или по признаку пола (но черных мужчин нанимали), а одновременная дискриминация именно черных женщин не была предусмотрена законом как отдельная категория. суды требовали от истцов доказать, что они пострадали «как черные» или «как женщины», но отказывались признавать, что можно пострадать «как черная женщина» — в уникальной точке пересечения двух осей. эта логическая ловушка и есть то, что креншоу назвала интерсекциональностью.

@ практически это означает, что феминистский анализ не может исходить из абстрактной фигуры «женщины вообще». опыт белой женщины из среднего класса, имеющей высшее образование и доступ к медицинской страховке, радикально отличен от опыта черной женщины-мигрантки, работающей в сфере уборки и не имеющей документов. их обеих угнетает патриархат, но способы этого угнетения — разные, и стратегии сопротивления, которые работают для одной, могут быть бесполезны или даже вредны для другой. интерсекциональность стала хорошим и жестким критическим инструментом против феминизма, который говорит от имени «всех женщин», но на деле представляет интересы лишь наиболее привилегированной части женского населения. в расширенном варианте интерсекциональность учитывает не только расу, класс и гендер, но и возраст, инвалидность, сексуальную ориентацию, гражданство, религию, географическое положение (глобальный север против глобального юга) и многие другие параметры. это делает анализ крайне сложным, но одновременно — более честным и точным.

@ третьим важнейшим элементом категориального аппарата является понятие гендерной нормативности и связанное с ним понятие циснормативности. под гендерной нормативностью понимается негласный, но повсеместно воспроизводимый порядок, согласно которому существует ровно два гендера — мужской и женский — и каждый человек должен соответствовать одному из них по всем параметрам: биологическим, поведенческим, психологическим, социальным. те, кто вписывается в эту норму, получают привилегию быть «естественными», «нормальными», «само собой разумеющимися»; те, кто выпадает (трансгендерные люди, небинарные персоны, гендерно-неконформные люди), объявляются отклонением, патологией, ошибкой природы или сознательным выбором, заслуживающим наказания. здесь вводится важнейшее различение, принадлежащее транс-феминистской мысли, прежде всего работам джулии серано и сузан страйкер: различение между цисгендерными людьми (от латинской приставки cis — «по эту сторону») и трансгендерными людьми. цисгендерный человек — это тот, чья внутренняя гендерная идентичность совпадает с полом, приписанным ему при рождении на основе анатомии. трансгендерный человек — тот, у кого такого совпадения нет. до появления этой терминологии транс-люди описывались через то, чем они не являются («не-цис»); введение положительного термина «цисгендерность» совершило двойную работу: во-первых, оно перестало определять транс-идентичность как отрицание чего-то более подлинного, а во-вторых, оно сделало видимой и проблематизируемой саму позицию цисгендерности, которая ранее казалась просто «естественным состоянием». циснормативность — это режим, который не просто описывает большинство, а предписывает, как должно быть, и наказывает отступления.

@ практики гендерной нормативности закреплены в языке (местоимения «он» и «она» без нейтральных альтернатив в большинстве языков), в институтах (раздельные туалеты, спортивные команды, тюремные корпуса), в медицине (необходимость психиатрических диагнозов для доступа к гормональной терапии) и в повседневных интеракциях (постоянное приписывание гендера незнакомым людям по внешности). критическая феминистская теория показывает, что борьба против гендерной нормативности не является частным вопросом меньшинств, а затрагивает саму основу патриархата: ведь патриархат держится именно на бинарном, иерархическом различении двух гендеров и предписанных им ролей. как только это различение начинает размываться — появляются люди, которые отказываются маркировать себя как «мужчина» или «женщина», которые меняют гендер в течение жизни, которые занимают позицию вне бинарной системы, — вся конструкция патриархата лишается своей естественной опоры. поэтому трансфобия, как отмечает джудит батлер, центральный защитный механизм патриархат, потому что она наказывает тех, кто разоблачает условность гендерного порядка.

@ таким образом, категориальный аппарат современного академического феминизма включает в себя строгое различение биологического и социального (пол/гендер), понимание социального конструирования даже биологического тела, интерсекциональный анализ пересекающихся систем угнетения и деконструкцию бинарной нормативности как политического режима. эти понятия представляют собой рабочий инструментарий, позволяющий описывать, анализировать и предлагать способы трансформации социальной реальности. каждая из этих категорий возникала в ответ на конкретные теоретические затруднения и практические политические требования и каждая продолжает оставаться предметом интенсивных дебатов.

` ИНСТИТУТЫ производства гендерного неравенства — семья, рынок труда, государство

@ если феминистская теория ограничилась бы анализом языка, образов и культурных репрезентаций, она осталась бы в рамках культурной критики, не достигая социально трансформационной силы. однако уже самые ранние теоретические работы, начиная с марксистской традиции, поставили в центр внимания вопрос о том, как именно гендерное неравенство воспроизводится не только в головах, но и в теле социальных институтов. институты в социологическом понимании — комплексы норм, правил, практик и властных отношений, которые структурируют поведение людей, часто вне зависимости от их индивидуальных намерений. три института в феминистской литературе подверглись наиболее детальной и бескомпромиссной критике: семья, рынок труда и государство. каждый из них не является нейтральной ареной, а выступает активным производителем и легитиматором гендерного порядка.

@ семья в классическом феминистском анализе (работы джульет митчелл, хайди хартманн, позднее — нэнси фрейзер и элисон янг) предстает отнюдь не как естественная ячейка общества, а как первичный и фундаментальный механизм гендерного подчинения. именно в семье происходит первое, самое раннее и самое глубокое гендерное программирование: ребенку при рождении приписывают пол, дают имя, покупают одежду определенного цвета, ожидают определенных игр, реакций и способностей. семья осуществляет то, что теоретики воспроизводства называют первичной социализацией — формирование базового чувства собственной гендерной идентичности как чего-то само собой разумеющегося, неоспоримого и естественного. но критика семьи идет дальше. ключевой тезис социалистического и радикального феминизма гласит, что семья есть институт, организованный вокруг неоплачиваемого женского труда. под этим термином понимается весь комплекс работ по приготовлению пищи, уборке, стирке, уходу за детьми, за больными и пожилыми родственниками, а также так называемый эмоциональный труд — поддержание психологического климата, утешение, разрешение конфликтов, создание атмосферы уюта и заботы. вся эта работа, которая составляет от 30 до 50 процентов от всего объема труда в экономике (по разным оценкам), никак не фиксируется в валовом национальном продукте, не оплачивается, не дает пенсионных прав и не подлежит стандартам трудового законодательства. она выпадает из сферы видимой экономики, оставаясь в так называемой «репродуктивной сфере» — сфере воспроизводства рабочей силы изо дня в день и из поколения в поколение.

@ феминистская экономика (марлин варинг, диана элсон) ввела понятие «заботы» как главной экономической категории. капитализм, как было показано еще во второй волне, фундаментально зависит от неоплачиваемой женской работы. если бы женщины отказались от выполнения этой работы, вся система просто рухнула бы в течение нескольких недель. однако эта зависимость СИСТЕМАТИЧЕСКИ скрывается, а сама женская работа объявляется выражением любви, естественным женским призванием или даже долгом, но ни в коем случае не трудом, достойным оплаты. отсюда знаменитый лозунг, подхваченный movement «зарплата за домашнюю работу». в 1970е годы: ничто не делает женщину более уязвимой и зависимой, чем тот факт, что ее работа не оплачивается. мужчина, выходящий на оплачиваемую работу, приобретает не только деньги, но и социальный статус, самоуважение, право голоса в семье, доступ к социальным благам. женщина, остающаяся дома, лишается всего этого и попадает в структурную зависимость, которую патриархат переименовывает в «любовь» и «верность».

@ семья также является институтом, легитимирующим и нормализующим гендерное насилие. феминистская критика показала, что публично-частное различение, столь важное для либеральной политической теории, работает как идеологическая защита домашнего насилия. идея о том, что государство не должно вмешиваться в частную жизнь семьи, на практике означает, что мужчина, избивающий жену или детей, остается безнаказанным, потому что «это их семейное дело». классическая работа эван старк «принудительный контроль» (coercive control) показала, что домашнее насилие представляет собой не отдельные акты физической агрессии, а паттерн контроля: изоляция от друзей и родственников, ограничение доступа к деньгам, слежка, унижение, угрозы, принуждение к определенному поведению. этот паттерн становится возможным именно потому, что семья как институт является зоной, куда законы и правозащитные механизмы проникают слабо, где действуют не они, а традиции и авторитет главы семьи. феминистское требование «личное — это политическое», сформулированное еще в 1969 году кэрол ханиш, направлено именно против этого различения:

@ рынок труда представляет собой второй ключевой институт, в котором гендерное неравенство активно производится. несмотря на формальное юридическое равенство, достигнутое в большинстве стран во второй половине XX века, рынок труда остается глубоко сегрегированным по гендерному признаку. существует два типа сегрегации. горизонтальная сегрегация означает, что мужчины и женщины концентрируются в разных профессиях: женщины доминируют в образовании, здравоохранении, социальной работе, розничной торговле и сфере услуг, тогда как мужчины — в строительстве, промышленности, транспорте, IT и управлении. профессии, в которых преобладают женщины, всегда систематически оплачиваются ниже, чем профессии с сопоставимыми требованиями, где доминируют мужчины. вертикальная сегрегация (феномен «стеклянного потолка») означает, что даже в профессиях, формально открытых для женщин, их доля резко падает по мере продвижения к высшим позициям. женщин мало среди топ-менеджеров, мало среди профессоров (особенно на уровнях полного профессора и деканов), мало среди судей высших инстанций, мало в политической элите. эта закономерность сохраняется, даже когда женщины имеют более высокие средние оценки в образовании и не уступают мужчинам в квалификации.

@ феминистская экономика ввела понятие «гендерный разрыв в оплате труда». существует его неправильное понимание: многие думают, что это означает разницу в зарплате за одну и ту же должность с одинаковой квалификацией. на самом деле нескорректированный разрыв (который считается самым показательным) фиксирует общую разницу между средним заработком всех работающих мужчин и всех работающих женщин. в большинстве развитых стран этот разрыв составляет от 10 до 20 процентов. объясняется он совокупностью факторов: женщины чаще работают неполный рабочий день (из-за ухода за детьми и домом), женщины чаще прерывают карьеру (отпуска по беременности и уходу за детьми), женщины реже просят о повышении зарплаты и реже занимают переговорную позицию по этому вопросу, женщины концентрируются в низкооплачиваемых секторах. однако есть и неустранимый остаток — прямая дискриминация, когда женщинам предлагают меньшую зарплату за ту же работу, просто потому что они женщины. это было многократно доказано в ходе экспериментальных исследований, где на одно и то же резюме с разными именами (мужским и женским) работодатели реагировали по-разному, предлагая мужским кандидатам более высокие стартовые зарплаты и больше возможностей продвижения.

@ важной категорией является понятие «гендерно-маркированные организации». сама идея «идеального работника», лежащая в основе кадровой политики большинства корпораций, предполагает человека, который не имеет забот вне работы: не берет больничные по уходу за детьми, не уходит с работы в три часа, чтобы забрать ребенка из школы, не отвлекается на звонки из дома, может работать сверхурочно и в любой момент сорваться в командировку. этот «идеальный работник» по умолчанию мужчина, и его поддерживает неоплачиваемый женский труд дома. женщина, которая пытается встроиться в эту модель, либо вынуждена отказаться от материнства и семейной жизни (и тогда ее шеймит общество), либо оказывается в хроническом режиме перегрузки и выгорания, либо неизбежно воспринимается как «ненадежный» работник. таким образом, рынок труда не просто существует в гендерном обществе — он структурирован таким образом, что воспроизводит гендерное неравенство как логическую необходимость.

@ государство — третий институт, который феминистская теория подвергает систематическому анализу. в отличие от либерального представления о государстве как нейтральном арбитре, стоящем над частными интересами, феминистская теория (работы катерин макиннон, карен сэйкс, энн орлофф) показала, что государство является глубоко гендерным и, более того, патриархальным институтом. это проявляется на нескольких уровнях. во-первых, на уровне представительства: женщины исторически были почти полностью исключены из государственных институтов — парламентов, правительств, судов, полиции, армии. там, где их нет, законы принимаются без учета их интересов и опыта. во-вторых, на уровне законодательства: многие законы прямо или косвенно дискриминируют женщин. классический пример — законы о репродуктивных правах: контроль над абортами, контрацепцией, стерилизацией и вспомогательными репродуктивными технологиями. когда государство запрещает аборты или требует согласия мужа, оно осуществляет прямое властное вторжение в женское тело. в-третьих, на уровне политик: то, что на первый взгляд кажется гендерно-нейтральным (налоговая политика, пенсионная система, трудовое законодательство), на деле имеет различное воздействие на мужчин и женщин. например, пенсионная система, построенная на непрерывном трудовом стаже, наказывает женщин за годы, проведенные в неоплачиваемом уходе за детьми, оставляя их с гораздо более низкими пенсиями.

@ катерин макиннон в своей знаменитой работе «только слова» и более ранней «феминизм, марксизм, метод и государство» сформулировала радикальный тезис: государство конституировано гендерной властью, то есть само понимание того, что такое «закон», «правосудие», «гражданин», «публичное» и «частное», сформировано в условиях патриархата и несет на себе его отпечаток. поэтому даже когда государство принимает формально равные законы (например, закон о равной оплате за равный труд), оно интерпретирует и применяет их таким образом, чтобы не нарушать глубинный патриархальный порядок. макиннон приводит пример с сексуальными домогательствами: долгое время суды отказывались признавать их формой дискриминации, потому что «ничего не произошло» — женщину не уволили, не понизили в зарплате, ее просто трогали и делали оскорбительные намеки. но макиннон показала, что сексуальные домогательства создают враждебную рабочую среду, которая косвенно лишает женщин возможности работать наравне с мужчинами. именно ее аргументация легла в основу принятого верховным судом сша в 1986 году решения, признавшего домогательства формой дискриминации.

@ государство также является ключевым агентом биополитического контроля над женскими телами. здесь пересекаются интересы феминистского анализа и анализа, восходящего к мишелю фуко. государство регулирует беременность (обязательные медицинские осмотры, запрет определенных профессий для беременных, уголовное преследование за употребление веществ во время беременности), регулирует роды (где, как, при каком медицинском вмешательстве), регулирует материнство (лишение родительских прав при «ненадлежащем» воспитании). все эти регулирования, как показывает феминистская теория, исходят из презумпции, что женское тело является общественным ресурсом, а не принадлежит самой женщине. особенно отчетливо это видно в спорах о суррогатном материнстве, где одни феминистки видят легализацию эксплуатации бедных женщин, а другие — право женщины распоряжаться своим телом как товаром. государство в этих дебатах занимает позицию регулирования, то есть контроля, никогда не вставая на сторону полной автономии женского тела.

@ наконец, государство является основным поставщиком социальных услуг, от которых зависят женщины в силу их структурного положения: государственные детские сады и ясли, жилье, пособия на детей, системы долговременного ухода за пожилыми и инвалидами. феминистские теоретики государства (например, энн орлофф и наташа давид) показали, что разница между скандинавской и континентальной или либеральной моделями государства благосостояния имеет прямое гендерное измерение. в скандинавских странах, где государство взяло на себя значительную долю репродуктивного труда (дешевые государственные детские сады, оплачиваемые отпуска для обоих родителей, система ухода за пожилыми), женская занятость приближается к мужской, а гендерный разрыв сокращается. в либеральных же моделях, где репродуктивный труд переложен на рынок (частные детские сады, сиделки, клининговые компании), большинство женщин оказывается в экономически уязвимом положении, а бедность имеет ярко выраженное женское лицо. таким образом, государство не просто регулирует рынок и семью — оно активно перераспределяет репродуктивный труд между семьей, рынком и самим собой, и каждое такое перераспределение имеет конкретные, измеримые последствия для гендерного равенства.

@ подводя итог, следует подчеркнуть, что семья, рынок труда и государство не являются независимыми друг от друга сферами. они образуют замкнутый круг: семья производит гендерно-социализированных субъектов, рынок вознаграждает маскулинные паттерны и наказывает феминные, государство законодательно закрепляет и легитимирует это, а затем через политики благосостояния смягчает или обостряет ее последствия. феминистская критика совершенно не предлагает простого рецепта «отменить семью» или «ликвидировать государство». она предлагает вскрыть гендерные операции, которые внутри этих институтов совершаются под видом нейтральных, естественных или необходимых процедур, и сделать эти операции видимыми, доступными для публичного обсуждения, и конечно же, демократического изменения.

` ЭПИСТЕМОЛОГИЯ доминирования — концепция мужского взгляда и гендерно маркированное знание

@ если три предыдущих материала в статье фокусировались на социальной структуре, институтах и категориальном аппарате, то на этом хочу поднять вопрос более фундаментальный: а как мы вообще знаем то, что знаем о социальном мире? каким образом сам процесс познания, включая научное познание, оказался гендерно маркированным? и возможно ли производство знания, свободное от патриархальных искажений? эти вопросы составляют предмет феминистской эпистемологии — одной из наиболее изощренных и, по моему мнению, насыщенных областей современной гендерной теории, объединяющей философию науки, социологию знания и критику.

— мужской взгляд как эпистемическая привилегия

@ отправной точкой феминистской эпистемологии является простая, но разрушительная для классической научной самооценки констатация: на протяжении большей части истории науки производство знания было монополизировано мужчинами, и эта монополия НЕ была случайной. женщины систематически исключались из университетов, научных обществ, лабораторий, полевых экспедиций, философских дискуссий. но феминистская критика идет дальше констатации несправедливого исключения. ее ключевой тезис:

@ то, что выдается за взгляд из ниоткуда, на деле есть взгляд из конкретной социальной позиции — позиции белого, имущего, европейского мужчины, который может позволить себе забыть о своей телесности, своей историчности, своей партийности, потому что его тело, его история, его класс не являются проблемой в публичном пространстве. классическая формулировка этого тезиса принадлежит философине сандре хардинг, которая ввела понятие «сильной объективности» и разработала теорию феминистской эпистемологии как «науки, сделанной из жизненного опыта». хардинг утверждает, что традиционная концепция объективности — та, которая требует от ученого дистанцироваться от своего объекта, подавить свои эмоции, интересы и личную вовлеченность — не ведет к более истинному знанию, а наоборот, воспроизводит нерефлексируемые предрассудки доминирующей группы. тот, кто не осознает свою социальную позицию, неизбежно принимает ее за нормальную и универсальную. белый мужчина-ученый, полагающий себя «просто человеком», будет считать свои расовые и гендерные особенности частью общечеловеческого, тогда как его коллега-женщина, напротив, всегда будет осознавать, что ее опыт маркирован как «женский», «частный», «нетипичный». парадоксальным образом именно эта маргинальная позиция дает женщинам (и другим угнетенным группам) эпистемическое преимущество: они вынуждены видеть и свою собственную перспективу, и перспективу доминирующей группы, тогда как доминирующая группа может позволить себе роскошь не видеть себя. это не означает, что угнетенные автоматически знают истину, а угнетатели — нет. но это означает, что более рефлексивная, более полная, более «сильная» объективность достигается не через попытку отрешиться от социальной позиции, а через включение множества перспектив, особенно маргинальных, которые проблематизируют то, что доминирующая группа принимает за само собой разумеющееся.

— мужской взгляд в конкретных науках

@ этот общий тезис получил конкретное наполнение в работах феминистских историков науки, биологов и социологов. донна харауэй, одна из самых влиятельных фигур в этой области, в своем «манифесте киборга» и последующих работах предложила понятие «ситуированного знания». харауэй отвергает как наивный реализм (есть один объективный мир, и наука его просто отражает), так и радикальный релятивизм (все точки зрения равноценны, потому что истины нет). вместо этого она утверждает, что все знание всегда производится из ОПРЕДЕЛЕННОЙ точки сборки, определенной телесной и социальной позиции. задача феминистской эпистемологии — не отрицать объективность как таковую, а сделать ее более честной и ответственной: требовать от каждого познающего субъекта отчета о том, откуда он говорит, какой аппарат восприятия использует, какие интересы его ведут. знание, которое отказывается отвечать на эти вопросы, — не объективное, а просто нерефлексивное. харауэй приводит блестящие примеры из истории биологии: как долгое время предполагалось, что сперматозоид активно проникает в пассивную яйцеклетку, что описывалось на языке завоевания и колонизации. эта метафора не была нейтральным описанием, она была проекцией маскулинных культурных нарративов на клеточный уровень. и только когда в науку пришли биологини, стало возможным переописать этот процесс как взаимодействие и слияние, а не как агрессию и подчинение.

@ другой классический пример — медицинские исследования. долгое время клинические испытания проводились только на мужчинах (из-за опасений, что менструальный цикл женщин «зашумляет» данные), а результаты автоматически обобщались на женщин. это привело к тому, что многие лекарства оказались опасными или неэффективными для женщин, потому что женский метаболизм, гормональный фон и физиология отличаются от мужского. феминистская критика медицины (например, работы лесли дюран и энн фауст-стерлинг) показала, что мужское тело было положено в основание «нормы», а женское тело объявлено отклонением, вариацией, патологией. женщина — это «немужчина», ее здоровье определяется через отсутствие мужских характеристик. это проявляется и в истории психиатрии, где диагноз «истерия» (от греческого «матка») веками ставился женщинам, чье поведение отклонялось от норм женственности, и где «нормальная» женская телесность (беременность, менопауза) часто патологизировалась как медицинская проблема, требующая врачебного вмешательства.

— проблема молчания и невыразимого

@ данная линия феминистской эпистемологии связана с тем, что называют «эпистемической несправедливостью» — понятие, введенное философиней мирандой фрикер, но имеющее глубокие корни в феминистской традиции. фрикер различает два типа эпистемической несправедливости. первый — это несправедливость в свидетельствовании: когда слушатель не доверяет словам говорящего именно из-за его социальной идентичности. женщине, сообщающей о сексуальных домогательствах, не верят, потому что она женщина. черному человеку, описывающему ситуацию расизма, не верят, потому что он черный. это обесценивание голосов маргинальных групп, закрепленное в институтах (суды, медицина, полиция, академия). второй тип — несправедливость в осмыслении: говорящий обладает определенным опытом, но в распоряжении его культуры нет понятийных средств, чтобы этот опыт адекватно выразить и сделать публично понятным. классический пример фрикер — понятие «сексуальные домогательства» до того, как этот термин был введен в 1970-х годах. многие женщины веками испытывали навязчивое сексуальное внимание со стороны начальников, коллег, учителей и чувствовали унижение, тревогу, страх. но у них не было языка, чтобы сказать: «меня домогаются». самое большее, что они могли сказать: «он ко мне пристает» — что звучало как жалоба на неловкое поведение, а не как обвинение в системной дискриминации. без понятия, без термина, опыт остается приватным, невнятным, непередаваемым, а следовательно, лишенным политической силы. введение термина не просто назвало уже существующий феномен — оно сконструировало этот феномен как объект социального анализа и политической борьбы. феминизм, с этой точки зрения, является гигантской герменевтической машиной: он создает НОВЫЕ понятия (патриархат, гендер, объективация, женский взгляд, трансфобия, интерсекциональность), чтобы сделать видимым и выразимым то, что раньше являлось приватной и невнятной тревогой и болью.

— эпистемология угнетенного субъекта

@ «эпистемическая привилегия угнетенного», которое часто упрощенно понимают как утверждение, что женщины «все видят лучше» или «всегда правы» о своем угнетении. на самом деле теоретикессы этого направления (патриция холлинз, белл хукс, сандра хардинг) формулируют более тонкий тезис. угнетенный субъект не имеет доступа к трансцендентной истине. но у него есть доступ к реальности, которая скрыта от доминирующей группы: реальности самой практики угнетения. белый мужчина может искренне не замечать сексизма, потому что сексизм не является проблемой в его повседневной жизни. женщина, напротив, вынуждена замечать сексизм каждый день, в мельчайших взаимодействиях — на улице, в транспорте, на работе, в семье. это не делает ее более мудрой или более доброй. но это дает ей доступ к эмпирическому материалу, которого нет у доминантной группы. именно поэтому феминистская эпистемология настаивает на необходимости включать в производство знания голоса тех, кто находится снизу из эпистемического требования: без этих голосов картина будет неполной и односторонней.

@ однако здесь же возникает сложнейшая проблема: а существует ли единый «голос снизу»? черная женщина и белая женщина видят реальность по-разному; лесбиянка и гетеросексуальная женщина — по-разному; женщина из глобального юга и женщина из скандинавской страны благосостояния — по-разному. патриция холлинз в своей работе «черная феминистская мысль» ввела понятие «угла зрения», подчеркивая, что у каждой маргинальной группы — свой угол, и эти углы не складываются в единую панораму. отсюда возникает требование организовать пространство, в котором разные голоса могли бы столкнуться, спорсить друг друга, не претендуя на универсальность. это пространство холлинз называет «безопасным местом», не в смысле отсутствия конфликтов, а в смысле возможности говорить, не опасаясь обесценивания.

@ завершая этот материал, следует подчеркнуть ключевое различие между классической и феминистской эпистемологией. классическая эпистемология видела свою цель в достижении взгляда из ниоткуда — универсального, бесстрастного, не зависимого от позиции наблюдателя. феминистская эпистемология объявляет этот проект не только невозможным (никто не может выпрыгнуть из своей истории и своей телесности), но и политически опасным (притворство универсальности маскирует партикулярные интересы доминирующей группы). знание всегда будет частичным, неполным, ограниченным нашей позицией. но именно осознание этой частичности делает знание более ответственным. феминистский ученый или ученая не стремятся к позиции Бога, не видящего свою собственную позицию. они, напротив, с самого начала заявляют: я говорю оттуда-то, мои интересы таковы, моя телесность и моя история формируют то, что я могу увидеть и что остается для меня невидимым. и затем они приглашают других — с других позиций — дополнить, скорректировать, оспорить их видение. в этом, а не в претензии на окончательную истину, состоит феминистская версия объективности: объективность как честность по отношению к собственной позиционности, как отказ маскировать частичное за универсальное и как работа по включению маргинализированных голосов в процесс производства знания. без этой работы, утверждает феминистская эпистемология, наука не становится чище — она становится слепой к собственным слепотам.

` КРИТИКА второй волны и формирование постколониальной, постмодернистской и квир перспектив

@ к концу 1970-х годов феминизм второй волны достиг пика своего институционального влияния: появились женские исследования в университетах, сформировалась сеть кризисных центров и приютов для женщин, были приняты законы о равной оплате труда и против сексуальных домогательств в большинстве западных стран. однако именно в момент этого триумфа внутри самого феминистского движения созрели мощные критические силы, которые в 1980 и 1990е годы привели к фундаментальному пересмотру его теоретических оснований. эти критические перспективы — постколониальная, постмодернистская и квир — не были атаками на феминизм, а возникли из его внутренних противоречий, из голосов тех, чей опыт игнорировался или маргинализировался доминирующей феминистской парадигмой.

@ что пошло не так? прежде чем перейти к анализу новых перспектив, необходимо сформулировать, против чего именно они восставали. вторая волна феминизма, представленная такими фигурами, как бетти фридан («загадка женственности»), кейт миллет («сексуальная политика») и шуламит файрстоун («диалектика пола»), имела несколько уязвимых мест, которые стали мишенями для последующей критики. первое уязвимое место — универсализм. вторая волна говорила о «женщинах» как о единой категории, предполагая, что все женщины разделяют общие интересы и общий опыт угнетения. этот опыт, как позже было показано, был на самом деле опытом белых, гетеросексуальных, образованных женщин среднего класса из североамериканских и западноевропейских обществ. второе уязвимое место — приоритет гендера над всеми другими осями идентичности. для второй волны гендерное угнетение было первичным, фундаментальным, иногда даже единственным. класс, раса, колониальное наследие, возраст, инвалидность — все это считалось вторичным, производным или просто менее важным. третье уязвимое место — эссенциализм. многие теоретики второй волны (особенно культурные феминистки) неявно предполагали, что существует некая «женская сущность» — заботливость, ненасилие, близость к природе, способность к эмпатии, — которая отличает женщин от мужчин и должна стать основой новой культуры. еще одно уязвимое место — нормативность. вторая волна, при всем своем радикализме, часто воспроизводила нормативные представления о том, какой должна быть «хорошая» женщина, «хорошая» феминистка, «правильная» сексуальность, часто оказываясь гомофобной, трансфобной и негативной. именно против этих уязвимостей и выступили три критические перспективы, каждая со своим твердым инструментарием.

@ постколониальный феминизм, представленный прежде всего работами чандры талпаде моханти, гаятри чакраворты спивак и лелы ганди, нанес сокрушительный удар по представлению о том, что существует единое «женское угнетение», одинаковое для всех женщин мира. центральный тезис моханти в ее программной статье «под западными глазами»: западный феминизм конструирует образ «угнетенной женщины третьего мира» как пассивной, невежественной, забитой жертвы, нуждающейся в спасении просвещенной западной феминисткой. при этом, по иронии судьбы, эта конструкция воспроизводит ту самую колониальную логику, которую западный феминизм, казалось бы должен был критиковать: западный субъект активен, рационален, просвещен; незападный субъект пассивен, традиционен, невежествен. моханти показывает, что западный феминизм, критикуя патриархат в других культурах (например, клитородектомию или принудительные браки), часто не замечает патриархатных практик внутри самого западного общества (например, гиперсексуализацию женских тел в рекламе или косметическую хирургию). более того, он не учитывает, что для женщины в исламской стране ношение хиджаба может быть не символом угнетения, а формой сопротивления западному культурному империализму, утверждением своей идентичности или даже способом выйти в публичное пространство, не подвергаясь сексуальной объективации.

@ ключевое понятие, введенное гаятри спивак в ее знаменитой статье «могут ли угнетенные говорить?», — это понятие эпистемического насилия, совершаемого западным интеллектуалом, который пытается «дать голос» женщине из бывшей колонии. спивак утверждает, что сам акт говорения «за» угнетенного субъекта часто лишает его или ее агенции. западный феминистский дискурс переводит опыт женщины третьего мира на свой язык, в свою систему категорий, тем самым стирая местные контексты, местные формы сопротивления и местные понимания достоинства и свободы. подлинная задача постколониального феминизма — не говорить «о» или «за», а создать условия, в которых женщина из постколониального общества могла бы говорить сама, на своих собственных условиях, используя свои категории, даже если эти категории не совпадают с западными феминистскими догматами.

@ постколониальный феминизм также ввел важнейшее различение между разными типами женского опыта в глобальном масштабе. женщина из богатой арабской семьи в оаэ, женщина-крестьянка в бангладеш, женщина-шахтерша в боливии, женщина-диссидентка в китае — их объединяет факт гендерного угнетения, но формы этого угнетения, его связь с другими системами власти (племенными, религиозными, постколониальными, экономическими) настолько различны, что любые попытки подвести их под единую категорию «угнетенная женщина третьего мира» являются редукционистскими и неуважительными. более продуктивная стратегия, предложенная моханти, — это анализ «пересекающихся локальных контекстов» и создание временных, ситуативных связей между разными женскими движениями без претензии на универсальную теорию освобождения.

@ если постколониальный феминизм пришел из опыта бывших колоний, то постмодернистский феминизм (его часто называют также постструктуралистским) вырос из критики самого западного философского канона. его ключевые фигуры — джудит батлер, донна харауэй, еллен рилей, крисива, люси иригарэ (хотя последняя занимает сложную позицию на границе между феминизмом второй волны и постмодернизмом). центральный враг постмодернистского феминизма — эссенциализм, то есть вера в то, что у всех женщин есть некая общая, неизменная, природная сущность, которая определяет их идентичность, желания и судьбу. этот эссенциализм, как показывает батлер, работает на руку как патриархату (который всегда утверждал, что женщины по природе своей слабы, иррациональны, предназначены для материнства), так и некоторым версиям феминизма (которые пытались перевернуть патриархальную оценку и объявить те же самые «женские» качества — заботливость, эмпатию, мягкость — морально превосходящими). постмодернистский феминизм, вдохновленный работами мишеля фуко (власть знание, дискурсивное производство субъекта) и жака деррида (деконструкция бинарных оппозиций), предлагает радикально иной подход.

@ нет никакой «женской сущности», утверждает батлер. есть дискурсивные практики, которые производят эффект «женственности», создавая иллюзию, что за разнообразными действиями, жестами, телодвижениями стоит некая глубинная идентичность. на самом деле эта идентичность и есть продукт этих действий. батлер вводит понятие «гендерного перформанса»: гендер НЕ выражается через действия, а производится в действиях. женщина делает вещи, которые культурно кодифицированы как «женские», и именно это повторяющееся делание и создает ощущение, что есть некая женщина, которая эти вещи делает. это переворот: не субъект производит гендер, а гендер производит иллюзию субъекта. отсюда знаменитая формула батлера:

@ этот антиэссенциализм имеет огромные политические последствия. если гендер — это перформанс, а не сущность, то его можно переиграть. можно намеренно «плохо» сыграть свой гендер, можно отказаться от игры вообще. трансгендерные и небинарные персоны, с этой точки зрения, не являются патологическими отклонениями от естественного порядка — они являются живыми демонстрациями перформативности гендера. их существование не угрожает феминизму, а, наоборот, обнажает его собственные нерефлексируемые эссенциалистские допущения. батлер, которая сама идентифицирует себя как небинарную персону и использует местоимения они/их, последовательно отказывается от идеи, что феминизм должен защищать «женщин» как биологическую категорию. феминизм, по батлеру, должен защищать всех, кто подвергается насилию со стороны патриархата, независимо от их анатомии и гендерной идентичности.

@ другой важный вклад постмодернистского феминизма — деконструкция бинарных оппозиций, на которых держится западная мысль. классическая западная философия структурирована через пары противоположностей: мужчина/женщина, разум/тело, культура/природа, публичное/частное, активное/пассивное, субъект/объект. и в каждой паре одна сторона оценивается как высшая, позитивная, а другая — как низшая, негативная, производная. философский проект феминизма, начатый еще люси иригарэ, заключается в том, чтобы не просто переставить оценки (объявить женщину высшей, а мужчину низшей — это просто обратный сексизм), а разрушить саму логику бинарного противопоставления. иригарэ вводит понятие Écriture féminine (женского письма) — попытки выработать способ мышления и письма, который не воспроизводит фаллогоцентрическую логику (логику мужского центра), а вместо этого движется нелинейно, подобно женской сексуальности в ее описании. хотя эта идея была подвергнута критике за новый эссенциализм (снова связывание женственности с текучестью против мужской жесткости), она обозначила важную проблему: деколонизация мышления невозможна простой заменой содержания при сохранении формы.

@ третья критическая перспектива, возникшая на стыке феминизма и гей/лесбийских исследований, — это квир-теория. термин «квир», который изначально был оскорбительным обозначением гомосексуальных людей (что-то вроде «извращенец», «урод»), был переприсвоен активистами и теоретиками в конце 1980х годов как сознательно провокационный, анти-ассимиляционистский ярлык. квир-теория, представленная такими фигурами, как ив кософски седжвик («эпистемология чулана»), майкл уорнер, лорен берлант и отчасти джудит батлер, возникла из критики гомогенности как доминантного гетеросексуального феминизма, так и гомосексуального движения, стремившегося к нормализации («мы такие же, как вы, только любим людей того же пола»).

@ квир-перспектива радикализирует феминистскую критику нормативности. гетеросексуальность, утверждает седжвик, не является одной из возможных сексуальных ориентаций наряду с другими. гетеросексуальность — это режим, который структурирует все социальное пространство, производит границы нормального и патологического, естественного и неестественного. даже лесбийское движение, которое стремится к признанию в рамках гетеронормативного общества, часто воспроизводит эту нормативную логику: мы хотим тех же прав (брак, усыновление, военная служба), что и гетеросексуалы. квир-теория отказывается от этой стратегии, потому что сами эти институты (брак, армия, государство) являются гетеронормативными по своей структуре. вместо того чтобы стремиться к включению в существующие институты, квир-теория ставит под вопрос легитимность этих институтов. зачем нам государственно-санкционированный брак, если брак как институт исторически был механизмом контроля над женщинами и их сексуальностью? зачем нам «нормальность», если сама нормативность является орудием исключения?

@ внутри феминизма квир-перспектива обнажила глубокую гомофобию второй волны. многие феминистки второй волны, в том числе такие влиятельные фигуры, как адриенна рич (хотя позднее она пересмотрела свою позицию) и дженис реймонд, рассматривали лесбиянство как «феминистский выбор», а гомосексуальность между мужчинами — как патриархальное извращение. более того, они активно выступали против трансгендерных людей, считая их либо психически больными, либо предателями женского дела. квир-феминизм (работы сузан страйкер, патриции койн, дина эммс) показал, что эта позиция неотличима от позиции консервативного патриархата: и те и другие настаивают на том, что биологический пол есть неотменимая судьба, что существует только два пола и что трансгрессия границ есть моральное или онтологическое преступление. квир-феминизм, напротив, утверждает важнейший принцип: анатомия — это не судьба. НИКТО не обязан оставаться в том теле, которое ему было приписано при рождении. право на телесную автономию включает в себя и право на изменение тела: гормональную терапию, хирургические вмешательства, социальную транзицию.

@ квир-перспектива также ввела понятие «гетеронормативного матрикса» — невидимой, самоочевидной системы ожиданий, которая связывает биологический пол, гендерную идентичность, гендерное выражение и сексуальное желание в единую, якобы естественную цепочку. согласно этому матриксу, тот, кто родился с мужским телом, должен идентифицировать себя как мужчина, вести себя маскулинно и желать женщин. любое отклонение в любом из этих звеньев — желание мужчин, феминное поведение при мужском теле, идентификация как женщина при мужском теле — разрушает стройную картину. квир-теория утверждает, что освобождение состоит не в том, чтобы вписаться в эту цепочку с одним только отклонённым звеном (быть «нормальным гомосексуалом»), а в том, чтобы разорвать эти связи полностью, перестать считать, что пол, гендер и желание должны быть каким-то образом согласованы.

@ к 2020 годам постколониальная, постмодернистская и квирперспективы в значительной степени ассимилированы институциональным феминизмом, хотя и не без сопротивления. большинство университетских гендерных исследований сегодня преподаются с учетом интерсекциональности, антиэссенциализма и квир критики. однако это не означает, что споры утихли. возникли новые фронты: транс-эксклюзивный феминизм (терфы — trans-exclusionary radical feminists), который отрицает включение трансгендерных женщин в феминизм, и продолжает политическую борьбу. феминизм, ориентированный на различия и права женщин в глобальном юге, часто видит в западной квир-теории очередную форму культурного империализма. а постмодернистский акцент на текучести и перформативности иногда критикуют за то, что он лишает политическую практику стабильной основы — если нет «женщин», то ради кого и во имя чего существует феминизм? на этот вызов батлер и ее последователи отвечают, что феминизму и не нужна стабильная категория, что политика без субъекта возможна, что солидарность может строиться не вокруг общей идентичности, а вокруг общих врагов и общего уязвимого положения перед лицом насилия. является ли этот ответ убедительным — остается предметом острых дебатов. но сам факт этих дебатов, их напряженность и сложность, свидетельствует о том, что феминизм как теоретическое поле жив, развивается и отказывается застывать в окончательных истинах. именно эта способность к самокритике, к включению голосов, которые были исключены, к пересмотру собственных оснований — возможно, и является главным достижением феминизма как интеллектуальной традиции.

` МАТЧАСТЬ как свобода — о том, как знание становится выбором, а выбор становится жизнью

@ мы прошли долгий путь. от либерального феминизма с его требованием равных прав до радикальной критики патриархата как тотальной системы власти. от простого различения пола и гендера до сложнейших дискуссий об интерсекциональности, о пересекающихся осях угнетения и о том, что сама категория «женщина» не является монолитной и универсальной. мы разобрали, как семья, рынок и государство производят гендерное неравенство, как мужской взгляд встроен в научную объективность и как новые эпистемологии — с их «ситуированным знанием» — предлагают всем альтернативу. мы видели, как постколониальный феминизм обрушился на западоцентризм второй волны, как постмодернизм деконструировал эссенциализм, а квир теория поставила под вопрос саму нормативность. это был трудный, насыщенный, очень болезненный путь. и теперь, в конце, важно задать самый главный вопрос: зачем все это? зачем обычному человеку, живущему своей обычной жизнью, погружаться в эту сложную, терминологически перегруженную, и академическую «матчасть»?

— заключение

@ ответ, который я хочу предложить, звучит так: матчасть — это инструмент освобождения. не мгновенный, как хотелось бы, не дающий готовых рецептов на все случаи жизни. но инструмент настоящий. знание того, как устроены патриархатные механизмы, не отменяет их существования и не всегда защищает вас от их ударов. но оно дает вам то, чего вас пытаются лишить с самого рождения: способность видеть. видеть невидимое. называть безымянное. понимать, что ваша личная боль, ваша злость, ваша усталость, ваше чувство несправедливости — это структурный и повторяющийся паттерн, в котором вашей вины нет. в этом, и только в этом, состоит подлинная сила феминистской теории. она не говорит вам, что думать. она не диктует, как жить, кого любить, кем быть и кем работать. более того, любая теория, которая пытается вам это диктовать, немедленно становится объектом критики со стороны самого же феминизма — помните про постмодернистское сопротивление нормативности? нет, задача матчасти принципиально иная. она дает вам голос и масштабную карту. язык, чтобы выразить то, что вы чувствуете, но не могли сформулировать или понять. карту, на которой отмечены скрытые ловушки, обходные пути, о существовании которых вы даже скорее всего, не подозревали. а куда идти и что с этим делать — решаете только вы.

@ именно это делает феминизм глубоко демократичным и глубоко уважительным к человеческой свободе проектом. он не предлагает вам очередную догму, идеологию, которую нужно принять на веру и за которую нужно умереть. он предлагает вам инструменты для самостоятельного анализа. каждая женщина, каждый человек, независимо от пола, возраста, происхождения, может взять эти понятия — патриархат, гендер, интерсекциональность, перформативность — и примерить их к своей собственной жизни. где-то будут не совпадать, где-то будут идеально совпадать. и это прекрасно. потому что это значит, что вы мыслите самостоятельно.

@ мой собственный путь & моя жизнь, которую я посвящаю феминизму, убедили меня в одной простой и очень важной вещи. не существует «правильного» феминизма, которому нужно соответствовать. существует честность перед собой. существует готовность смотреть на мир открытыми глазами и замечать несправедливость. существует смелость назвать эту несправедливость ее настоящим именем и сделать тот маленький или большой выбор, который находится в зоне вашей ответственности.

@ я буду безмерно рада, если из всей этой огромной статьи вы взяли для себя хотя бы одно полезное знание. если какое-то понятие вдруг щелкнуло в вашей голове, связав разрозненные наблюдения в стройную картину. если вы почувствовали, что ваш личный опыт — не преувеличение, а что-то, что уже было описано, проанализировано и названо кем-то до вас.

@ матчасть и теории — это то, что связывает мою жизнь. конечно вовсе не в том смысле, что они образуют жесткий каркас, который меня душит. а в том смысле, что они та самая сеть, которая удерживает меня от падения в бессмыслицу и отчаяние. они дают мне опору, когда мир вокруг кажется безумным и враждебным. они дают мне язык, чтобы говорить о себе и слышать других. они дают мне сообщество — огромное, протянувшееся через столетия и континенты сообщество людей, которые задавали те же вопросы и находили на них удивительные, вдохновляющие ответы.

@ в конечном счете, что бы вы ни выбрали — стать активисткой, ученой или просто осознанным человеком — главное, что теперь у вас есть этот инструмент. знание не обязывает. оно освобождает. оно дает возможность выбора там, где раньше была только необходимость подчиняться невидимым правилам. и этот выбор — ваш. никто, даже самая радикальная феминистка, не проживет вашу жизнь за вас. но теперь, надеюсь, вы сможете прожить ее чуть более осознанно, чуть более свободно и чуть более в ладу с собой. и это — самое большое спасибо, которое вы можете сказать не только мне, но и всем, кто вкладывал свои силы в создание того огромного, противоречивого, живого и такого человечного здания, которое называется феминистской теорией.

` СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Адорно, Т., Френкель-Брунсвик, Э., Левинсон, Д., Сэнфорд, Р. (1950). «Авторитарная личность» (The Authoritarian Personality).
2. Батлер, Дж. (1990). «Гендерное беспокойство: феминизм и подрыв идентичности» (Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity).
3. Батлер, Дж. (1993). «Тела, которые что-то значат: о дискурсивных пределах "пола"» (Bodies That Matter: On the Discursive Limits of "Sex").
4. Веркаут, Г., Креншоу, К. (1989). «Демаскулинизация справедливости: пересекающаяся дискриминация» (Demarginalizing the Intersection of Race and Sex: A Black Feminist Critique of Antidiscrimination Doctrine).
5. Доллард, Дж., Дубо, Л., Миллер, Н., Моурер, О., Сирс, Р. (1939). «Фрустрация и агрессия» (Frustration and Aggression).
6. Дуглас, М. (1966). «Чистота и опасность: анализ понятий загрязнения и табу» (Purity and Danger: An Analysis of Concepts of Pollution and Taboo).
7. Креншоу, К. (1989). «Демаскулинизация пересечения» (Demarginalizing the Intersection of Race and Sex).
8. Макиннон, К. (1987). «Феминизм, марксизм, метод и государство: к феминистской юриспруденции» (Feminism, Marxism, Method, and the State: Toward Feminist Jurisprudence).
9. Макиннон, К. (1993). «Только слова» (Only Words).
10. Миллет, К. (1970). «Сексуальная политика» (Sexual Politics).
11. Милль, Дж. С. (1869). «Подчинение женщины» (The Subjection of Women).
12. Митчелл, Дж. (1971). «Психология и угнетение женщины» (Woman's Estate).
13. Моханти, Ч. Т. (1984). «Под западными глазами: феминистские исследования и колониальные дискурсы» (Under Western Eyes: Feminist Scholarship and Colonial Discourses).
14. Оллпорт, Г. (1954). «Природа предрассудка» (The Nature of Prejudice).
15. Оукли, Э. (1972). «Пол, гендер и общество» (Sex, Gender and Society).
16. Рич, А. (1976). «Рождённая женщиной: материнство как опыт и институт» (Of Woman Born: Motherhood as Experience and Institution).
17. Рубин, Г. (1975). «Обмен женщинами: заметки о политической экономии пола» (The Traffic in Women: Notes on the Political Economy of Sex).
18. Серан, Д. (2016). «Быть проблемой: как я выжил и почему я всё ещё здесь» (Re: Being a Problem: How I Survived and Why I'm Still Here – первая часть названия условно; точное: Being a Problem: A Memoir).
19. Седжвик, И. К. (1990). «Эпистемология чулана» (Epistemology of the Closet).
20. Сиданиус, Дж., Пратто, Ф. (1999). «Теория социального доминирования: иерархия и её поддержка» (Social Dominance: An Intergroup Theory of Social Hierarchy and Oppression).
21. Спивак, Г. Ч. (1988). «Могут ли угнетённые говорить?» (Can the Subaltern Speak?).
22. Старк, Э. (2007). «Принудительный контроль: как мужчины заманивают женщин в ловушку» (Coercive Control: How Men Entrap Women in Personal Life).
23. Страйкер, С. (2008). «История транс-феминизма» (Transgender History).
24. Тайфель, Х., Тернер, Дж. (1979). «Интегративная теория межгруппового конфликта» (An Integrative Theory of Intergroup Conflict).
25. Уолстонкрафт, М. (1792). «Защита прав женщины» (A Vindication of the Rights of Woman).
26. Файрстоун, Ш. (1970). «Диалектика пола: аргументы в пользу феминистской революции» (The Dialectic of Sex: The Case for Feminist Revolution).
27. Франкфуртская школа (Адорно, Т. и др.) – см. пункт 1.
28. Фрейзер, Н. (2013). «Феминизм, капитализм и хитросплетения истории» (Feminism, Capitalism and the Cunning of History).
29. Фрикер, М. (2007). «Эпистемическая несправедливость: власть и этика познания» (Epistemic Injustice: Power and the Ethics of Knowing).
30. Фуко, М. (1976). «Воля к знанию: история сексуальности, том 1» (The History of Sexuality, Volume 1: An Introduction).
31. Харвей, Д. (1985). «Ситуация знаний» (позднее развито в работах, цитируемых через Харауэй).
32. Харауэй, Д. (1988). «Ситуационные знания: проблема науки в феминизме» (Situated Knowledges: The Science Question in Feminism and the Privilege of Partial Perspective).
33. Харауэй, Д. (1991). «Манифест киборгов: наука, технология и социалистический феминизм» (A Cyborg Manifesto: Science, Technology, and Socialist-Feminism in the Late Twentieth Century).
34. Хардинг, С. (1986). «Наука и феминизм: эпистемологические вопросы» (The Science Question in Feminism).
35. Хартманн, Х. (1979). «Несчастный брак марксизма и феминизма: к более прогрессивному союзу» (The Unhappy Marriage of Marxism and Feminism: Towards a More Progressive Union).
36. Холлинз, П. Х. (1990). «Чёрная феминистская мысль: знание, сознание и политика» (Black Feminist Thought: Knowledge, Consciousness, and the Politics of Empowerment).
37. Шериф, М. (1961). «Эксперимент в лагере "Кейв Рокерс": межгрупповой конфликт и сотрудничество» (The Robbers Cave Experiment: Intergroup Conflict and Cooperation).