Глава 4. Нащупывая путь к свету
Последующие недели, посвящённые отбытию наказания и тренировкам, прошли скоротечно, безвкусной чередой одинаковых дней. Такова и была осень за окном: дни становились все короче и серее, сонные люди бесцельно бродили по улицам, вполголоса обсуждая погоду и с тупой надеждой взирая на свинцовое небо в ожидании первого снега. Только в тренерской, на стене, где висел отрывной календарь, время обретало конкретность и вес. С каждым оторванным листком неумолимее приближалась дата — полуфинал, ноябрьский матч. Возвращение капитана в команду стало тем самым ключом, что одновременно отпирал дверь и сдавливал сердце каменной тоской. В глазах, скрытых под капюшоном толстовки, мерцал не азарт, а спокойная решительность, взгляд человека, видевшего слишком много сражений, чтобы волноваться об одном из них. Сама мысль о необходимости наверстать упущенное была тошнотворна; догнать то, что футболисты кропотливо выстраивали долгие тренировки. Проблема, как горько понимал тренер, совсем не в нападающем, который и так всегда на голову выше, а в остальной команде, не осилившей угнаться за ним, его скоростью и видением поля. Он отдавал пас в пустоту, где через секунду должен был появиться партнёр, но тот опаздывал на полкорпуса. Странник не винил их, терпеливо что-то объяснял ровным голосом, но в этой выдержке читалось всё то же вечное одиночество обречённого оставаться непонятым. И потому каждую практику после возвращения тоска лишь продолжала сгущаться.
Добравшись до раздевалки, парень моргнул, осознав, что всю дорогу двигался на автопилоте. Ноги сами пронесли тело по тусклым школьным коридорам, мимо кричащих вдали детей и гулкого эха перемены. Фоновый шум вернул его к реальности. Раздражение, тлеющее с самого утра, вспыхнуло с новой силой, едва он переступил порог и услышал знакомые, слишком громкие голоса, поддразнивания и хохот, отражающийся от кафельных стен. Меньше всего сейчас хотелось, чтобы ему докучали назойливые друзья (которых вслух никогда так не называл, но в мыслях упомянутое слово вертелось всё чаще), особенно, если в голове царил спутанный хаос. Каждая встреча с тобой будоражила память, из-за чего всплывали воспоминания, когда между вами ещё не было разлада, когда вы были... кем-то. Неужели друзьями? Смутно помнил. Помнил, как это было, но не мог постичь, как происходящее чувствовалось. Между тем от этой потери в горле вставал ком.
Футболисты болтали меж собой, хихикая над чьей-то шуткой, и только Страннику хотелось одного: поскорее уйти. Вырваться из этого шума, может быть, закурить на прохладном осеннем воздухе, позволить мыслям: острым, колючим, неудобным — разбежаться в такт редким каплям начинающегося дождя. Однако и это нехитрое желание было ему в очередной раз отказано. Не успел он сделать пару шагов к выходу в сторону турникетов, знакомая каштановая макушка, всегда будто взъерошенная легким ветерком, торопливыми шагами догнала его в пустынном уже коридоре.
— Мне за эти недели ужасно надоело ходить в одиночестве! — выпалил Сетос, почти запыхавшись, торопясь, будто силуэт растворится в полумраке. Заметив, что приятель даже не обернулся, лишь слегка замедлил шаг, он тут же подскочил ближе, заглядывая в профиль, и продолжил с той же настойчивостью, — ..Не притворяйся, будто я не вижу, что тебе нужно с кем-то поговорить. Или хотя бы помолчать, но не одному.
Капитан порылся в карманах, нашел зажигалку, дешевую пластиковую, с надтреснутым колесиком. Щелкал ею раз за разом, искры рассыпались и гасли, пока не вспыхнул жадный желтый огонек, осветив изящные пальцы и напряженные сухожилия на кисти. Прикурил, затянулся, и горький дым на секунду отвлек от кома в горле, сделал его чуть менее ощутимым.
— Помолчать, но не одному? — наконец произнес темноволосый, рассматривая скучные вывески магазинов через дорогу.
Фраза вонзилась в него тонкой иглой, напомнила о прошлом, вынудив возникнуть в голове знакомый сладковатый запах твоих духов, который шестой номер прежде так ненавидел. Тогда, в той другой жизни, которая теперь казалась сном, тот мог часами наблюдать за игрой других футболистов в твоей молчаливой, но присутствующей компании. Дыхание в подражающий ему такт, очи, изучающие профиль юноши, спина, прислонившаяся к той же стене — этого было достаточно, чтобы тишина перестала быть пустой.
Какое-то время они шагали молча, изредка паренёк бросал взгляды на собеседника, пытаясь расшифровать молчание. Издалека он приметил, как ты спускаешься по лестнице из канцелярского магазина с пакетом в руках, и в голове тут же созрел простой, ясный план. Решив, что эта встреча сможет развеять черные тучи над товарищем, Сетос незаметно, но выразительно помахал тебе рукой, приглашая подойти.
— Слушай, — начал тот, оборачиваясь с обнадеживающей, чуть виноватой улыбкой. — А может, тебе тогда прогуляться с...
Но не успев дослушать предложение, Странник, не видевший твоего приближения, воспринял все иначе. Мысли, острые и колючие, уже давно крутились вокруг одного и того же. Юноша услышал лишь начало, тон, полный якобы жалости и этого вечного, дурацкого желания других «исправить» его.
— Я же сказал, не нужна она мне. Так будет лучше. — голос сорвался, прозвучав громче, резче и уязвимее, чем планировал. В нем слышалась не злость, а противоречие любой чужой попытки управлять личной волей. — Не строй из себя такого понятливого, если таковым не являешься.
Слова в миг заставили затормозить не только шатена, чье лицо исказилось от удивления, но и тебя. И тогда пришлось инстинктивно, резко дёрнуть друга за плечо, заставив того развернуться. Заметил. Твои глаза, широко раскрытые от неожиданности и, быть может, обиды, встретились с его на долю секунды — и этого оказалось достаточно, чтобы внутренний хаос достиг апогея. Узрел, как твоё лицо побелело, губы слегка дрогнули, а комок в собственном горле сжался в тугой, раскалённый узел стыда и ярости, направленной теперь на себя самого. Отчего-то тебе стало тошно; сжала сумку и, резко развернувшись, быстрыми шагами скрылась за домом.
Холодный воздух обжег легкие, но не принес облегчения. Дождь усиливался, редкие капли превратились в назойливую морось, застилающую взор. Капли оседали на ресницах, на тёмных волосах, стекали за воротник, но он почти не чувствовал этого физического дискомфорта. Странник стоял, словно вкопанный, сжав кулаки в карманах тонкой куртки, ощущая, как яд собственных слов, вырвавшийся наружу в момент слабости, разъедает изнутри. Ложь, произнесённая с такой убедительностью, что она обожгла и его самого. Прикрывшись цинизмом и показным безразличием, юноша попытался отгородиться от боли, которую сам же и причинял, от этой хрупкой, человеческой связи, которая пугала своей мимолётностью. Больше не в силах выносить ни этих настырных глаз, ни собственного внутреннего беспорядка, капитан молча, будто сорвавшись с невидимой цепи, рванул вперёд. Не по главной дороге, а в сторону, в узкий, тёмный проулок между двумя высокими домами. Туда, где свет фонарей не доставал, и только капли, падая с крыш, отбивали однообразный, навязчивый ритм.
Остаток дня провел в раздумьях, которые терзали сильнее, чем хотелось бы признаться. Даже в уединении своей комнаты, где единственными звуками были шорох дождя по стеклу и тиканье часов, покой не наступал.
«Забыть все, подтолкнувшее стать тем, кем я есть?»
Странник всегда недоумевал, насколько проворно люди отрекаются от прошлого, желая того же. От боли, от ошибок, от неудобных воспоминаний. Они стирали их, как карандашный набросок, и шли дальше, строя новые версии себя на очищенном месте. Стоило мысленно вернуться на один день, на тот самый единственный день, что определил его здесь как футболиста — по коже бежали мурашки. Он помнил всё с неестественной, болезненной чёткостью.
Тот пасмурный день. Маленький мальчик, прижавшись лбом к прохладному стеклу школьного окна, смотрел на старшеклассников, гонявших мяч на рыхлом поле. Собственное сердце стучало неровно, напоминая, что ему не суждено занять место одного из них. Врачи, с их усталыми лицами, повторяли одно и то же: «противопоказано», слово, которое он не до конца понимал, но ненавидел всей душой. Предательский комок плоти, который не позволял бежать, бороться, побеждать. В ту самую секунду, глядя на их радость, возненавидел... Возненавидел свое тело, свою слабость, свою обреченность быть вечно вторым. Темноволосый возвращался туда раз за разом после уроков в полном одиночестве, что привлекло твое внимание.
— Всё время за ними наблюдаешь. Почему сам не играешь? — спросила без намёка на жалость, просто из любопытства.
Парнишка пожал плечами, отводя взгляд. Сказать правду? Нет, скорее готов был умереть. Ты села рядом на подоконник, не обращая внимания на угрюмое молчание, и просто говорила: о прочитанных на днях книгах, о надоедливых одноклассниках, о первом снеге, который вот-вот должен пойти. И вскоре, своим упрямым, тихим участием, совершила невозможное: научила юношу ненавидеть не себя, а чужие сомнения. Так было день за днем, пока...
Странник стоял перед твоим домом, мокрый от внезапно нахлынувшего ливня, с блеском в глазах.
— Меня взяли в команду, — выдохнул он, в голосе звучало неверие. — В запас, но взяли. Тренер сказал, понаблюдает за моими способностями.
Если бы только знала, что это последний раз, когда Странник позволит подойти ближе, последний разговор, который так хорошо запомнится... ты, наверное, заметила, как в очах, вместе с лихорадочным восторгом, уже поселился холодок отчаяния. Тогда пришлось принять, чтобы удержаться там, в мире сильных и быстрых, придётся оставить за порогом того, кто он есть.
Сначала отказывался от совместных прогулок, ссылаясь на усталость после тренировок. Позже перестал отвечать на сообщения. Нападающий изменился, повзрослел, хоть и все еще не любил пребывать в обществе. Находясь в окружении людей, видевших лишь шестой номер на спине, популярного капитана и отточенного футболиста, Странник методично убивал того мальчика с больным сердцем, а вместе с ним — и ту часть, что умела чувствовать, доверять, быть просто рядом. И вот, в начале учебного года, ты заняла место чирлидерши в девчачьем коллективе. Теперь юноша почувствовал не праведный гнев, а приступ удушающей тоски.
— Почему ощущения другие? — сигарета догорела и тлела у него между пальцев, пока он безучастно смотрел в стену. Тот чистый огонь — куда же делся? Почему за каждую победу, за каждый восторг приходится платить внутренним опустошением? Парень перевернулся на бок, потянув за собой подушку, будто пытаясь укрыться от собственных мыслей. Сомнения, чувство вины и растерянность кружили в голове.
— Не будь таким чертовски занудным, — вспомнилась фраза рыжеволосого, с которым странным образом завязалось нечто вроде дружбы-вражды, — Ты же не собираешься вечно учиться в старшей школе. Поживи немного.
И каждый раз тот стискивал зубы и молчал в ответ. Однако теперь, лежа в полумраке своей спальни, пришлось признать, что Чайльд, возможно, оказался прав. Странник никогда не был тем, кто «заводит интрижки». Для него каждая связь была либо всем, либо ничем. Дума о том, чтобы просто развлекаться, как некоторые другие парни в команде... Он резко выдохнул, внезапно пожалев о том, что прибегнул к курению вовсе. Во рту возник горький привкус, заставив потушить окурок в пепельнице с большей силой, чем требовалось.
За резким, безжалостным трезвоном будильника, ворвавшимся в предрассветную тьму, следовали лихорадочные сборы. Конечно, вставать ранним ноябрьским утром, когда за окном ещё висит густая, непроглядная темень — настоящая пытка. Ты металась по комнате, сгребая необходимые вещи в дорожную сумку. Зубная щетка, зарядка, тщательно сложенный наряд для выступления — все летело внутрь с напрасной поспешностью. Руки дрожали, сама не могла понять, от холода или от нервного напряжения. Мысли путались, соскальзывая с главного и цепляясь за абсурдные мелочи, лишь бы не думать о предстоящем дне. Выключила ли утюг? Проверяешь остывшую подошву уже второй раз. Не забыла ли тот самый блеск? Перерываешь косметичку, хотя отлично помнишь, что положила его. Ты торопливо застёгивала молнию сумки, будто пытаясь запереть внутри все эти тревоги, слишком бессмысленно.
На перроне царила оживленная суета, пронизанная ледяным воздухом. Яркий, режущий свет фонарей выхватывал из предрассветной тьмы клубы пара изо рта, взволнованные, румяные от холода лица. Чирлидеры, разбившись на кучки, галдели, хихикали, пили горячий чай из термосов, пытаясь согреть не столько тела, сколько дрожь внутреннего напряжения. Тренерский состав о чем-то серьезно совещался неподалеку. Команда подходила к вагону рваным строем самоуверенных, подтянутых юношей, их шаги отбивали чёткий ритм по бетону. Капитан шел впереди, засунув озябшие ладони в карманы темной куртки, с наушниками в ушах, отгораживающими его от внешнего мира. Рядом с ним шагали товарищи, негромко смеясь над чьей-то нелепой шуткой, но он, казалось, не слышал их, погруженный в себя. Ты инстинктивно отступила глубже в тень, за спины подруг, надеясь, что общая толчея скроет тебя. Но твой взгляд, будто намагниченный, предав, был прикован к его профилю, к линиям щек и подбородка, которые казались высеченными из мрамора. Темно-синие волосы, обычно скрытые капюшоном, открыты ветру, и очередные порывы трепали прядь. Парень обернулся, что-то отрывисто бросив одиннадцатому номеру, и острые, проницательные глаза скользнули по толпе. И на секунду... нет, меньше, чем на такт одного вздрагивающего сердца, они встретились с твоими. Вроде внезапной, молниеносной вспышки: удивления? Раскаяния? Боли? Или простого отражения теплого света в очах человека, который слишком долго смотрел во тьму. Следом юноша отвернулся, будто обжегшись, и шагнул в вагон, растворившись в темном проеме.
Прохладный материал вагонного сиденья под ним, гул голосов вокруг — всё это растворилось, отступило на второй план. Пронзительный холодок пробежал по позвоночнику, вновь зазвучал в голове тот самый, изводящий, не дающий покоя вопрос: почему? Почему каждый раз, когда он позволял себе на секунду ослабить контроль, взгляд, будто обладающий собственной волей, находил тебя? Не в толпе безликих лиц, а за спинами, в тени. Будто между вами протянута незримая, упругая нить, которая натягивается на ребрах до боли, стоило оказаться в одном пространстве. Это была не случайность. Случайность не повторялась с такой надоедливой, роковой точностью. И осознание, пришедшее следом, было горше и опаснее первого. Что было хуже всего? Он начинал испытывать к этому тягу.
Приехав к отелю, вы разбрелись по своим номерам, остаток времени проводя за размеренным отдыхом. Ты стояла у окна, наблюдая, как незнакомый город зажигает вечерние огни. Подруги, уютно устроившись на кровати, листали ленту соцсетей, их разговор был ленивым и бессвязным, переливающимся от сплетен к обсуждению макияжа. Голоса доносились будто сквозь толстое стекло, слова теряли смысл, отдаваясь лишь приглушенным гулом. Всё твое внимание было поглощено жизнью, кипевшей внизу, за пределами роли, которую предстояло играть завтра. Далекие фары машин расплывались в длинные световые полосы, окна в соседних домах зажигались и гасли. В этой чужой жизненной симфонии было какое-то успокоение. Ёимия, живое воплощение той уверенности, которой тебе так не хватало, бесшумно подошла сзади. Тепло её рук мягко легло на твои плечи, а запах клубничной жвачки и дорожной пудры смешался с вечерним воздухом.
— Ты только посмотри на нее, — с притворным вздохом сказала она. — Вся в мыслях о завтрашнем выступлении. Успокойся, мы все отрепетировали!
В ответ лишь кивнула, делая вид, что разделяешь её мнение. Внутри же бушевал совсем иной монолог. Он шептал на ухо, пробираясь холодными мурашками под кожу:
«Может, тебе здесь не место вовсе?»
Иногда тревожность не отпускала, а, наоборот, заставляла поникнуть, сжаться в себе. Если бы твоё место заняла более умелая, более яркая, более... настоящая чирлидерша? Та, у которой в глазах горит огонь амбиций, а не копошится рой сомнений. Рыжеволосая, словно почувствовав твою дрожь, потянула тебя за руку прочь от окна, от гипнотизирующего вида города.
— Давай пройдемся перед сном, развеешься. Парни из команды сказали, рядом есть классная кофейня, открытая допоздна. — и, увлекая тебя в диалог о сортах кофе и милых бариста, внутренняя мятежность потихоньку, нехотя, отступила.
Вы расположились в первом ряду, крутя в руках яркие помпоны. Ты посмотрела на капитана, который стоял в центре, подперев рукой бок, и с мёртвым спокойствием рассматривал: трибуны, соперников, само пространство арены. Но когда твой взгляд коснулся его, что-то дрогнуло. Ваши глаза встретились сквозь десятки метров и напряжённой атмосферы. И он ощутил, как по венам, от кончиков пальцев до самого сердца, пробежал ток. Сразу почти грубо отвернулся и перевёл всё своё внимание на игроков на другом конце поля. Соперники. Ученики специальной школы, умелые и жестокие, явно оттачивали свои навыки годами. Шестой заметил это по мелочам: по их действиям без лишних усилий, словно дикие кошки; по тому, как коротко и жёстко общались между собой. Эти ребята пришли не играть, а скорее доминировать и уничтожать. И в глазах индиго вспыхнул ответный огонь — не горячий, а ледяной, решительный.
По полю разнёсся свисток, матч официально начался. Странник перемещался с невероятной скоростью, обходя защитников, считая их тренировочными стойками, расставленными для удобства. Уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке, почти неощутимой, но достаточной, чтобы вывести противника из равновесия. Два парня бросились наперерез, пытаясь зажать его между собой. Напрасно. Сделав обманный, резкий выпад влево, он заставил их тела инстинктивно рвануться туда, а сам в последнее мгновение, с невозможной для человеческого тела плавностью, перенёс центр тяжести и рванул вправо. Они промахнулись, столкнувшись друг с другом. Резвость была непревзойдённой, шестой номер молнией пронёсся по арене.
— Слишком медленно. — пробормотал себе под нос с холодным удовлетворением, прежде чем нанести чистый удар по воротам.
Половина матча пролетела в бешеном темпе. Темноволосый почувствовал, как погружается в своего рода сконцентрированный транс, в котором мир сужается до анализа поля. Он расчётливо отдавал передачи, намертво блокировал соперников, забивал голы — всё на автопилоте. И потому, когда воздух пронзил длинный свисток судьи, возвещающий перерыв, поддерживаемый ритм рухнул. На табло засияли цифры 2:1 в их пользу, и внезапно нежданное напряжение сковало внутренности.
Футболисты отошли к трибунам, тяжело дыша после первого тайма. Они переговаривались на повышенных тонах, хлопали друг друга по спинам, давали «пять» и смеялись над собственными шутками, избавляясь от возникшей тревоги. Но голос Хэйдзо, ровный и аналитичный, прервал рассеянные, усталые мысли, вернув к обсуждению стратегии на вторую половину. Шестой номер машинально кивнул, уверенно скрестив руки на груди, и лишь вполуха слушал, как полузащитник излагал варианты атак и смещений. Внутри всё ещё гудело от резкого выхода из отчужденного состояния. Странник мысленно ушёл дальше. Он обратил внимание не на свою команду, а на детали поведения противоположной. На то, как их капитан, мрачный и собранный, что-то тихо говорил одному из защитников; на то, как пара самых грубых игроков обменялась понимающими взглядами. Раскладывая их «нечистую игру» на составляющие, можно предугадать, какие грязные, но эффективные козыри они припрятали на финальную фазу.
Второй тайм начался не просто продолжением игры, а настоящим штурмом. Соперник, наученный горьким опытом поражения, кардинально скорректировал свою стратегию. Теперь они уделяли особое внимание главному нападающему, плотно опекая, будто тот являлся единственной угрозой на поле. Куда бы он ни двигался: пытался сместиться в центр, сорваться на фланг, отступить глубже для получения мяча — тут же окружали высокие, широкоплечие тени. Он зарычал себе под нос, резким скольжением уходя от захвата, прежде чем его едва не сбили с ног.
— Научились, черти. — прошипел Странник себе под нос, слова потонули в гуле трибун.
Против него выходили не один, а двое; если ускользал, на подхвате был третий, перекрывая пространство, заставляя петлять, терять темп, драгоценные секунды. Воздух разрезал негодующий свисток судьи. Штрафной. Судья показывал на место явного нарушения, но даже это не более чем слабое утешение. Игра возобновилась, атмосфера накалилась до предела. Враг не отставал от Странника ни на шаг; локти, острые и костистые, то и дело норовили впиться в ребра, поддеть под диафрагму, нанести глухой удар, невидимый для арбитра, но отзываемый огненной болью в мышцах и способный затуманить взгляд на долю секунды.
— Следи за спиной, — предостерегающе прошипел Сяо, когда нападающий сделал ложный выпад влево.
И вот — кульминация. Мяч полетел в его сторону. Идеальная отдача от Тартальи.
— Сейчас! — мысль пронеслась, не оставляя места сомнению.
Одним плавным, обманчиво лёгким движением капитан обвёл первого защитника, заставив того бросить вес в пустоту, второму скользнул мимо бока, используя его же инерцию против него, и с невиданной скоростью рванул вперёд... Удар пришёлся в сетку с такой силой, что она едва не порвалась. Таймер вышел вовремя. Пронзительный свисток разрезал воздух, и на табло высветился окончательный счёт: 3:2 в их пользу. Парни, забыв про усталость и боль, с диким, первобытным воплем бросились к нему, к своему капитану. Они обнимали так крепко, что могли сломать рёбра. Ощущение было... невероятным. Бодрящим. Но несмотря на происходящее, глаза метались по трибунам, искали не толпу, не общую картину ликования, а одно конкретное лицо.
Оглянувшись на подруг, ты заметила, как они, смеясь и крича, машут футболистам руками. Стоило тебе подойти ближе к перилам, взгляд невольно упал вниз, на празднующую команду. Странник стоял чуть в стороне от самой толпы, всё ещё окружённый, но уже выделяясь из неё своей внезапной неподвижностью. И в тот самый миг, будто почувствовав взор на себе, тот поднял голову. Очи цвета индиго моментально встретили твои. Ему пришлось прикусить язык, чтобы не ухмыльнуться как идиот. Как кто-то мог заставить его так смутиться одной лишь улыбкой? Беда.
После тяжёлой, выстраданной и безумно заслуженной победы в воздухе витала особенная, лёгкая атмосфера. Команда была на подъёме, шумная, разгорячённая адреналином. Тренер позволил им реализовать одну ночь вне распорядка в качестве отдыха. Приведя себя в более-менее человеческий вид, все медленно, с уставшей грацией потянулись в столовую отеля, где уже пахло чем-то вкусным и запретно-праздничным. Вместе с другими чирлидершами ты помогала расставлять посуду и приборы на длинном столе, подмечая, что одно место до сих пор пустует.
— Думаешь, наш благородный капитан вообще снизойдёт до нашего скромного пиршества? — Хэйдзо проворчал с набитым ещё до начала ужина ртом, бросая недовольный взгляд в сторону лестницы, ведущей с верхних этажей.
— Прибудет, безусловно, — Кадзуха пожал плечами и сделал глоток воды. — Неспроста же кому-то мимоходом передал, что намеревается подышать воздухом, перевести дух.
— И сколько ему обычно нравится «переводить дух»? — подключилась Ёимия, смотря на часы.
Каэдэхара лишь загадочно ухмыльнулся, накручивая на палец прядь блондинистых волос, собранных в небрежный хвост.
— Достаточно долго для возникновения нашего беспокойства, — задумчиво, с нотками понимания, произнёс он, — или ровно столько, чтобы самому понять, что лучше быть здесь, в тепле и среди своих, чем одному на холоде.
Защитник с тёмно-красными волосами лукаво подмигнул соседке и толкнул тебя локтем, не сильно, но достаточно выразительно.
— Эй, Т/И! Тебе стоит прогуляться и проверить своего любимого молчаливого капитана, — тон был откровенно дразнящим, под стать слишком довольному собой выражению лица. — А то простудится наша звезда, кто будет забивать голы?
— С чего это вдруг? Я без понятия, где он. — выпалила ты, недоумевая, с чего друзья сделали такой вывод.
— Но если кто-то и сможет вернуть его с промёрзших задворков, то это будешь ты, верно? — тот снова игриво подтолкнул тебя. — Да ладно тебе, он же не кусается. Ну, если только слегка, и только когда очень зол.
Было очевидно, что ребята дразнят, чтобы вывести из себя, поднять настроение. Самые близкие к нему люди, кажется, осознавали какую-то горькую правду, пока позволяя тебе догадаться самой. Ты лишь закатила глаза в ответ, пробормотав под нос: «Идиоты». И прежде чем кто-то успел сказать что-то ещё, с решительным видом взяла с вешалки лёгкую куртку и направилась к двери, ведущей в ночь.
Выйдя во двор, залитый серебристым светом уличных фонарей, знакомый силуэт сразу же привлёк внимание. Отрешённо сидел, откинувшись на лавочку, даже не курил — ладони покоились на коленях, умелые пальцы вращали кольцо. Казалось, юноша не дышал, а просто позволял холодному воздуху медленно проникать в лёгкие и так же покидать их, растворяясь в виде облачка пара. Услышав осторожные движения по сухому асфальту, не обернулся. Странник узнал тебя ещё до того, как ты осмелилась заговорить. Узнал по ритму шагов, по почти выветрившемуся аромату парфюма, смешанному с запахом ночи, по той особой тишине, возникающей, стоит кому-то подойти сзади. И всё же по-прежнему отказывался взглянуть на тебя. Внимание оставалось обращённым к темноте, к огням чужого города на горизонте.
— Если пришла сообщить, что ужин готов, — вздохнул он, голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой от долгого молчания, — я уже знаю.
— Так почему же не идёшь? — вопрос повис в воздухе, получая молчание в ответ.
Где-то вдали пролетела машина, и свет фар скользнул по его профилю, высветив резкую линию скулы, тень длинных ресниц.
— Потому что не хочу, — наконец выдохнул тот сквозь стиснутые зубы, и в словах прозвучала плохо скрываемая ложь, горькая и ненужная. — Они могут прекрасно поесть и без меня. Отлично проведут время.
Капитан говорил о товарищах, но в скупой речи не мелькало ни капли обиды или ревности. Возникала убеждённость в том, что его присутствие послужит напоминанием о той жёсткой дисциплине и давлении, повлёкших победу, — только омрачит их радость.
— И что мне им передать? — ты сделала осторожный шаг вперёд, сократив расстояние между вами.
Ожидаемая тишина позволила детально рассмотреть каждую деталь: закаменелую спину, изгиб плеч под накинутой курткой, тёмные, шелковистые волосы, которых никогда нельзя касаться. Тот, избежав ответа, слегка поник головой. Подбородок почти коснулся груди, прядь волос упала на лоб, намеренно скрывая взор.
«Мне всё равно, мне всё равно, мне...»
...Так почему же ему казалось, что ты только что вырвала у него ненавистное сердце? Запястье, изящное и сильное, повернулось в сторону, к свободному месту на лавочке рядом с собой. И прежде чем разум успел вмешаться, остановить настигшее безумие, рука похлопала по пустому пространству. Невесомо. Слегка переступив с ноги на ногу, тебе пришлось неторопливо, почти церемонно, сесть рядом. Робкие снежинки начали медленно падать с бездонного неба, кружась в сиянии фонаря. Воздух стал ещё острее, пропитавшись предвкушением настоящей зимы. Зябло с каждой минутой, но ни один из вас не пошевелился, чтобы побрести обратно в шумный дом. Юноша ощутил, как первые кристаллики льда касаются кожи, тают на горячих от настигшего напряжения щеках. Физический холод и внутреннее тепло, смешивающиеся в одно щемящее чувство. Терпеть небольшую боль, дискомфорт, только продлить этот миг... Миг?
— Пойдём, — прошептал наконец Странник, отвлекаясь от запутанного комка помыслов в голове. — Они ждут.