Перигей

В какой бы точке времени и пространства я ни находился, я с пугающей самого себя точностью знаю, как далеко я от дома. Места, где мои люди говорят на моем языке, где ненавидят февраль и депутатов, и где оставляют проездные в щелях окон троллейбусов.
Понаехавшие столичные ругают чернобровых гастарбайтеров – 675 км. Гудит вапоретто, покачиваясь на кислотно-зеленых волнах — 1439 километров. Трогательно плачут красными воском посохи в руках назаренос — 3143 километра. Бортовой компьютер, захлебываясь, воет о пробоине в топливном баке 3В-С — 2 световых года.
Как бы это ни звучало, это хорошие новости. В прошлый раз, когда бак 3В-С пробило (из фольги он, что-ли) мы были в пяти.
— А я говорила, что не надо было нам того автостопщика подбирать.
Я отмахиваюсь от Лайки, но, врезавшись рукой в приборную панель, пускаю себя в медленное вращение. Огни ЧС смазываются в одну тревожную красную линию.
Лайка клацает зубами у меня под ухом, цепляясь за бирку на байке, и меня резко переворачивает. Секунда — и я снова вертикален относительно штурвала.
— Не вертись, голова болит из-за тебя, — рычит она, подплывая к иллюминатору под нами. Грубо говоря, это и не иллюминатор вовсе, а кусок стекла, прилаженный Кси после очередной проигранной метеоритной гонки. Каждый разгон до субсветовой скорости гадаю, когда же оно треснет от давления и нас наконец прикончит. Но пока вроде живы.
— Скучно невыносимо просто. — Я вздыхаю и откидываюсь на кресле, что затруднительно осуществить в условиях невесомости, но я изо всех сил стараюсь. — Сколько ты в космосе, напомни?
— А самому-то лень посчитать? — лениво огрызается Лайка, но отвечает: — Семьдесят лет по земному.
Блики сварки прыгают по ее ушам, как крохотные бенгальские огоньки. А ведь Лайка могла бы быть обычной собакой. Грязным после вечерней прогулки терьером она бы вилась у меня под ногами, царапая бедра нестриженными когтями, и скулила бы по кусочку колбасы из бутерброда, и на ней бы был вязанный жесткий красно-зеленый свитер из американских новогодних ситкомов, и бенгальский огонь в моих руках ронял бы на доверчиво подставленное для почесушек пузо острые иголочки-искры.
Но вот мы здесь.
— Значит я, получается… — замолкаю в надежде на то, что она подскажет, и мне не придется высчитывать в уме.
— Почему я, собака, знаю, как лоренц-фактор применяется, а ты, представитель одной из самых развитых рас в Млечном Пути, нет?
— Потому что я гуманитарий.
— Потому что ты тупой, как пробковая доска.
— Ты улетела с Земли до того, как стали использовать пробковые доски.
Лайка вздыхает и осуждающе косится на меня.
— Ты когда пытаешься выпендриваться, используй хотя бы проверенные данные. Пробковую доску изобрели в конце двадцатых.
Я ногой отодвигаю Лайку в сторону, чтобы тоскливо наблюдать, как Кси пинает обшивку корабля.
— Ну и зачем ты это знаешь?
— Ты не поверишь, какой диапазон знаний входит в инопланетный ликбез по вопросу человечества.
Мы надолго замолкаем. Как бы яростно мы не тявкались, наедине мы оба с пугающей ясностью осознаем, что во всем огромном бесконечном космосе мы с ней совершенно одни. То есть, технически, где-то там есть планета и еще восемь миллиардов людей и семьсот миллионов собак, хотя и те и другие, наверное, уже до смешного расплодились, так что даже больше. Где-то там есть дециллион землян, начиная с техасских богомолов и заканчивая премьер-министром Эстонии. Дециллион два землянина.
— Тридцать лет, — подает вдруг голос Лайка. Я вздрагиваю от неожиданности. Мой собственный импульс подкидывает меня и я медленно поднимаюсь, пока не бьюсь макушкой об экран с данными системы жизнеобеспечения. — Это по земному, а для тебя около пяти прошло. С учетом ускорения и анабиоза.
— Неплохо я сохранился, а? — Я хмыкаю. Пять лет, выходит, забавляюсь перемещениями в невесомости, а мне все еще не надоело. – Пять лет, господи боже. Даже не верится.
— Мне тоже не верится, что они взяли такого остолопа в космос.
Хихикаю.
— Папочкины связи порешали.
Отец мой был чинушей мелкого разлива и связи имел только в пивнушке. Посадив легкие на постоянных перекурах с коллегами, он оставил мне меня, ржавую Ладу и редкий ген адаптации к криоконсервации. Другими словами, мою тушку можно было заморозить, а потом и разморозить без серьезных последствий для мозга. Поэтому меня, студента последнего курса политфака, объявили переговорщиком и закинули вместе с остальными везунчиками на корабль пришельцев.
События в моей жизни с этого момента приняли характер самый что ни на есть беспорядочный: канисы, которые семьдесят лет назад при плановой проверке Земли случайно подобрали Лайку на орбите, любезно предложили провести культурный обмен перед тем, как разбираться с человеческой жестокостью по отношению к животным. Люди инициативу оценили и, спустя восемь лет полета прибыв на Канис, по своему обыкновению принялись махать пушками из-за того, что их единственный переводчица назвала их… Переводчицей была Лайка, которая и натравила канисов на землян, так что нетрудно догадаться, как она их назвала. Слово за слово и канисы достали пушки побольше. Не знаю, чем все кончилось: я, как главный переговорщик, слинял в космический порт культурно обмениваться.
В корабле, на который я заглянул в попытке спрятаться от начавшейся перестрелки, я и обнаружил следующую компанию: ворующую сырные галеты каниса Кси, писающую в ботинок Лайку, межгалактическую плесень и вдохновителя Ридли Скотта, которого мы подкинули в ближайший порт за десяток-другой анекдотов. Про межгалактическую плесень мы узнали сильно позже, и особого отношения она конкретно к этой истории не имеет. Но зараза она та еще, держитесь от нее подальше.
Дальше начался совсем уж цирк. Мы, понятное дело улетели; Канис то ли взорвался, то ли просто сгорел; Кси заладила называть меня Артуром Дентом; космические пираты; Лайка потерялась на базаре дельты Эридана 82; автостопщики, похожие на Кассандру О'Брайен; научное открытие, доказавшее, что все собаки имеют этот ген адаптации и поэтому именно они должны были эволюционировать в космическую расу… межгалактическая плесень, опять таки. Страшно вспоминать, поэтому я не буду.
У любого роуд-муви должна быть в центре сюжета цель: дойти куда-то. После моей эвакуации с одной из планет Проксима Центавра (не спрашивайте), мы решили грести в сторону Земли. Осталось совсем немного и наши герои – мы с Лайкой, Кси в нашей истории выступает вспомогательным инструментом, – вынуждены будут решать, чего они хотят: остаться или продолжить свой путь.
Сложно прийти к консенсусу, когда герой1 всеми правдами и неправдами пытается продемонстрировать герою2, какой он тупой.
— Диву даюсь, как ты еще не скопытился. — Лайка, заскучав, тычется мне мокрым носом в щеку. Я с суеверным ужасом рассматриваю ее интегратор речи.
— А можно тебе языковой регистр настроить? Я как будто с дедом разговариваю.
Не успевает Лайка сформулировать очередную мерзкую уничижительную шутку, как до нас доносится злое шипение гидравлики и еще злее — Кси. Она вваливается в рубку, с остервенением стягивая с себя скафандр, и я едва сдерживаюсь от смеха. Кси, представительница терьеровых канисов, выглядит как полутораметровый прямоходящий бедлингтон с цепкими обезьяньими лапками, но от скафандра она избавляется точно так же, как подзаборная Жучка от наклеенной на морду этикетки пива: пятится назад, мотая головой из стороны в сторону и злобно тявкая.
— Если бы вы знали, как я вас ненавижу, вы бы заскулили, — выплевывает она, когда гермошлем наконец отправляется в свободный полет. Мы с Лайкой на всякий случай пристыженно переглядываемся.
— Ты в порядке? — Лайка пытается сделать щенячьи глазки, но у военных диктаторов не бывает щенячьих глазок, так что затея с треском проваливается.
— Я буду в порядке, когда отвезу вас на вашу блохастую Землю и навсегда про вас, паразитов, забуду, — фыркает Кси, но мы за пять лет совместных путешествий научились распознавать, когда она остывает. Кси на самом деле существо простое, — окажи хоть каплю внимания, и она уже вьется у твоих ног. — Кстати про это. Бензобаку капут. Если не хотите умереть от голода на этом корыте, то выбирайте: либо через пару месяцев нас подберет попутка до эпсилона Эридана, либо на солнечном парусе доползем за пятьдесят лет.
— Пятьдесят лет?!
Кожу покрывает тонкий слой холодного пота, расползающегося по спине, как паутина.
— Ну а что ты хотел, технология кустарная. Этот корабль вообще на один-два полета рассчитан, — ворчит Кси, выползая из КВО. Кусок за куском показывается влажная слежавшаяся шерсть, когда-то белая, но от бешеного межгалактического галопа посеревшая и спутавшаяся. — После первичного ускорения топливные баки придется сбросить, иначе мы точно взорвемся.
Лайка от напряжения поскрипывает зубами.
— Хорошо, а если до этой звезды доберемся? Что там вообще?
— Ближайший к Земле торговый узел. — Кси подплывает к одному из информационных экранов и принимается стремительно клацать по нему когтями. Этот корабль спроектирован для совместного пользования людьми и канисами, а значит одинаково неудобен для всех, кто на борту: на момент постройки канисы еще не знали, что в миссию отправят не лучших ученых Земли, а остолопов с геном адаптации.
— А люди уже успели развиться до торговли и полетов в другие системы? — с подозрением спрашивает Лайка и косится на меня.
— Да кот их знает. — Кси раздраженно фыркает. — Последнее обновление данных было пять лет назад. Они пока не открыли подходящее топливо, но двигатели уже придумали.
— То есть, — вмешиваюсь я в диалог, — нам либо нужно провести полвека лет в полете, либо поверить в человечество?
Как только я произношу это вслух, мы все по очереди морщимся. Сначала Кси, из ее чистейшей ненависти ко всему живому, потом Лайка, из ее чистейшей ненависти к человечеству, а потом я. За компанию.
— Ну, полвека лет так полвека лет.
***
Есть распространенное заблуждение, что пришельцы в восторге от The Beatles. Во многом это связано с тем, что в фильмах ракеты строят задроты, что правда, которые слушают The Beatles, что тоже правда. Но Кси, вот, инопланетянка и битлов ненавидит всей своей инопланетянской душой.
Так что просыпаемся мы под Under Pressure. Не понос, так золотуха, но тут Кси выкидывает кое-что похуже.
— Good morning, new yorkers! — кричит она с другого конца корабля, пока мы с Лайкой, мокрые и склизкие, вырываем из себя два десятка трубочек. Я горестно вздыхаю.
— Что это значит? — Лайка прижимает уши к голове, испуганно таращась на меня. Английский не загружен в ее переводчик со всеми языками Млечного Пути, который Кси купила всем нам после побега с Каниса. Кси в этом плане проще: канисы, искусственно выращенные учеными собачниками-человеколюбами с Проксима b, все говорят на одном языке. Кроме особенностей породы.
Она также единственная из нас, кому не нужна крионика — внутри из биологического в ней только съеденный семьдесят лет назад бутерброд моего приготовления. Поэтому время она коротает за изучением земной культуры; в основном, просмотром старого кино. Но пятьдесят лет – большой срок, так что “старое”, видимо, закончилось.
— Она добралась до Человека-паука, — со скорбью и тоской говорю я Лайке. — Готов поставить после супергероики будут ромкомы.
— Даже спрашивать не буду, что это.
В этот момент Кси появляется в дверях. Она почти не изменилась: трансгуманизм творит чудеса. Синий комбинезон сменила на розовый, подстриглась под шнауцера и сменила цвет шерсти с кремово-белого на бурый с рыжими пятнышками.
— Фу, я и забыла какие вы мерзкие, — весело тявкает она, качая головой так, что уши хлопают ее по брылям.
— Мы тебя тоже любим, — бурчит Лайка, подплывая ко мне, и бодро отряхивается, так что холодные брызги глицерина летят прямо на меня. Я не терпила, я неконфликтный — молча вытираюсь привязанным к ручке капсулы полотенцем и поскорее натягиваю одежду. Я единственный в коллективе, кому она нужна по социально-культурным причинам, но собаки на борту любезно согласились соблюдать человеческую традицию закутываться в разноцветные куски ткани. Иначе я бы сошел с ума гораздо быстрее.
— Нам осталось пятьдесят часов лета, решила вас заранее разбудить. – Кси зевает во всю пасть. – Кстати хотела сказать, что вы похожи на Питера Квилла и Ракету. Но в плохом смысле.
И виляет хвостом довольно. Мы с Лайкой переглядываемся.
Следующие двое суток мы строим планы и игнорируем навязчивые отсылки Кси. Я пространно мечтаю, как получу диплом и, возможно, пару медалей, а потом буду баллотироваться в президенты, введу новую иммиграционную политику, и в конце концов получу Нобеля мира. Мои спутницы активно желают мне удачи – они не лучшего мнения о правителях Земли, так что я в их глазах вполне соответствую этой должности. Лайка категорически отказывается возвращаться дольше, чем на неделю: только проведать Москву и злобно посмеяться над людишками. Они закинут меня на планету и дальше полетят по тауристическим местам Млечного Пути. Кси с нами путешествует только потому, что ей податься некуда. Пусть она об этом не говорит, но мы-то с Лайкой понимаем: она скучает по дому.
Мы втроем слиплись в странный клубок из тоски, беззубой злобы, тревоги и заботы. Нам с Кси снятся забытые места детства, Лайке – кошмары. Лайка и Кси шушукаются втихаря, обсуждая то, что я никогда не пойму, но шушукаемся и мы с Лайкой. Кси не представить красоты цветущей сирени, ее потемневшие от сока грозди; и запаха первого дождя, и бегущего по ручью кораблика из газеты, который провалится через два метра в открытый канализационный люк; и бурного комплимента от бомжа, на ступенях подъезда жующего попеременно то кусок батона, то бычок; и мандража вокзалов, пропахших слезами и чебуреками. Лайке не понять, каково это: скучать по дому. Она никогда не уезжала. Ее выгнали.
Треугольник из двух собак, двух землян и двух бездомных. Похоже на начало плохого анекдота, только нет в нас ничего смешного.
К Земле мы подлетаем в радостном напряжении.
– Так, малоуважаемые господа, через минуту будем на орбите Луны, – объявляет Кси, пристегиваясь к креслу пилота. Я обхватывают Лайку поперек пуза и втискиваюсь в пассажирское кресло. В руках у меня суматошно бьется ее маленькое сердечко, отдаваясь теплым стуком мне в пальцы. – Обратите внимание на левый иллюминатор, мы пролетаем над кратером Кэрролл. С ним связана очень плаксивая романтичная история, которую я забыла, но вы все равно восхищайтесь.
У нас нет левого иллюминатора, а если бы был, мы бы все равно не увидели этот кратер – слишком маленький. Под бедром в осколке стекла проплывает грязная серая поверхность Луны, испещренная прыщами ударных кратеров. Как грязь на провинциальной парковке после первого в сезоне дождя – совсем не романтично.
– После Земли давай к Альфе Центавра сгоняем? Там корабль починим, к тому же через десять лет выставка древнего искусства в планетарной системе будет, – Кси оборачивается через плечо, обращаясь к Лайке. Та лениво виляет хвостом.
– Можно. Только этого скинем.
Я ласково треплю Лайку по ушам, на что она клацает зубами в сантиметрах от моего указательного пальцы.
– Ты очень хорошая собака, Кудрявка.
– Не называй меня так.
– Держитесь, сейчас завернем небольшой гравитационный манёвр, – предупреждает Кси, вводя угол тангажа. – Через пару минут будет видна Земля.
Держаться нам особо не за что – корабль не рассчитан на то, чтобы пассажиры находились в сознании во время полета. Я хватаюсь за поручень для перемещения в невесомости, Лайка изо всех сил сжимает зубы на моем капюшоне. Мы облетаем Луну по гиперболической орбите, наше корыто едва держит вектор, и Кси каждые тридцать секунд наседает на штурвал. Мои ноги медленно поднимает и резко бросает вниз. Лунная парковка в окошке под ногами прыгает и пропадает. Дальше только чернь и тусклые крупинки звезд.
– Мы целы, – рапортую я, пытаясь разжать сведенные судорогой пальцы. Остаточное ускорение все еще прижимает нас к задней стенке. Лайка спрыгивает с моих коленей и нервно отряхивается.
– Какая жалость.
Мы нервно посмеиваемся. Умом понимаешь, что Кси вряд ли разобьет корабль с собой на борту, но все равно страшно, когда она, раздраженной, садится за штурвал. А раздражена она всегда: последствия гниющего среди материнских плат буррито.
– Так, можете спуститься в спальный отсек, посмотреть на Землю, я на автопилот поставлю и к вам, – разрешает нам Кси, но, спохватившись, что она слишком уж благодушна, добавляет: – Не терпится увидеть разочарование на ваших мордах.
Мы в нервном оцепенении по очереди спускаемся по лестнице. Лайка прыгает ко мне на руки со второго этажа и тут же, нетерпеливо виляя хвостом, на пол. В спальном отсеке есть единственный во всем корабле иллюминатор, чтобы анабиозникам не грустно было лежать в отключке.
Но в иллюминаторе пусто.
Лайка отдает короткую команду и свет в комнате гаснет, оставляя нас наедине с прорывающимся через стекло сиянием. Я с трудом различаю созвездия. Звезды. Крохотные дырочки в полотне небосвода, которым накрыта наша птичья клетка. Лайка греет мне бок тяжелым дыханием.
– Мы точно в правильном направлении смотрим?
– Да, Земля во Льве со стороны Луны. Вон Большая медведица и от нее вправо смотри. На наших координатах она должна быть размером с теннисный мячик.
– Но ее нет.
В темноте трогательно блестят глазки Лайки. Львы, девы и козероги вязнут в ее бездонных зрачках.
– Но ее нет.
Тишина обрушивается на нас тяжелым одеялом. Мы оказываемся заперты в ее душных объятиях, слишком уставшие, чтобы бороться или хотя бы попытаться понять, что значит эта фраза. Ее нет.
Сзади слышится тихое шуршание. Кси, чье появление обычно слышно за полкилометра, мягко перепадает с лапы на лапу, подкрадываясь к нам со спины.
– Только что проверила новости. Час назад пришло обновление данных по истории Земли, – тихо начинает она. Голос отдается низким гудением в задней стенке черепа. – Восемь лет назад на Альфе Центавра зафиксировали мощный взрыв. Земляне… люди разработали топливо для межзвездных полетов, но в войне за него случайно разорвали планету. Посланные сразу после вспышки ковчеги не обнаружили выживших.
Лайка издает странный протяжный скулеж, будто кто-то пнул ее в живот.
Как это, Земли больше нет? Взаправду?
Закрываю глаза. Все мои стенания, вся моя тоска по дому, придуманному мной, по родному городу и родной стране, все упирается в “Земли больше нет”.
Я вдруг понимаю, что не знаю китайский, что не помню верховного бога шумерско-аккадской мифологии и что я никогда не был в Риме. Я последний человек во всей-всей-всей Вселенной. Мое увлечение политикой, мое образование, моя мечта стать послом ООН, разрешать мировые конфликты, соблюдать границы, хранить мир с пистолетом у бедра. Какие границы на этом раздробленном на миллионы осколков куске камня? Что делали миротворцы, пока люди убивали себя ради бака с бензином?
Я мог помочь? Или сгнил бы в окопах?
Меня тошнит. Рвота повисает в воздухе, на борту снова невесомость. Смогу ли я хоть когда-нибудь испытать 1g? Земли больше нет. Земли больше нет. Моего дома больше нет. Парка с утками, причала, под которым я прятал запас чипсов и куда сбегал после школы, а на причале нет крикливых разжиревших на батоне уток, школы нету, нет кофеен, маникюрных салонов, апрелями испускающих тонкий кисловато-горький запах стынущего лака, бродячих котов с порванными ушами нет, библиотек, пивных ларьков, нет Эйфелевой башни и Вашингтона. Вообще ничего больше нет. У меня нет дома, нет моей Земли.
Люди. Люди, мой биологический вид, моя раса, моя культура. Все до последнего разлетелись на кровавые ошметки.
Космос пугающий, жестокий, холодный. Жизнь тут не ставится ни во что, потому что умереть здесь всегда проще простого. Выбраться со своих планет смогли только те расы, которые умели прощать. Сотрудничать. Договариваться. Межгалактические полеты освоили не планеты-генералы, испаряющиеся от собственного злого кипения, а планеты-дипломаты, умеющие ждать. Космос не прощает внутренней вражды, он – общий враг всего живого, сплачивающий виды с разных концов галактики. Те, кто не научился греться о бок товарища, насмерть замерзают по ночам. Ты человек и жизнь твоя не важна в масштабах бесконечности, но это не значит, что твоя смерть не будет трагедией.
В космосе ты не белый, азиат или черный, ты человек. Ты не женщина или мужчина, ты не католик, буддист или мусульманин, империалист или сепаратист, и не важно совсем, кого ты любишь, а кого нет.
Ведь в первую очередь ты человек.
Я человек. Я последний человек. Я тот, кто смог найти союзников.
– Ты в норме?
Кси кладет мне лапу на плечо. Я сдавленно мычу и прочищаю горло.
– Да. Да, этого стоило ожидать. – Я рвано вздыхаю и отворачиваюсь от иллюминатора. Лайка тоскливо прижимается к моей ноге и я наклоняюсь почесать ее за ухом. – Ну что? К Альфа Центавре? Сколько там до нее?