Крылья

Не знаю, когда конкретно это началось. Наверное, когда я впервые поймал себя на том, что мне неуютно спать. Точнее чуть более неуютно, чем обычно.
Человек с третьей степенью обморожения не отличит тридцати градусный мороз от тридцати двух градусного, так и я до поры до времени наивно перекатывался с боку на бок, двигал челюсть, дышал ртом и подминал под себя жировую складку на боку в рутинном своем ритуале.
Человеку в горящей комнате по барабану на кипяток, пролившийся на ногу из раскуроченнного взрывом чайника, у человека проблемы посерьезней: он горит.
Так и я не замечал этой проблемы непростительно долго.
Всю свою жизнь, сколько я себя помню, мне в своем теле было неудобно. Я с недоверием смотрел на танцоров и тонкой работы мастеров; плавные движения девушек, когда они обходят стул кругом, чтобы потянуться к сумке, или резкий прыжок на парапет, и вот он крутит руками в воздухе, как старый вентилятор, чтобы не упасть. Я смотрел на них и думал, что это, наверное, все розыгрыш, что так не бывает, они все ненормальные. Но оказалось, что и правда обе белые, а подставной ребенок тут я.
В детстве мне было особенно мучительно. Соприкосновение шва на свитере с кожей занимало все мое внимание, я стягивал всю свою личность в эти два сантиметра ткани, ощущая, как горло перетягивает свербящим удушьем. Я стою на лестничной клетке, сжимая в пальцах мокрые варежки, и по отмороженным щекам текут слезы, оставляя саднящие траншеи раздражения. Мама дергает меня за капюшон: ну чего ты, пойдем. А я не могу, я чувствую носки на потных ногах, заправленные в сапоги штаны, каждый рубчик на обеих резинках, сползшие почти до колен трусы, влажную от пота нательную майку, свитер этот дурацкий, и плотоядную горячесть куртки, что обсасывает меня старческими челюстями, не в силах прокусить мелкими зубчиками молнии кожу. Мне надо раздеться, скинуть с себя одежду и броситься в снег, но и этого мало: содрать с себя кожу, вырвать, как корни одуванчика, нервы, остаться парить над землей эфирным духом.
С возрастом не прошло, только мечты об эфирности эволюционировали в мечты о том, чтобы стать бесполым безликим оцифрованным аватаром, пугать веб-серферов и порождать новые теории заговора на доисторических форумах.
Поэтому когда у меня прорезались крылья, я не обратил особого внимания.
Вы бы знали, как легко складки спутать с новыми костями. Наросшая холка, кривая сломанного в детстве носа, второй подбородок, все в моем нелепом и странном теле заставляло шугаться от зеркал, прятать взгляд, когда проходишь мимо витрин. Легко не заметить еще один горб. Куртки перестали сходиться на груди — ничего, просто набрал еще пару килограмм. А боль в спине и плечах я давно уже перестал замечать, помните же горящего человека с обморожением? Ну вот.
Наверное, я бы мог пребывать в прекрасном неведении до появления первого оперения, если бы однажды утром матери не ударило в голову разбудить меня в школу, чего она не делала уже одиннадцать лет.
Именно она первой увидела мои крылья в пыльной полутьме пропахшей потом комнате. Закричала, резанула светом по глазам, заохала, заахала. Моя мама она не из актрис, конечно, но легко бы смогла сыграть роль госпожи Замза.
В то утро я в школу не пошел, как в старые добрые прогулял по болезни.
Началась муторная беготня: хлопки по столу ладонью, расхаживания по комнате, попытка вызова нашего педиатра на дом (не вышло: в городе эпидемия гриппа, у нее дела поважнее есть), кто-то плакал даже. Я сидел, забившись в угол кухни, и скрипел глазными яблоками, провожая мечущиеся фигуры.
На спине у меня красовались два подкожных костяных бугра, словно бы кто-то впечатал в меня коньки лезвиями вверх. От прикосновений они ныли, как гнойные прыщи, а мягкие еще хрящи пластилином мялись под пальцами.
Решено было ничего не делать и ждать, пока само вскроется, а меня оставить на месяц без компьютера. Странное наказание, когда ты без пяти минут совершеннолетний, со своим заработком и связями, но тревожить родителей непослушанием я не хотел. Они и так настрадались.
С тех пор каждое мое утро начиналось с угрюмого наблюдения за крыльями, стоя перед зеркалом в ванной.
Иногда голову назад повернуть не получалось: перекатывались напряженными кабелями под кожей нервы, треща от каждого движения. Тогда я просто прижимался спиной к влажному кафелю и слушал, как хрустят растущие ежесекундно кости, будто молодые побеги бамбука, насквозь протыкающие мое тело в изощренной восточной пытке.
Я задевал горбом предметы и стены, морщась от боли. Я прижимался им к людям в общественном транспорте и едва выносил омерзение на их лицах, мне хотелось вскочить на сидения автобуса и закричать: послушайте! послушайте, но я же не виноват, я же не выбирал эти крылья! Хотя сам был в этом не уверен, да и, будем честны, вряд ли я даже в лучшей своей форме осилил бы подъем на кресло.
После того, как прорезались кости и сошла дерма, маскировать их под горб больше не получалось. Я пробовал было приматывать мягкие еще крылья изолентой к спине, пряча под одеждой, но маховые перья ломались и впивались в тело на каждом шагу. Пришлось сделать прорези на всех футболках.
Никто из знакомых никогда не говорил ничего напрямую, конечно, мы же все цивильные люди. Они пожимали плечами: ладно, если тебе так нравится. Они окидывали скептичным взглядом мои цыплячьи новорожденные крылья, с влажными пуховыми перышками на розовых костях, и старались не кривиться. Бормотали что-то про влияние запада и левацкое воспитание, думая, что я не слышу. Слушай, мы не хотим тебя обидеть, говорили они, перебрасывая друг другу взгляды, которые у меня не получалось расшифровать, но это же, типа, чувак, от тебя пользы ноль с твоими этими, мы не против, ты не подумай, просто зачем тебе это? И я соглашался, потому что пользы действительно ноль, только непрошенный крест на спине с которым в метро не пускают.
Через несколько месяцев я уже мог подниматься в воздух, замирая от восторга сердцем каждый раз, когда земля исчезала под моими ногами. В полете меня охватывал радостный трепет, сравнимый лишь с тем, что испытывает пришедший покаяться, когда луч закатного солнца пронзает витраж и волны пестрого цвета обрушиваются на гранитный пол. Там, в воздухе, не существовало тела, один только дух, стремительный и смелый, обличенный в порыв ветра. Меня переполняло такое чистое искрящееся счастье, какое я не испытывал никогда в жизни. То, о чем я всегда мечтал, но боялся кому-то говорить.
Тем не менее, я почти никогда не летал. Зачем искушать себя несуществующим?
Послушайте, но ведь это бред, нонсенс, такое противоречит законам аэродинамики, перья слишком узкие, чтобы выдержать человека. Спускайтесь немедленно на землю и переходите дорогу на зеленый цвет, а крылья, пожалуйста, спрячьте в чехол.
В городе летать было невозможно: все время путаешься в проводах, заглатываешь облака выхлопных газов и врезаешься в сушилки на балконах многоэтажек. В городе вообще было сложно.
Стоило мне неосторожно потянуться за молоком на верхней полке в супермаркете, как маховые перья сметали крупы на стенде позади, и красноносый, как Рудольф, заспиртованный до музейного образца охранник тут же спешил ко мне, смешно надувая уртикарные щеки. Мамы отводили взгляд, а папы хмурили брови.
На выпускной я не пошел. Лазурная ленточка с годом окончания школы не пролазила через правое крыло, а костюм, взятый в аренду, никак нельзя было покромсать на спине. С подработки меня уволили: кому хочется, чтобы их заказ принимал крылатый официант? Мне только оставалось, что лениво листать объявления на работу по удаленке.
Не помню, что стало триггером. К тому моменту я уже несколько месяцев, как раз с несостоявшегося выпускного, не выходил из комнаты. Не помню что ел и куда ходил в туалет. Тело мое закостенело еще сильнее, я превратился в переработанный человекосодержащий продукт, загнанный в костяную консерву. Не помню вообще ничего, кроме мысли:
Еще не поздно вернуть все назад.
Крылья мои, бывшие только-только ювенильными отростками настоящих крыльев, уже застыли, но я не раскрывал их так давно, а значит можно? Можно ведь?
И вот я стою перед зеркалом в ванной, сжимая в правой руке канцелярский нож с красными разводами ржавчины.
Всю жизнь, казалось, мое тело мучало меня только ради того, чтобы я не смог извернуться и отрезать крыло у основания, и всю жизнь я поддавался ему, но сейчас — сейчас! — у меня наконец-то появился шанс стать нормальным.
И я бью себя ножом в спину.