Повеситься на гирлянде
Нужного настроения не было. Да, на улицах деревья уже обмотаны гирляндами и больше напоминали экстравагантных мумий, чем, собственно, деревья; витрины магазинов пестрели разнообразием праздничных атрибутов; люди вокруг обсуждали, кто и что кому подарит; воздух пропах морозом, хвоей, мандаринами и выхлопными газами; но, знаете, праздник начинается внутри, а внутри было пусто. Нет, даже не так. Для пустоты слишком сильная усталость. Это было что-то тошнотворное, сковывающее и заставляющее не желать ничего, кроме сна сутки напролёт. Истощение, что-ли. Причём, скорее моральное, чем физическое. Хотя чёрт его знает. Может и физическое.
В общем, хотелось спать, а не праздновать.
Но, как говорил один великий поэт, "не спи, не спи, художник, не предавайся сну". Сну и не предался. По большей части потому, что сон предал.
Настроения не было, поэтому предновогодняя суета раздражала.
— Да, мам, я понял. Да... Да... Хорошо.
Если вы меня спросите, (или не меня — кого угодно), что я ненавижу в праздниках, я отвечу просто. Очереди.
Только просмотрите на неё: старушка, недовольный мужик, дамочка с собачкой, мамочка с коляской, весёлые девочки-подростки, старушка, пожилая пара, уставшая женщина, просто женщина, мужчина с двумя тележками, старушка, старушка, старушка и самый несчастный в мире я.
Молодой парень за мной вёл разговор по телефону очень громко. Не могу его в этом винить. Здесь было достаточно шумно, чтобы даже себя не услышать. К тому же я сам был здесь по поручению дорогой матушки.
Дай Бог всем матерям в мире здоровья, чтобы они как можно дольше могли посылать своих сыновей в магазин за три дня до праздника.
Я с каким-то непонятным чувством взглянул на свою полную тележку. В кармане зазвонил телефон.
"Мама", — гласили белые буквы.
— Всё взял? Не забудь попросить плотные пакеты, а то не до несёшь.
— Мандарины без косточек? Ананас свежий?
— И про скидочную карту не забудь.
удь.
— Хорошо.
Парень посмотрел на меня сочувствующе. Я ответил ему тем же. Полное взаимопонимание и поддержка.
— Девушка, позовите ещё одного кассира! — крикнула дамочка из соседней очереди.
— Все кассиры сейчас на кассах, звать больше некого, — лицо девушки-кассира было таким же пустым, как улицы первого января утром.
— Что за безобразие?! Совсем работать не хотят!
По очередям прошёл согласный гул. Я не присоединился к нему. Все делают всё возможное.
К усталости постепенно примешивалось раздражение, но после последнего пробитого продукта оно исчезло. Морозный воздух успокаивал нервы. Осталось торжественно вручить три пакета матушке. Всё-таки это было ради неё.
***
То, что вчера подтаяло, сегодня замёрзла насмерть, поэтому приходилось смотреть под ноги, чтобы они не разъехались в стороны. Вокруг было тихо. Люди торчали в магазинах, а не во дворах на лавках, как это было обычно.
Разговор с мамой прошёл по привычном сценарию. Я всё ещё бестолковый сын, который не может отличить цветную капусту от брокколи, а редьку от репки. Но они правда одинаковые.
— Володик, приходи к двенадцати часам, будешь помогать.
— С чем? Ты же знаешь, что мой максимум в готовке — пожарить яйца и сварить пельмени.
— Доклеишь обои в комнате и поставишь ёлку.
— Вы зачем вообще ремонт затеяли под конец года?..
Дорогая мама всегда была интересной личностью, а дорогой папа не сопротивлялся.
Я подходил к стандартной пятиэтажке и уже достал ключи от домофона, как заметил, что путь к подъездной двери преграждает пушистая ель. На моих глазах она поднялась в воздух, затряслась и тут же опустилась обратно.
— Ай, какая колючая! — раздалось из-за ёлки, и я понял, что это было не новогоднее волшебство, а моя соседка.
Кажется, её звали Мирослава.
— Ой, простите, — она заметила меня. — Сейчас оттащу.
Я с сомнением посмотрел на довольно миниатюрную девушку. Мы с ней жили на четвёртом этаже, к слову.
— Может, вам помочь?
— Если не сложно! — Мирослава просила.
— Не сложно, — ответил я и обхватил ствол покрепче.
Сложно, тяжело и колюче, но что поделать?
Путь наверх прошёл в тишине, которую нарушало лишь моё тяжёлое дыхание.
Наши квартиры располагались против друг друга: девяносто девятая и сто первая. Сотая пустовала уже лет так пять, после того, как там накрыли какого-то наркомана. Осуждаем, но зато теперь квартиры тут сдавали дешевле, чем везде.
— Помочь поставить? — спросил я, уже зная ответ.
— Буду благодарна, — ответила Мирослава, надавливая на дверь, чтобы ключ спокойно повернулся.
Пока я держал ёлку, девушка набирала в бутылки воду и беззаботно рассказывала о себе. Она только-только отучилась на архитектора и теперь работает в небольшой компании, в которую её пригласил дальний родственник.
— Занимаюсь чертежами, — объясняла она, проталкивая бутылки с водой в ведро с ёлкой, чтобы та стояла ровно. — Мне это нравится, но иногда так утомляют расчёты. А вы кем работаете, Владимир?
— Можно просто Вова, — я помог с особо прямой бутылкой, придерживая одной рукой дерево. — Я отучился на теплотехника, но, честно, терпеть не мог свою специальность, поэтому купил курсы и теперь работаю веб-дизайнером.
— Тогда можно просто Мира, — она лучезарно улыбнулась. — Это не редкость в наши дни. Лишь бы образование было, а какое — неважно. Но это не плохо, — она отряхнула руки от капель воды. — И не хорошо. Закономерность.
Я кивнул:
— Согласен. Хотя архитектор звучит покруче, чем веб-дизайнером.
Мира рассмеялась. Хорошая она.
Каким-то образом я задержался у неё ещё ненадолго. Помог с опавшими иголками и с украшением.
«Вы же дизайнер!» — так она это мотивировала.
— Спасибо, Вова.
Я стоял у открытой входной двери. Подъезд казался хищной пастью.
— Будешь должна, Мира. С наступающим.
— С наступающим!
Квартира впервые показалась такой пустой.
***
— Володик! Ну как ты умудрился?!
Я поморщился. Голова и так раскалывалась, а мама совсем не умела быть тихой.
— Не знаю. Сам не в восторге.
Я вытащил градусник из под мышки и начал крутить его на свету, пытаясь понять, до какой отметки дошла ртуть.
Тридцать девять с небольшим.
— Гадство, — пробормотал себе под нос.
— Сильно плохо? — сочувствую спросила мама.
— Помирать не собираюсь, но встречать будете без меня.
— Ты просто не хочешь помогать с ремонтом!
— Как скажете, дорогая матушка.
Я посмотрел на время. До нового года двенадцать часов.
— Но может я успею сбить температуру и приехать…
— Даже не думай. Там тридцать градусов мороза. И нас ещё с отцом заразишь. Лежи.
Тоска.
— Ладно. Хорошо вам отметить.
— Не расстраивайся. Завтра тебя навестим.
Я попрощался и пошёл на кухню за жаропонижающим. Вечер обещал быть томным.
***
Куранты сообщили, что очередной год прошёл. Температура у меня спала и застряла на противной отметке тридцать семь и пять. Я сидел на кровати, укрыв ноги одеялом, и чистил мандарины. Настроения не было.
В чувства меня привёл дверной звонок, которого я не слышал с тех пор, как въехал (родители и курьеры предпочитают стучать).
Ещё больше я удивился, когда увидел за дверью Мирославу.
— С Новым годом! — она с порога протянула мне тарелку с печеньем. — Возвращаю должок.
— С Новым, — растерянно отозвался я. — Ты не с родственниками?
— Они мне за двадцать с лишним лет надоели, — отмахнулась она. — Век бы их не видеть.
Я понимающе кивнул и принял тарелку.
— Тебе тоже?
— Не совсем. Я собирался к ним, но слёг с температурой.
— Бог ты мой, — охнула Мира и приложила ладонь к моему лбу. — Горячий.
— Спасибо.
Мира с недоумением посмотрела на меня, а потом рассмеялась.
Прохладно и приятно.
— Тогда, может, отметим вместе?
— Заражу ведь.
— Не страшно.
Немного нервничая, я пригласил её в квартиру. Стола, кроме компьютерного у меня не было, поэтому мы разместились на диване, поставив тарелку с печеньем и бокалы (Миры) на табуретку.
В её бокале была газировка, а в моём ринзасип.
— Ну-с… — она подняла бокал. — Счастья и, главное, здоровья.
— Оно мне точно пригодится.
Мы чокнулись бокалами.
У лекарства был противный вкус, но сейчас, несмотря на болезнь, отсутствие стола, презентабельного вида и подобающего настроения, я был счастлив. Всё не так уж плохо.
Сейчас если и вешаться, то только на гирлянде.
Праздник же.