вопросы и ответы // questions and answers
— потому что в них есть краситель: измельчённая краска, смешанная с воском, если точнее.
— а откуда краситель берёт цвет?
— много откуда. из внешнего мира.
— да, как деревья. или цветы. или фрукты.
калеб заучил наизусть ответы на все вопросы, которые ты задавала ему при знакомстве, каждый раз когда учёные возвращали тебя к нему, после экспериментов. «кто ты?» был всего лишь первым из множества вопросов, что ты ему задавала. твоё любопытство было врождённым и безграничным. и с каждым твоим возвращением оно становилось лишь сильнее.
список тем в исследовательском центре гайя был весьма ограничен, поэтому некоторые вопросы калеб слышал чаще, чем ему бы хотелось.
— почему мы всё ещё слышим наши голоса, после того как перестали говорить?
— дверь закрыта, комната пуста, и поэтому наши голоса не могут её покинуть.
— куда уходит солнце, когда становится темно?
— к людям, которые до этого находились в темноте. солнце светит всем по очереди.
— почему уколы такие болезненные?
— потому что иглы — очень острые. а вот кожа мягкая, полная нервных окончаний. я знаю, это может пугать, но на самом деле именно потому, что эти иглы острые, укол получается быстрым и не таким болезненным. когда они острые — это хорошо. и то, что у тебя есть нервные окончания, тоже, потому что с их помощью твоё тело предупреждает тебя об опасности. тебе просто нужно дать понять ему, что всё хорошо. если же у тебя не получается — просто скажи мне.
— врачи знают, что нам страшно? как думаешь, если мы будем плакать, это поможет?
— я не боюсь. и ты.... эй, подойди поближе к стеклу. смотри, если дышать вот так, оно постепенно запотевает. видишь? теперь ты будешь рисовать пальцем фигуры, а я буду угадывать.
в первые годы жизни под опекой джозефины, когда весь мир ещё был чем-то новым и неизведанным, твои вопросы стали сложнее. теперь, для того, чтобы ответить на них, калебу нужно было прилагать больше усилий: находить, осмысливать и преподносить всю собранную информацию простым и понятным языком.
— почему самолеты могут летать?
— потому что их крылья имеют форму, которая помогает самолету держаться в воздухе.
— почему муравьи могут переносить большие вещи, будучи такими маленькими?
— потому что у них лёгкие и прочные панцири, плюс они умеют работать в команде.
— потому что в нем есть химическое вещество под названием капсаицин. именно оно вызывает ощущение жжения во рту.
— не знаю. может, они переговариваются о том, кто больше всего поймал червяков?
— слишком много, чтобы можно было сосчитать. попробуй сама, мелкая, сколько можешь насчитать ты?
после каждого ответа следовала тишина. ты хмурилась задумчиво, полностью сосредотачиваясь на переваривании новой информации. а затем хмыкала — иногда одобрительно, иногда растерянно. и если вы оба не знали чего-то, то вместе искали ответ, который бы вас устроил.
калеб всегда был только рад удовлетворить твоё любопытство. хотя, если быть откровенным до конца...
— угх. ладно… ай! калеб, поаккуратнее! ты мне своими пальцами чуть глаз не выколол.
больше всего калебу нравились вопросы, которые ты задавала, когда хотела, чтобы он научил тебя чему-то.
— ты умеешь завязывать шнурки?
— конечно, калеб умеет. иди сюда, мелкая, научу.
вопросы, которые касались и его, и тебя.
по мере взросления твои вопросы менялись вместе с тобой:
— почему математика такой отстой?
— потому что кое-кто постоянно притворяется спящей каждый раз, когда я начинаю объяснять, как решать дифференциальные уравнения.
— калеб, эта вечеринка такая скучная, может, лучше сходим за мороженым?
— не представляешь, как долго я ждал этих слов, идём.
— почему ты всегда отдаёшь мне весь шоколад, который получаешь на день святого валентина?
— потому что ты любишь сладкое намного сильнее, чем я, мелкая. к тому же, для меня шоколад значит лишние километры.
— бу-у. ты не предупреждал, что домой я пойду с занудой калебом.
— напоминаю, что этот зануда калеб заботится о том, чтобы у тебя всегда было чем перекусить.
когда калеб уехал в воздушно-космическую академию, твои вопросы снова изменились:
— калеб! пришли мне рецепт своих фирменных тушёных крылышек? мы с бабулей соскучились по ним!
— когда я вернусь домой в следующий раз, тебе следует внимательнее наблюдать за тем, как я готовлю.
— повторяю: мы с бабулей хотим есть СЕЙЧАС.
— терпение — добродетель, мелочь.
— как великодушно с твоей стороны.
иснова твои вопросы изменились, когда ты вернулась из колледжа:
— у меня скоро каникулы, у тебя есть какие-нибудь планы? ты приедешь домой?
— напиши когда, я постараюсь освободиться.
— ты не общался с бабулей в последние дни? она говорит, ты не звонил ей некоторое время. я сказала, что это странно, потому что со мной ты созваниваешься каждый день.
— позвоню ей сразу же, как вернусь с этого задания, обещаю... так ты теперь сплетничаешь с бабулей за моей спиной? — каждый раз, когда ты включаешь дурачка, вообще-то.
твой мир расширялся, а вместе с ним росло и твоё любопытство. то, что раньше было простой любознательностью, теперь превратилось в расспросы и анализирование, в непринужденные поддразнивания, а иногда — в провокации.
неизменным остается лишь то, кому адресованы все твои вопросы. как после смерти калеба, так и после его возвращения. он долго размышлял над твоими «где ты был?» и «почему?», первым «кто ты?» и до сих пор не уверен, что ты хочешь знать ответ на них.
калеб прекрасно осознаёт, что своими действиями совсем не помогает себе. потому что после того, как тебе пришлось учиться жить без него, его прежнее место в твоей жизни исчезло, а его нынешнее положение довольно хрупкое. и если ты подметишь это, спросишь напрямую, калеб лишь отмахнётся, как и всегда. скажет, что твоя сумка вдруг сама упала, а из неё выпал блокнот и раскрылся. калеб будет настаивать, что подобрал его, потому что хотел положить на место.
если бы ты сейчас был здесь, что бы ты сказал?
сколько пар обуви у тебя было? знаешь, от нашего прежнего дома ничего не осталось. я примерно помню, сколько у тебя было моделек самолётов*, но при этом совершенно ничего не помню про твою обувь. меня это пугает.
что мне делать, если эти чувства теперь со мной навсегда? ты так и не рассказал мне этот чёртов рецепт, калеб. что, если я никогда не смогу повторить его?
что, если я никогда не смогу тебя простить?
калеб никогда не знал, что ответить. он не знал, имеет ли он вообще право разговаривать с тобой.
и всё же он записывает рецепт тушёных куриных крылышек, а затем вкладывает листок в твой блокнот.
и возвращает всё на свои места.
после этого твои вопросы становятся ещё более непредсказуемыми, размытыми и по-своему пугающими. в них больше нет никакой последовательности. и калеб уже не знает, чего ты ждёшь от него — реакции? или, может, того, что он обнаружит тот скрытый смысл, который ты вкладываешь в них? в конце концов, ты всегда была любопытной.
поэтому всё, что может калеб, — отвечать на твои вопросы.
— ...тебе будет больно, если я укушу её?
— все твои друзья думают, что ты умер. если ты скажешь моим друзьям, что я мертва, мы станем призраками?
— у нас остались какие-нибудь незавершённые дела?
даже во снах ты продолжаешь задавать ему вопросы:
— калеб, почему ты всегда находишь меня первым?
вопрос такой же простой, как и те, что ты задавала в детстве. — возможно, это потому... что я люблю тебя чуточку больше, чем ты думаешь.
и когда ты задаешь ему этот лёгкий вопрос, между вами всё перестает быть таким сложным. ваша жизнь становится лучше и проще, несмотря на все нависающие над вами угрозы.
и лишь после этого калеб может расслабиться, лёжа в постели рядом с тобой. вы тесно прижимаетесь друг к другу, переплетая конечности, и он укрывает тебя собой. тепло его тела окутывает так плотно и мягко, что даже солнечные лучи не могут коснуться тебя. калеб вдыхает твой запах. и с шумом выдыхает.
мир вокруг вас безмолвен, небеса всё ещё окутаны тьмой, и между вами остаётся место только для простой и чистой правды.
ни ты, ни калеб не можете точно сказать, кто первым сжал другого в объятии, когда эти слова повисают в воздухе.
ты тихо мычишь, а калеб закрывает глаза, позволяя темноте поглотить вас обоих.
и следом за самым простым вопросом следует по-настоящему страшный:
— как думаешь, какой будет твоя смерть?
калеб напрягается. ты прижимаешься головой к его груди, прислушиваясь к его сердцебиению. он дышит медленно, стараясь успокоиться, замедлить его.
он думает о своей жизни, обо всём, что видел, обо всём, что с ним произошло. о том, что он знает. и о тебе. калеб всегда думает о тебе, потому что ты — вся его жизнь.
он думает об исследовательском центре гайя, о взрыве, о жозефине и о флоте, об эвер и о профессоре люциусе. он думает о том, как бы на самом деле хотел умереть. и о том, насколько удачлив.
всё, что он может сделать, — ответить.
и впервые в жизни калеб сожалеет о том, что ты что-то у него спросила.
он обнимает тебя ещё крепче, закидывая ногу поверх твоих. вдыхает как можно глубже, словно заставляя свои рёбра сдвинуться, поглотить тебя.
между вами не остаётся места ни для чего, кроме правды.
*примечание: самолёты — напоминание о «старом» калебе, о том, каким ты его запомнила до взрыва и всего, что произошло после. обувь это — «всегда ли ты был таким, как сейчас?», потому что ты помнишь его другим, ты помнишь его любовь к самолётам, помнишь его заботу, то, каким хорошим старшим братом он был. но при этом ты совершенно не помнишь его обувь = не помнишь его таким, какой он сейчас — полковником, чужим человеком, почти незнакомцем.
ты задаёшься вопросом всегда ли была эта темнота в нём и вместе с тем ты тоскуешь по своему «умершему» старшему брату, которого теперь уже не вернёшь.