О том, почему важно понять, где Lolium
Давние и совсем отложенные дела принято начинать с понедельника. Я давно обещал отрецензировать поэтику Литра. Как и всё, откладывал до следующего подходящего дня. Уже второй месяц 2026-ого, пусть его тон будет поэтичным. Или?
Перед любым большим критическим анализом необходимо выработать критерий, закон суждения. Иначе критика не будет иметь ни иерархии, ни веса. Однако есть в критической среде проблема, которая досаждает жанру. Я уверен, что все критики руководствуются критериями, но также уверен в том, что многие их не репрезентуют и не обосновывают перед читателями. По какому, например, критерию Лев Данилкин хорош или плох, как биограф? А какой критерий обоснованно позволяет заявить о недостаточном уровне премированных на Лицее авторов? Впрочем, важно объяснить критерий, который выбран главным в Кулуарах.
Наш критерий основан на своеобразном и не совсем распространённом понимании поэзии. Поэзия для нас — экстремальная точность в выразительности, искусство найти не только подходящее, но единственно-возможное слово при том условии, что разделительная черта почти непознаваема, её невозможно осознать. В нашем понимании хорошая поэзия всегда близка средней, но отличие в том, что хорошая поэзия всегда выбирает те слова, что возможны. Подходящее в ней неосуществимо. В отличие от прозаического регистра — поэтический ограничен. Он всегда должен быть избыточен. И цена неточного, ошибочного выбора в поэзии выше.
Проза изящна, как длящееся, как мерность колебаний вагона, — поэзия изящна как момент, как первый увиденный в детстве финт Бергкампа.
Именно момент и его точность, его соотнесенность остальному отделяет хорошую поэзию. В стихотворном произведении может не быть ничего сверх, но тонкая деталь всегда определит красоту. Однако литровая поэтика необобщаема, её невозможно типизировать из-за множества авторов, которые слишком различны. Это и укрепляет журнал и, вероятно, делает его сопричастность к литературе по-хорошему расплывчатой. Литр растекается в муравьиных ходах-сообщениях к совсем разным читателям. Однако, парадоксально, что эта неопределённость в редакторской работе порождает журнал нового порядка — да, он поэтический, но вся его идентификация держится на визуальных образах. Если дать любому человеку прочесть пару стихотворений с Литра, он навряд ли скажет, что это с одного и того же издания.
Есть в Литре и та поэзия, что тихо ждет своих читателей за деревенской церковью. Это поэзия Евгении Евшенко.
Её работы перед той чертой, за которой талант начинает созидать важные вещи. Но как бы близко не находиться к этому, особенно с трансцендентным билетиком в руках, туда просто так не пускают, даже за определённые догадки:
Я гляжу: на тебе — чернобурка лиса. И не челядь, не чернь — человече. Горе черпал в сапог, с дуру высечен был, плакал в храме, молился в мечети, Чечевичные плевелы ел на полях, и тем паче — чернил, да увечил Белой водкою тело свое — чернозём. Но твой шаг, где б ни лёг, там он — вечен. Отчего? От того, что ни спаивал где чернецов по скитам, где ни встречен Был течением рук, где бы слёзки не лил — падал мех с чернобурки наплечной. Меч елейный — слова его — косы рубил. И любил он, любил, да калечил. Я спросила: почто ты несчастен, один? «Так ить нéжили ж мы, вот и нече».
Хорошее произведение, фонетически выверено, в звуках аккуратное, точное. Но эта точность привносит в жертву семантический нюанс.
Те же чечевичные плевелы очевидно найдены честно, но нюанс в том, что у чечевицы нет привычной плевы в ботаническом смысле, как у зерновых культур. И, что более важно — в библейском каноничном сюжете притчи не было чечевицы, потому что плевел имитирует пшеницу. Евгения решила поддаться соблазну и последовать за главным звуком. Но пшеничные плевела в звуковом смысле никак бы не уступили чечевичным, скорее добавили бы нужного темпа (на слове «чечевичные» первые одинаковые слоги дают речевому аппарату не совсем подходящую осечку из-за повтора) и подкрепили бы ближайшие звуки: п из— черпал, сапог, плакал, плевелы, полях, паче. Впрочем, сама фраза тоже не совсем точна. Плевел — иная культура, то есть можно есть пшеничные плевы или плевел, опьяняющий. Но эту неточность можно простить, как и чечевичные плевелы. Хотелось бы, чтобы Евгения наконец преступила черту, и во многом это станет возможным после того, когда трепетно будет сохраняться языковой нюанс.
Всё кончается, кроме слёз. В линзах капель огромен мир. Так работают за двоих, Как весною рубцы берёз — Пара слезных моих желёз. Пара рук моих, пара гирь Рукавами ведут пунктир От щеки твоей до щеки, Только посуху, ты — не плачешь. Я три слезницы наберу, Пока ты ещё будешь спать, Пока мой кривоногий путь Будет мысль мою обгонять, Пока, силясь слова вязать, Буду путать их цвет и суть. Сотню слезниц тебе снесу, Похоронишь в своём лесу, Где хвоинки в ногах хрустят, Где, невидимый, ты чудачишь. Всё свернёт, кроме этих рек, У которых брега — гранит, Ты на шею, как оберег, Мои слёзы, лединки, снег, Понавесь, и пускай висит. Голова твоя, тёмный скит, Как случайно, найдёт ночлег, На ладонях, где путь пролег Моих слёз, да где кровь бежит, Не моя. Та, что ты мне назначишь.
Еще одно близкое прекрасному произведение. Но все еще выпускающее детали. Тут к слову вновь есть чечевица — линза, немецкое слово, образованное от латинского lens, что переводится как чечевица. Если сильно придираться, можно сказать, что капля не может быть линзой, да, капли могут оптически искажать, но линзы не бывают каплевидной формы. Но эта художественная условность допустима. Недопустима фраза — «пока мой кривоногий путь». Все, что имеет такую характеристику, как кривоногий, должно обладать ногами. Путь не имеет ног, только следы. Но по кривому пути заячьего следа можно выйти в березник к тетереву. И кажется, в последнем на сегодня опубликованном в Литре от Евгении ей почти удалось.
В противовес полновесной, тягучей и фонетически выверенной поэзии Евгении есть в Литре и что-то необязательно-легкое, вроде «Метели» от Анастасии Курзиной. Неплохая попытка удивить совмещением отдаленных вещей. Но образы не получаются достоверными опять же из-за упущенной точности:
с парапета прыгнула жилка вишневой косточкой
Этот отрывок непознаваем. Он остается в голове, кажется, навсегда нерешаемыми вопросами. Но вдруг придет ответ: почему жилка? Почему она прыгает с парапета? И почему вишневой косточкой?
Но есть и важная легкость формы, к которой, вероятно, хорошо было бы присоединить всю возможную легкость русского языка.
Есть в Литре и другое из легкого и почти гениального.
Четверостишье от Тонны, которому можно простить неточность с растрепанными пятиэтажками.
Мрак растрёпанных пятиэтажек И вой заводской трубы. Дым развивается серой пряжей. Я видел море, а вы?
Все здесь ради простого бытового факта, который фиксирует абсолютное. Действительно, видели ли вы море? Ведь море всегда остается большим и будто всё остальное уже не такое важное после того, как впервые посмотрел на море. Вероятно, примерно это имел в виду Хайдеггер, когда пытался объяснить экзистенцию присутствия. Как после такого вопроса не осознать себя в полной мере? Как после такого вопроса не отделить себя от событийного?
Кажется, всем необходимо это прочесть.
Новая и уже замечаемая поэтика Литра только приобретает свое. Визуально сцепленная — она всегда слишком разная, где каждый может найти чего-то своего. Мы же кулуарно попросим литровцев кое-что. Но это кулуарно. А пока читайте поэзию на Литре. Там бывает хорошее.