Испанские поэты

На кулуарный просмотр мы отобрали два испанских фильма. Они оба поэтичны. Сюрреален в своей поэтике Андалузский пес, название которого — кличка большого мастера Федерико Гарсии Лорки. Луис Бунюэль и Сальвадор Дали так прозвали друга за его нежные, невозможно мягкие для мужчины строчки. В контексте того времени и той Испании Лорка выглядел рудиментарно. Но все же он мог и в таком времени находить для своих произведений точные, легкие и податливые воображению образы. Вероятно, в оригинале Федерико мелодичнее, но сравнительное его мастерство вряд ли утрачивается с переводом. Главное в Лорке — умение подметить, что белые женские бедра в лунном свете могут метаться, как пойманные форели. Его сравнения настолько визуально сильны, что представить себе ночь Сантьяго гораздо проще, чем ночь Сочи. Настолько же притягательно по-южному он обращается со звуками. Шуршание крахмальных юбок уподоблено порезанному шелку завес. Действительно, ветер, путающийся в балдахине, — это интимный южный звук. Шелест моря продолжается шелестом олеандра. И все эти звуки утонченно подчеркиваются так: ...и дальним собачьим лаем за нами гналась округа...

Лорка, впрочем, был человеком неординарным и в быту, так, например, он по воспоминаниям Дали любил пугать друзей представлением своего же погребения и очень долго потом после таких представлений смеялся. Он обижался на Луиса Бунюэля за их с Дали фильм, но быстро простил, хотя всем говорил, что фильм тот малюсенький. Однажды Федерико оборвал акт любви своего друга, случайно упав с лестницы, однажды душевно захворал и так и не вышел к Рубинштейну, который ждал его пять часов, однажды пытался поставить пьесу о любви бабочки и таракана. Жил он расстроенно, и в период волнений уехал в испанскую провинцию, из которой и вышел, о которой и писал, — и там его же и расстреляли франкисты. Луис Бунюэль потом писал:

"Среди людей, которых мне довелось встретить в жизни, Федерико занимает особое место. Я говорю не о его театре и поэзии, я имею в виду его самого. Он был истинным шедевром. Трудно себе представить другого, похожего на него. Он был неотразим и тогда, когда за роялем подражал Шопену, и тогда, когда показывал пантомиму или разыгрывал театральную сцену. Что бы он ни читал, с его губ срывалось нечто прекрасное. Сколько в нем было страсти, радости, молодости! Он был подобен пламени."

Вообще очень визуально-иносказательная поэзия у многих испанцев того времени. Антонио Мачадо в своем Береге Дуэро так пишет:

Есть что-то детское в радости поля.
Среди травы голубеет, в утреннем мареве нежась,
новорожденный цветок.

Хотя Мачадо и относится к другому, более старшему поколению, он во многом созвучен Лорке в своей любви к малой Испании, к Испании провинциальной. Есть у испанской поэзии тяга выхлестнуть язык в неожиданном сравнении, это наблюдается и у Мигеля Эрнандеса:

Зрачки мои — окна в поле,
где бродит забытый смех;
висок мой чернее смоли,
а сердце — как белый снег.

И я в ворота июня,
гонимый крыльями зла,
вхожу, как серп новолунья,
во тьму глухого села.

Мигель Эрнандес входил в Поколение 27 — объединение, которое собственными усилиями создал Лорка. В двадцатисемилетних состояли и его друзья: музыканты, писатели, режиссеры и художники. Они хотели привнести в испанское искусство европейские веяния. Но модерн в лице Лорки и его друзей оставался близким традиционному искусству. Их эксперименты, вероятно, оставили нам единственную возможность подышать той свободной, навечно приятной Испанией. Испанией, где ощущение корриды похоже на легкое предвкушение очередных развлечений завтрашнего дня, но никак не на главную сторону жизни. Испания разнообразна и свежа.

Но большую беду все они чувствовали остро:

И боль, и плащ ее
опять, опять выходят нам навстречу.
Опять в тупик, где слезы — бытие,
вхожу, дождем иссечен.

Так и получилось, что кто-то из них не дожил до самой большой беды. А кто-то ее так и не пережил:

В колыбели голодной
сыночек качался.
Луковой кровью
сыночек питался.
Кровь его стынет.
Луковый голод,
сахарный иней...
Смуглая женщина
лунной капелью
плачет и плачет
над колыбелью.
Смейся, сыночек,
лунную нежность
пей сколько хочешь.

Одновременно с теплым солнцем всегда существует на обратной стороне холодная луна, и они непременно чередуются. Но так ли это важно, когда мы вновь ждем рассвет?