О новой незаметной прозе

Культура – всегда объем. Основание для первых и гениальных можно найти только на больших площадях, где происходит всход. И пусть сейчас трудно все и непонятно, но кажется, что русским людям стало впервые за долгое время искренне интересно заглянуть в уголки старой купеческой Москвы и погулять среди лип. Также, как и все, я тоже хочу. Но пока заглядываю на страницы маленьких, но своих, настоящих, для читателей, журналов. Где все как раньше. Литература тех рядов, что далеко за третьим эшелоном, но для тех людей, кто наконец забрел в свой родной тупичок улиц детства. Неважное и близкое в конце концов даст свой материал на котором напишут все лучшее. Это необходимые рассказы и куда более необходимый процесс. 

В Литре чаще публикуют поэзию. Ее тоже стоит отрецензировать. Но в этот раз о прозе, которой, отчего-то неприлично мало публикуется. Последние из тех, что мной прочитаны – коротенькие рассказы в две-три страницы от Паши Кисты (“Измена во сне”, “Дикая Слива”) и Герды Казанской (“Муха”, “Олеженька”). И это по-своему прекрасная литература.

Рассказ “Муха” рассказывает об умирании забытого человека. Это в целом классическая русская проза об оставленном, где главное в герое та воля, с которой он отдает себя смерти. Тот последний жест вечной усталости, когда отдаются судьбе. Рассказ стилистически подобен реалистам-классикам, тем не менее иногда в стиль проникает современная нейтральность. 

Но как-то к вечеру в феврале Иван Иванович был вдруг разбужен от своего тихого и уже привычного забытья звуком «жжж»

Если попытаться обставлять все в стиле дворянской прозы, когда рассказ не спешен и ведется обстоятельно от человека в кресле, в котором будто сидят уже шесть сотен лет, то стоит избегать конструкций нормальных для нас, вроде “Но как-то к вечеру в феврале”. Вероятно, можно было бы как-то так:

Одним февральским вечером Иван Иванович вдруг был разбужен, из тихого и привычного забытья вывел его назойливый звук “жжж”.

Есть в рассказе и маленькие неточности:

Запахи, чувства, сны, мысли, голод, жажда и прочие проявления жизни покидали его один за другим.

Если и перечислять проявления жизни, то отделять их от всего, что может быть проявлением не только жизни, как запахи или голод с жаждой. Есть в рассказе и откровенно неудачные моменты:

«Откуда? Что? Кто посмел?» — эта живая неожиданная мысль заставила Ивана Ивановича встать, пройтись в поисках источника звука и обнаружить его.

Если триада вопросов логична, то вот то, что это неожиданные мысли, пожалуй не соответствует действительности. Это самые первые вопросы, которые могут возникнуть при раздражителе. Была бы неожиданной мысль: “захотелось почесать руку”. Однако, мысль о раздражителе все же заставила Ивана Ивановича встать и пройтись. Глагол не очень подходит семантически. Проходятся всегда не спеша, почти бездельничая, без конкретной цели. Неправильно употреблять слово “пройтись” рядом со словом “в поисках”, далее в предложении совсем иностилевые слова “источник звука” и “обнаружить”. Дело в том, что до этого проза была не нормативной, практически полностью в регистре художественном. Здесь же, зачем-то на одно предложение добавляется стиль новостных повесток. Вот так звучит следующее предложение:

Между оконными рамами Иван Иванович лицезрел чёрную жирную жужжащую муху.

Малоупотребимое в жизни и в нормативных ситуациях “лицезрел” соседствует с “источником звука”.

Однако, существует вероятность, что это осознанный выбор и своеобразный прием. Дальше в рассказе Иван Иванович знакомится с мухой и то ли превращается в муху сам, то ли ощущает себя живой подвижной мухой. Вторая часть рассказа чем-то напоминает пелевинскую Нику. После долгого сожительства с мухой Иван Иванович оживает. Несмотря на некоторые стилистические недочеты рассказ остается той небольшой приятной историей с прекрасными иллюстрациями (за иллюстративную часть ответственен художественный редактор журнала Арсений Длинный).

Второй рассказ Казанской “Олеженька” – сентиментальная ретроспекция-ревизия жизни. Действительно о старой, советской Москве и о том, какой бывает настоящая забота. Стилистически рассказ выдержаннее, чем “Муха”. Характер героини (бабушка) прекрасно списан. Вот. например, как объясняется побег в ночь из дома до Боткинской больницы, где лежит муж:

Тапочки забыла положить ему в сумку. Как он будет в больнице без тапочек?

Действительно, большая любовь. Бабушка ведет всю дорогу заочный разговор с Олеженькой. И рассказывает самое яркое из своих с ним дней. Быт и жизнь советской Москвы, ее рабочих описаны нежно и так, будто Казанской все это рассказывала ее бабушка. Рассказ стоит прочитать хотя бы из-за его легкой тоски по молодости и светлой, почему-то непоколебимой уверенности в хорошем, что обязательно ждет впереди.

Конец не дает драмы, которую с неприятным чувством ждешь. Пусть все у Олеженьки будет хорошо, и пусть отказались от того конца, который мог бы в теории дать возможность взять в будущий сборник от какого-нибудь большого издательства. Но все таки пусть близкие будут здоровы.

Проза Паши Кисты подростковая. Та проза, что осознает себя и понимает, но все равно сохраняет некоторую надежду. Надежду на комплимент. Все два рассказа похожи на документальные зарисовки из жизни шестнадцатилетнего Московского паренька. Написаны они примитивно и прямо, наивно где-то. Но отчасти в них в каком-то объеме есть тот репортажный неподдельный интерес. Когда вдруг выпал шанс посмотреть на жизнь человека и узнать его. Я через прозу познакомился с Пашей Кистой, пусть я никогда с ним не общался, и не видел его. Но я знаю, что это за человек.

Однако отсутствие в целом у этих микроисторий стилистической ценности позволяет почему-то завайбовать с Пашком. И весь рассказ “Дикая Слива” прокататься с ним в метро и пропить пиво с большегрудой девушкой-альтушкой. Есть в его прозе что-то, что устраняет дистанцию, что намного понятнее и ближе, чем весь тот напечатанный аутофик от премиальных писательниц из Альпины и прочих, про травмы, лесбийский опыт и прочее. У Паши этого всего нет, но остается стойкое ощущение, что мы с ним точно пили пиво. Ради переложения опыта во многом и читается литература. И пусть рассказы Кисты технически не совсем проза, они намного более литературны, чем то, что коронуют в премиальных этажах. 

А еще у Пашка есть прекрасные подмечания:

Утром сон ходит на цыпочках.

Действительно так, его легко спугнуть и он также неустойчив, как любой, кто поднялся на носки.

Кстати это из рассказа “Измена во сне”. Там Паша убивает любовницу выстрелом эякулята.

Слушал музыку в дешёвых наушниках, которые трещали, как цикады.

Точнее звук от дешевых наушниках не описать.

Прикольная наивно-дневниковая проза, которая не претендует на что-то, кроме небольшого комплимента. Твоя проза, как баночка холодного пивка, Пашок.

Отдельно необходимо сказать о иллюстрациях Арсения Длинного. Это та часть журнала, которая отделяет стильное от не стильного. Прекрасные гравюрные произведения, очень похожи на абстрактно-абсурдные миниатюры лексического мира журнала. Без них Литр потеряет то, что отличает его от всех остальных. Визуальный стиль, как будто ретро-авангард, как будто бурлеск в пене шампанского, как будто где-то недалеко кашляет Анатолий Зверев. Наслаждайтесь, друзья!