От семьи к рынку и обратно: опасность переноса логики различных социальных порядков
Начать нужно с того, что нередко в условно правой информационной эхокамере, особенно среди либертарианцев модуса догматического ротбардарианства или рэндианства, происходит некого вида подмена. Подмена эта, безусловно, является проблемой как внутренней для самой эхокамеры, так и внешней по отношению к ней.
Сама же эта подмена полностью вытекает из довольно слабого, если не отсутствующего, понимания природы человека, которая, безусловно, является фундаментом для любой идеологии в принципе. И точно так же, как дом, построенный на ужасном грунте, рухнет, так и политический проект, основанный на ложных представлениях о человеческом естестве, обречён на то, чтобы запомниться как коллонтайство и смежные ему последствия.
В данном эссе я раскрою вам эту подмену и укажу на тот фундамент, который, пусть и с доработками, стоит уже две с половиной тысячи лет.
Наверное, ни для кого не будет секретом, что современное либерал-либертарианство строится на принципах индивидуальной автономии, рациональности и атомизма.
Первый принцип представляет из себя концепцию, согласно которой каждый человек является хозяином собственного тела (в либертарианской терминологии он известен как принцип самопринадлежности). В сущности этот принцип действительно хорошо функционален в сфере права. Однако если рассматривать его как принцип онтологический, то вытекают достаточно серьёзные проблемы.
Если мы принимаем концепцию, согласно которой я владею своим телом, то мы предполагаем существование двух сущностей: первой, самой загадочной — Я, и второй, более ясной — тела. Тут же встаёт вопрос: что есть то самое чистое Я, которое владеет телом? Можно ли мыслить человека без тела?
Если вы христианин или анимист в любой итерации, то можете блестяще решить эти вопросы, заявив, что то самое Я есть не что иное, как душа. И тут, в рамках вашего мировоззрения и логической последовательности, вы будете, безусловно, правы.
Однако даже у вас возникнет тот же вопрос, что и у атеистов, которые этот принцип разделяют. Что мы можем сказать о душе (Я)? Не плодим ли мы сущности без всякого основания лишь на основе нашей политической потребности? Не создаём ли мы такого же рационального nowhere man, который почему-то имеет внеконтекстные представления о справедливости и некие ценности вне обстоятельств, его создавших, как это сделал Джон Ролз в своём мысленном эксперименте с вуалью неведения?
Во многом это уже давно поставленные вопросы, однако они успешно забываются в правых и леволиберальных эхокамерах в силу правовой функциональности данной концепции. Тем не менее как представление о социальной действительности такая концепция достаточно плохо выдерживает критику.
Таких философских фикций, основанных на заблуждениях модерна, который абсолютизирует человеческую рациональность и объективирует её, крайне достаточно как у правых, так и у левых. И даже несмотря на влияние Хайдеггера, который показал, что человек есть существо от бытия не сепарированное, а есть само бытие (всё это делалось в тот момент, пока на наших просторах кривозубый грузин объявлял себя и ему подобных царями природы и бытия в рамках доктрины соцгуманизма), нередко можно и сейчас увидеть инфантильные рассуждения с использованием характерных идиотических языковых конструкций вроде «рациональный эгоизм», «рациональный эгалитаризм», «рациональный либерализм» и так далее.
Как правило, люди, начавшие мыслить в таких категориях, и производят ужасающую не только с философской перспективы подмену, но и подмену риторически омерзительную, от которой то самое исследуемое естество пролезает наружу и заставляет с отвращением закрывать уши от того, кто эту подмену производит.
Когда абсолютно бытийные, многовековые практики и явления извращаются в силу политического мировоззрения, тогда и показывается суть всякой идеологии.
Редукция образования до услуги.
Редукция дружбы до обмена выгодами.
Данная подмена является попыткой переноса рыночной действительности на практики, которые существовали ещё до самого рынка как такового. Более того, именно эти практики во многом человека и определяют, и только через достижение внутренних благ этих практик человек может актуализировать себя в мире.
В то время как рынок, за неимением внутренних благ (под благом здесь подразумевается желаемое всеми состояние или форма внутри практики, относительно которой можно судить об успехе в этой практике; как правило, такая форма или состояние должны быть самодостаточными и желаемыми ради них самих), практикой являться не может. В случае рынка можно заявить, что таким благом являются деньги. Однако при выборе между жизнью с миллиардом долларов, который невозможно реализовать, и жизнью в любви и счастье люди, как правило, выбирают второе. Деньги сами по себе не имеют ценности; их ценность напрямую подчинена тем возможностям, которые они дают. Следовательно, самодостаточным благом они являться не могут, а рынок при отсутствии собственного блага не может считаться практикой.
Всё вышеописанное является классической критикой либерально-индивидуалистических политических и этических теорий со стороны неоаристотелизма, главным образом в лице Аласдера Макинтайра и Элизабет Энскомб.
Живя в XX веке, оба заметили, что рыночные процессы, которые не должны иметь никакого этического статуса, а быть вещью сугубо технической, начали проникать в этику — дисциплину о должном — и её же отравлять. Когда слово «хороший» стало подменяться словом «прибыльный», когда процесс личной реализации стал эквивалентен хрематистике — искусству накопления богатства, — тогда и стал очевиден великий раздел человеческой жизни, а именно её дуализм: одновременное пребывание в мире рынка и спонтанных порядков — макрокосме — и в мире семьи и практик — микрокосме.
Положение человека между двумя мирами было хорошо сформулировано Хайеком в книге «Фатальная самонадеянность», в главе под названием «Между инстинктом и разумом».
Под инстинктом Хайек понимал исходную природу человека как коллективного и политического животного. В этом он, с некоторыми оговорками, был во многом согласен с Руссо. Правда, Хайек уточнял, что альтруизм, солидарность и коллективизм носят преимущественно групповой, а не универсальный характер.
Однако, исследуя то, что находится между разумом и инстинктом, Хайек обнаружил такую вещь, как традиция. Традиция развивается и далеко не всегда соответствует нашим инстинктивным представлениям о должном.
Первым философом, который эти инстинктивные представления о должном систематически описал, был Аристотель. При чтении его произведений многие рассуждения кажутся тривиальными, однако именно за этой тривиальностью скрывается наша общая биологическая природа.
Вместе с тем, как верно заметил Юм, из одной лишь природы должное не выводимо.
Группы людей, которые благодаря развитию традиций — в частности появлению межгрупповой торговли, отказу от идеи автаркии и эволюции права — смогли создать современное общество, живут в условиях, радикально отличающихся от деревни с населением в триста человек. Однако человеческое естество за две тысячи лет существования цивилизации не изменилось — оно попросту не успело измениться.
Из-за этого и возникает ситуация двух миров, в которых одновременно живёт человек. С одной стороны, он живёт по правилам, описанным ещё в «Никомаховой этике», а с другой — пытается переделать себя под книги Айн Рэнд. Или же, наоборот, пытается построить государство на принципах солидарности и здравого смысла, который относится скорее к сфере инстинкта и далеко не всегда соответствует реалиям сложных социальных порядков.
Каждая из этих попыток грозит коллапсом и несчастьем. Именно поэтому крайне важно научиться различать жизнь со своими и жизнь со всеми.
