Почему Социал-Демократия в России невозможна
Начнём с основ, а именно с причин, по которым ведутся такие разговоры. С одной стороны, левые идеи, несмотря на весь ужас, связанный с ними в XX веке, остаются популярными и имеют не только кровавую славу, но и вполне ощутимые достижения. Некоторые оправдывают этими достижениями весь произошедший ужас и имеют соблазн утверждать, что стоит лишь добавить больше человеческих черт к левым идеям, как они станут самой лучшей идеологией; в этом контексте чаще всего упоминается социал-демократия. С другой стороны, тот пиетет, который долгое время существовал в России в отношении Европы, делал социал-демократию желанным атрибутом. В Европейском Союзе социал-демократические партии не только пользовались успехом, но и проводили, как казалось, вполне успешные реформы, которые приводили к росту благосостояния стран (сейчас это даже звучит смешно, особенно в контексте Германии).
Тем не менее, различные социал-демократические кружки никуда не делись, и некоторые даже предпринимают попытки организовать партии, самая известная из которых на текущий момент — «Социал-демократы России» (СДР).
Итак, каково было развитие социал-демократии как идеологии? Сама по себе социал-демократия имеет тесные связи с марксизмом, из которого она и вышла. Начальная идея названия заключалась в том, что существует либеральная демократия, сторонники которой есть как среди буржуазии, так и среди коронованных вельмож, хоть из Орлеанской ветви Бурбонов. Однако они, в силу своей сословной и классовой принадлежности, не могут понимать чаяний простого народа, который состоит из людей труда, пролетариата, и составляет основную часть населения. Поэтому социал-демократия в таком контексте — это власть трудящегося народа на собственное благо.
Красиво? А главное — как революционно! Но на деле всё вышло менее радужно, и истинная история социал-демократии началась с имени не Маркса, а Эдуарда Бернштейна. Кто-то из вас наверняка слышал это имя, может быть, даже видел его самую известную фразу «Движение — всё, цель — ничто», которая и является основой для социал-демократии.
Что же такого серьёзного сказал Бернштейн и почему именно после него стала всё более ощущаться разница между социал-демократами и коммунистами?
Логика Бернштейна со стороны марксистов максимально проста. Мы читаем Маркса и видим, что он определяет коммунизм как бесклассовое общество. Социализм он рассматривает как первую стадию коммунизма, где классы ещё существуют. При этом более подробных определений ни коммунизма, ни социализма нет. Раз так, мы можем утверждать, что цель для нас не играет никакой роли, так как мы не знаем, как это должно выглядеть, кроме общих черт. Тем более, что мы живём здесь и сейчас, где страдают рабочие. Значит, здесь и сейчас всеми возможными силами, в том числе и через парламент, мы должны сделать жизнь рабочих, жизнь трудового народа лучше. (Пересказ здесь вольный, я лишь передаю суть).
После этого в социалистическом движении начался сущий кошмар, и в зависимости от того, какой перед вами левый, вы можете услышать одно из следующих определений того, что сделал Бернштейн.
Вариант первый: предательство пролетариата, который уже стал сознательнее, а потому религия, этот традиционный опиум для народа, на него не действовала. Вот и выдумали нечто новое, чтобы отвлечь от классовой борьбы.
Вариант второй: это невероятно прогрессивная идея, так как она позволила избежать ужасов, к которым призывали и которые реализовывали коммунисты. Более того, это именно та основа, которая гарантирует отсутствие откатов за счёт своего поступательного эффекта.
\
Стоит ли пояснять уважаемому читателю, что оба варианта являются глупостью, что её напрямую вам никто не скажет, но которой то и дело сквозит через иные подобные, а чаще всего и более многословные высказывания и тексты? Мы уже давно научены, что всякое высокое высказывание о судьбах нации, класса, народа и так далее можно разложить на более примитивные и личные цели, которые чаще всего и являются сердцевиной мотивации любого человека и политика. Эти цели лежат в плоскости всего двух базовых эмоций — страха и надежды.
Если по какой-то причине человек действительно верит в высокие идеалы и отстаивает их без какой-либо выгоды для себя, то вы имеете дело с блаженным либо совершенно сумасшедшим человеком. И Бернштейн, как и ряд других социал-демократов, и Ленин, как и ряд прочих коммунистов, не были блаженными. Чтобы понять, почему это стало бомбой для левого движения, не нужно спрашивать, кому и что выгодно; нужно смотреть шире и помещать действие или фразу в контекст.
А контекст у немецких социал-демократов следующий. Основные идеи Бернштейна были высказаны в 1899 году. Ещё ранее, в 1871 году, образовалась Германская Империя, которая имела парламент — Рейхстаг. В 1878 году Социал-демократическая партия Германии (СДПГ) впервые вошла в парламент. Через какое-то время Бисмарк продвинул исключительные законы против социалистов, которые были отменены в 1890 году, и с тех пор СДПГ вошла в парламент и одержала свою первую крупную победу, оставаясь главной партией в стране довольно долгое время.
Из перечисленных фактов вполне возможно выявить следующий смысл: социал-демократы Германии попробовали разные виды взаимодействия с властью. Они поняли, что в легальном поле могут добиваться значительных результатов, а главное — эти результаты выгодны им самим. Они могут получать деньги, престиж и в целом ощущать собственную важность — это для них крайне важно, как и для многих других людей.
Однако есть проблема: социал-демократия — это революционное движение, как завещали Маркс и Энгельс. Значит, социал-демократы не могут и не должны утопать в удовольствиях, а должны готовиться к решающей битве рабочего класса за своё счастье. Этого, конечно, не хочется — зачем разрушать эти удобные и приятные кабинеты, зачем ссориться с влиятельными людьми, которые могут дать столько полезного, зачем разрушать жизнь, где удалось наконец возвыситься? А главное, зачем искать союз с непонятными рабочими, чумазыми, часто пьющими до беспамятства после тяжёлой и изнуряющей работы? Они не нужны, но как тогда выйти из этого идеологического и, что важнее, экзистенциального противоречия?
Очень просто. Социал-демократы должны не выступать против государства, а использовать его, чтобы сделать жизнь рабочих лучше, тем более что все знают, что это возможно, особенно здесь, в Германии. Дело в том, что ещё Отто фон Бисмарк ввёл пенсии и страхование в 1883-1884 годах. Разумеется, социалисты изначально не раздумывали над этими мерами, потому что понимали, что это отнимает у них электорат. Этот социализм называли казарменным, прусским, но тем не менее это вполне реальный прообраз будущего социального государства. А значит, если эти меры будут производить не прусский помещик и милитарист, а истинный радетель за судьбы рабочих, то есть социал-демократ, то получится совсем хорошо и в самом деле «марксоугодно».
Замечательное решение нашлось, но есть противники — как быть? Прежде всего, против этого, конечно, выступили различные русские, а также некоторые другие социалисты из отстающих стран. Однако у Маркса вполне чётко написано, что Россия — отстающая страна, и они только-только вступили на путь капитализма. Откуда им знать, как должно быть в передовой стране, согласно тому же Марксу?
Таким образом, социал-демократы нашли для себя удобный инструмент реализации своей политики и вполне могли использовать это как мишуру для получения простых (или не очень) жизненных удовольствий.
К этому стоит добавить, что у некоторых социал-демократов позже появилась идея о социалистических колониях — мол, социалистические страны вполне могут иметь колонии в виде отстающих стран, при условии, что социалистические метрополии могут помочь отстающим в развитии. Это было вполне в духе эпохи и, главное, в интересах той же Германии. Впрочем, справедливости ради, идеи о социалистических колониях не получили большого распространения, однако сам факт появления таких мыслей является более чем показательным.
Что не понравилось Ленину в идеях Бернштейна? Те, кто читал что-то из Ленина, знают о его несравненных ругательных бравадах против немецких социал-демократов, в первую очередь против друга Бернштейна — Каутского. Эти бравады иногда занимают по несколько страниц, но присутствуют почти в каждой крупной работе Ильича.
Почему же? Дело, конечно, не в том, что Ленин увидел в идеях Бернштейна губительный яд для рабочих. Всё было куда прозаичнее, и чтобы это понять, давайте теперь посмотрим на российский контекст.
В 1861 году состоялась отмена крепостного права, что запустило в полной мере развитие капитализма в России. У этого, конечно, есть положительные моменты: рост промышленности, городов, торговли, разнообразия товаров и родов деятельности, и так далее. Однако есть и проблема — ползучее разрушение крестьянского мироустройства, так как крестьяне всё чаще уезжали в города на работу. Сначала это было сезонно, но для кого-то становилось постоянной деятельностью, и это создавало большой стресс для крестьянского миропонимания. Ведь до этого они жили так же, как и их предки на протяжении многих лет, а тут — раз! — и нужно ехать от земли к бездушным машинам. На этой почве происходили личные и семейные конфликты, стрессы росли, условия труда были непростыми.
В то же время, в начале 1880-х годов группа "Освобождение труда" под руководством Г. В. Плеханова стала пропагандировать марксизм в России, разумеется, из-за границы, засылая литературу. Марксизм тогда набирал популярность в Европе бешеными темпами, и это очень привлекало русских интеллигентов, которые любили всё европейское, радикальное, а главное — научное: марксизм казался наукой из-за своей сложности и стремления на науку походить.
Марксисты того времени (впрочем, как и сейчас) не могли делать ставку на рабочих — их было мало, а те, кто был, являлись частью сезонных работников и недостаточно осознанными, так как только-только пришли на завод, то есть и стали пролетариатом. И это не говоря о том, что их грамотность оставляла желать лучшего, чтобы они могли понимать многословные марксистские штудии.
Таким образом, ставка могла быть сделана только на интеллигенцию, которая в России, слава Богу и её властям, почти всегда в массе своей радикальна. Интеллигенты чувствовали себя неприкаянными, лишними людьми, которых всюду оттеснили от жизни, и поэтому они должны были совершить что-то грандиозное и великое, чтобы отмыть свой грех неприкаянности, сделать счастье на Земле и, конечно, занять своё место в этом мире.
Марксизм с его революционностью и европейскойм закваской им подходит, но есть проблема. Те, кто внимательно читал Маркса, знают, что Россия — отстающая страна, где только начинается капитализм, и поэтому в России безусловно будет революция, но буржуазная, а не социалистическая. Это уже смотрится не так радикально, да и крестьян с рабочими таким не соблазнишь, так как это по сути служит оправданием всем тем несчастьям, которые происходят с ними. Это уже совсем не круто, поэтому народнические, а затем эсеровские настроения преобладали, так как народники обещали миновать капитализм и на основе крестьянских общин сразу прийти к социализму. Разумеется, это смотрелось более выигрышно, так как не нужно было проходить через все эти мучения.
И вот на фоне всего этого в 1898 году кое-как в Минске происходит первый съезд РСДРП. Всех его участников арестовывают, но дело начато — теперь на основе союза ряда кружков есть целый партийный бренд, через который можно продавать литературу. Да, главные конкуренты — народники, но ничего, прорвёмся. И уже в 1899 году Бернштейн выпускает своё «нечто». В России нет парламента, никакие партии не разрешены, то есть для российских социал-демократов в целом невозможно следовать германскому пути. Кроме того, поддерживать буржуазию и толкать её на революцию в реалиях России сложно. Ленин довольно рано это понял, а позже то же самое подтвердил и Макс Вебер, когда анализировал первую русскую революцию. При этом разговоры о парламенте при монархе, через который нужно проводить какие-то реформы, не выглядят радикально, и газеты, книжки, где написано такое, не примут интеллигенты, поэтому они уйдут к народникам.
Поэтому самым логичным решением было бы всячески нападать на подобный путь, чтобы показать свой радикализм. При этом нужна была партия людей, которые понимали тонкость этой идеологической игры и конечную цель. Поэтому чем дальше Ленин заходил в своей борьбе, тем более он перенимал черты народничества и создавал на основе синтеза марксизма и народнических идеалов свой большевизм, а позднее и коммунизм.
В Первую Мировую войну кризис в социалистическом движении обострился. Некоторые приняли участие в Циммервальдской инициативе о мире без аннексий и контрибуций, а другие поддерживали свои правительства, одобряя военные займы и прочие инициативы военного времени.
Случился коммунистический переворот в России, затем гражданская война, реформы и распространение коммунизма по всему миру за счёт различных групп. Борьба с ними со стороны правительств также усилилась. Так, к примеру, в Германии социал-демократы пережили раскол, но смогли занять лидирующие позиции после создания Веймарской республики. Тем не менее, эпоха интербеллума стала эпохой радикалов-этатистов, так как все старались подготовиться к будущей большой войне, и социал-демократы с их недодемократическими и недосоциалистическими идеями оказались совсем не к месту.
Всё изменилось с началом Холодной войны, когда в Западной Европе и в целом в зоне влияния США назвать себя коммунистом мог только безумный или человек на зарплате из Кремля. Тем не менее, Европа была разрушена, и социальные проблемы в ней были огромными. На этих проблемах могли играть коммунисты, и чтобы не дать им такую возможность, логично было усиливать тех, кто мог отнимать голоса у коммунистов, а заодно тех, кто хотя бы на словах поддерживал западную демократию, то есть социал-демократов.
Сами социал-демократы поняли, куда всё идёт, поэтому, разумеется, стали бороться против коммунистов, не забывая о критике либералов. Как водится, борьба меняет людей: если ранее социал-демократия опиралась на марксизм, то по мере обострения противостояния с коммунистами они всё более подвергали критике и самого Маркса, на которого столь неустанно ссылались коммунисты. Всё завершилось после распада СССР, когда был основан так называемый социал-демократический третий путь, который полностью отказался от Маркса.
Параллельно с этим производство оказалось почти полностью выведено из Европы, что способствовало уменьшению количества промышленного пролетариата и вынудило социал-демократов искать иные точки опоры. Так, для них такими опорами стали меньшинства, госслужащие и работники бюджетной сферы.
В текущем виде социал-демократия имеет два течения:
1. Правая социал-демократия — сторонники увеличения налогов в пользу инклюзивности общества и исправления неравенства. При этом даже самый заслуженный профессор политологии сейчас вряд ли сможет чётко объяснить, чем правая социал-демократия отличается от современного либерализма (то есть левого).
2. Левая социал-демократия — чаще всего они называются демократическими социалистами. Их особенность заключается в том, что они выступают за национализацию "господствующих высот". В случае России это нефтяная и газовая отрасли, которые позволяют государству больше влиять на экономику и выступать в защиту бедных трудяг и общества.
Также они не отказались от Маркса полностью и стараются опираться на его ранние работы, где Маркс выступал с более гуманистических позиций, а также ценят Розу Люксембург. Однако нет никакой самостоятельной демократическо-социалистической литературы или традиции, и некоторые даже не знают, как это нечто определить. На основе этого вполне логично, что демократические социалисты чаще всего просто являются фракцией внутри какой-то левой группы, но не более того.
На текущий момент можно сказать, что социал-демократы в Европе находятся в кризисе. Они не имеют самостоятельной повестки и чаще всего находятся в коалиции с кем-то. Единственные социал-демократы, которые имеют какой-то личный успех, — это социал-демократы из стран с сильной партийной социал-демократической традицией, прежде всего Германия и страны Скандинавии.
После краха СССР и начала либеральных реформ многие левые интеллигенты и аналитики стали говорить о супервозможности для российских социал-демократов не только появиться на свет, но и занять серьёзные позиции. Это объяснялось тем промежуточным положением, которое занимает социал-демократия между социализмом и диким капитализмом, от чего устали и куда не хотели возвращаться многие.
Тем не менее, социал-демократия в России не выстрелила, и многие ищут здесь персональные проблемы — мол, вот Горбачёв пытался создать свою социал-демократическую партию, но потерпел крах, а сам он ассоциировался с ужасным итогом Перестройки, поэтому разъединял социал-демократов. Кто-то более честен и говорит, что дело в привычке: коммунисты столько всегда говорили о социальном благе, что проще и логичнее казалось идти к ним, чем каким-то непонятным социал-демократам, которые говорили то же самое.
Правда заключается в том, что никакого шанса у социал-демократии в России и не было. 90-е годы стали серьёзным ударом для всех, и, как и в любое кризисное время, выжить могли лишь самые крайние политические позиции. В нашем случае это были демократы-либералы и коммунисты. Первые призывали к рынку и ориентации на США и Европу, а вторые — к более социальной экономике и собственному пути. Какие-то промежуточные позиции между этим казались простыми капризами и попыткой быть за всё хорошее против всего плохого, то есть простой инфантильной позицией в условиях жёсткого кризиса.
Социал-демократам не на что было опираться в плане традиции: к меньшевикам из-за уроков истории марксизм-ленинизма относились с насмешкой, а больше никого и не было. Все плюсы, которые социал-демократы могли назвать от своего строя, называли и коммунисты, и многие знали, что от коммунистов это звучит убедительнее — пусть с ними уже проходили, а сейчас они, может, даже и одумались, и точно будет лучше жить.
С левыми у социал-демократов в России не выходило. А с остальными ситуация ещё более сложная и не исправилась до сих пор. В России после распада СССР пропали сбережения, задерживали месяцами зарплаты в бюджетных организациях, произошёл дефолт — многие просто не доверяют государству. На этой основе строить социальное государство, которому нужно выделять большие деньги, чтобы потом что-то получить, никто не станет или будет делать это с очень большой осторожностью и лишь в малом объёме. Поэтому у социал-демократов нет шансов ни в одной итерации:
1. Правые — вынуждены идти на союз с левыми либералами, как это уже было в нашей истории — так появилась социал-демократическая фракция в «Яблоке«;
2. Левые — должны идти на союз с коммунистами.
Любой из представленных вариантов означает быть младшим партнёром в каком-то союзе. Создать отдельную партию, где бы уживались столь разные позиции, не получится — она будет выглядеть неубедительно.
